Fragile

      Хрупкий…       Се Лянь внимательно рассматривал лицо лежащего рядом человека.       Ну, если быть точнее, то совсем не человека, а демона. Который слыл самым коварным и опасным во всех трех мирах.       Но все это было не важно, потому что Се Лянь постоянно ловил себя на мысли о том, что он боится причинить Хуа Чену боль.       За сотни лет своего отшельничества Его Высочество наследный принц Сяньлэ позабыл, что такое страх, ему было не стыдно делать многие вещи. Он не ждал заботы, не искал чужого внимания. Ему было уютно и удобно практически везде, где он мог найти место для ночлега.       Эта память тела навечно вгрызлась в его плоть и кровь, и поэтому Се Лянь редко задумывался о том, что делает или говорит, когда дело касалось его собственной безопасности. Не то чтобы ему было все равно, он просто не видел разницы. Что толку кричать или просить, если итог один и тот же. Се Лянь давно принял это как данность и действовал по привычке.       Это не приносило удовольствия, но и не вызывало никаких внутренних терзаний. Се Лянь поступал, как удобно и как выгодно, даже если это разрушало его собственное тело. Он знал, что восстановление — просто вопрос времени, а именно времени у Се Ляня было предостаточно.       Но потом в его жизни появился хозяйственный паренек Сань Лан, который органично трансформировался в непревзойденного Собирателя Цветов под Кровавым дождем Хуа Чена. В итоге все образы, которые являл ему этот демон, слились в единый лик любимого человека.       В той пещере, когда были сорваны все маски и сказаны все слова, Се Лянь впервые осознал, каким уязвимым может быть Хуа Чен. Каким он может быть беззащитным и беспомощным в том, что касается его, Се Ляня, отношении. И еще то, что сам Се Лянь ни в коем случае не хочет видеть Сань Лана таким.       И тут началось самое сложное.       Се Лянь привык к тому, что выбить из колеи Непревзойденного Князя демонов Хуа Чена было практически невозможно, что любая задача решалась им мгновенно. С улыбкой на устах, в ореоле серебряных бабочек, укрывшись под своим красным зонтом, Хуа Чен шел к своей цели, не замечая препятствий. Он приветствовал опасность, радовался трудностям и был готов умереть за своего гэгэ.       И все это не отменяло мгновенной паники в том случае, если сам Се Лянь мог при этом пострадать, даже гипотетически.       Се Лянь, будучи богом войны, давно забывшем о том, что такое даже минимальная поддержка, поначалу недоумевал, удивлялся и отчаянно не знал, что с этим делать. Он совершенно не был готов к тому, что страх за его собственную персону будет волновать Хуа Чена больше, чем все остальное.       А потом Сань Лан на год исчез. Растворился, полностью отдав все духовные силы.       Делал он это, как всегда, без сожалений и колебаний. Даже ни секунды не сомневаясь в своей правоте и праве так поступать. В решимости отдать свою жизнь, свои плоть и кровь тому, кого когда-то выбрало сердце.       Год, который Се Лянь провел в ожидании чуда, тянулся для Его Высочества дольше, чем прошедшие восемьсот лет изгнания. Он тогда четко осознал разницу между временем, когда ждешь, и временем, когда ждать некого.       А еще то, что его Сань Лан очень уязвим. И уязвимость эта рождается из его, Се Ляня, поведения. Из его намертво въевшихся под кожу привычек.       Лицо Хуа Чена даже во сне всегда было немного хмурым, словно он и в царстве грез решал очередную сложную задачу.       Это тоже было одним из открытий — понимание, что улыбается Князь Демонов только ему. Во всех остальных случаях, даже наедине со своими снами, Сань Лан был мрачен и чрезвычайно собран. Словно за все восемьсот с лишним лет не имел больше ни одной, даже самой маленькой причины для радости.       Подобные мысли разрывали сердце Се Ляня, словно это он был виноват в том, что они так долго не могли найти друг друга.       Забывшись, Се Лянь непроизвольно погладил кончиками пальцев грубо сросшийся шрам. Сань Лан очень долго не хотел снимать повязку, хотя спать в ней было довольно неудобно. Се Ляню стоило огромных усилий уговорить Сань Лана довериться его чувствам.       Это было и обидно, и смешно — то, как Хуа Чен отчаянно избегал даже разговоров на тему своего потерянного глаза. Словно был до конца не уверен в том, что Се Лянь не передумает, когда увидит его без повязки. Се Лянь совершенно не видел ни одной причины для волнений. Он просто хотел сделать жизнь Хуа Чена немного удобней, пусть и в такой мелочи, как снять на ночь давящую на лицо деталь.       Но даже в этом тот проявлял плохо скрываемое беспокойство на грани паники. Се Лянь со временем научился определять этот момент: по игре теней на лице любимого, по горечи в глазах, по странным шуткам или резким замечаниям.       И по тому, каким беспомощным в такие моменты становился сам Сань Лан. Словно из него выпивали весь его безграничный запас духовной силы, а Князь Демонов становился бледной копией себя самого.       И Се Лянь делал выводы. Он начал тщательно следить за тем, что говорит или делает. Он научился предугадывать наступление очередного приступа беспокойства. И самое главное, Се Лянь был просто вынужден заново учиться проявлять к себе заботу.       Не из желания потешить свои ум или тело. Но чтобы хрупкие, словно сделанные из тончайшего стекла ручной работы, чувства Сань Лана не звенели тревожными звоночками. И чтобы не видеть беспомощного выражения в глазах своего Непревзойденного Князя.       Потому что когда тот был таким, сам Се Лянь становился гораздо уязвимее.