Тот другой мальчик, что живёт в моем теле

Знакомое ощущение смутной тревоги застигло меня в тот момент, когда надоедливая девчонка наставила на меня свою палочку. Мы все еще ехали в поезде, мой новый знакомый — рыжеволосый мальчик по имени Рон опасливо косился на усевшуюся рядом прилипалу, которой явно не терпелось перед нами похвастаться. — Я, — важно заявила она, — уже пробовала колдовать. И многие заклинания у меня прекрасно получались! Слова этой выскочки доверия у меня совсем не вызывали. В этом я с Роном был солидарен. Надо было выбить у нее из рук палочку, но вместо этого я только зажмурился и приготовился быть превращенным в жабу. Ну или в крысу, наподобие той жалкой бедолаги, что сидела в клетке у Рона на коленях. — Окулус репаро, — отчетливо произнесла девчонка. И в тот же миг я отключился. Я всегда приходил в себя в незнакомых местах. И я уже привык получать от Дурслей взбучку за то, чего не делал, и оправдываться за слова, которых не говорил. Это все Гарри. Гарри — тот мальчик, который занимает мое место, когда я отключаюсь. Когда я был маленький — то очень на него злился, а потом понял, что ему тоже здорово из-за меня достается, и злиться на него перестал. Мы вроде как с ним оба делим одно тело, и так было столько, сколько я себя помню. Тетя Петуния говорит, что у каждого человека есть душа. Так вот я думаю, что пока все души на небе спокойно ждали, когда им достанется маленькое младенческое тельце, мы с Гарри сильно поторопились и попали одновременно в тело одного мальчика. А как же еще это могло произойти? Так или иначе нам приходится уживаться, и привыкать каждый раз к новой обстановке. Итак, выпав из реальности в одном из вагонов Хогвартс-экспресса я открыл глаза, не зная где я, и сколько времени уже прошло. Это ведь большая удача, когда сразу удается сориентироваться. Обычно я стараюсь вести себя невозмутимо, но тут я не смог сдержать восхищенного вздоха. Я очутился в самом невероятном, самом огромном зале, который только можно себе представить. Он был намного больше церкви, в которую тетя Петуния иногда по воскресеньям водила нас с Дадли, больше даже чем холл на вокзале Кингс-кросс! Я сидел посреди этого зала на каком-то табурете, вместо растянутого джемпера Дадли на мне был надет тот самый нелепый балахон, который я вчера обнаружил в своем чемодане. На голове моей был нахлобучен большой головной убор наподобие шляпы, который все время норовил сползти на глаза. Стояла гробовая тишина, и я попытался осмотреться. Прямо передо мной в этом огромном зале стояли длинные столы со скамьями, а за ними сидели дети разных возрастов, одетые в такие же балахоны, что был на мне. Несколько таких же, как и я, первокурсников толпились в проходе между столами. И все они, как один, с ужасом и удивлением смотрели на меня, будто я и впрямь только что на их глазах превратился в какую-нибудь жабу. Всем своим телом от макушки до пяток я почувствовал, что во что-то здорово влип. — Простите, дорогая Шляпа, — раздался за моей спиной глубокий, но несколько смущенный голос. — Не могли бы вы повторить для нас всех свой эээ… вердикт? Я невольно обернулся, чтобы увидеть, кто это говорит. Голос принадлежал почтенному старцу в лиловом расшитом звездами балахоне. Позади него я увидел еще один стол, за которым сидели разряженные взрослые. Один из них, высокий, носатый человек, одетый, как гробовщик, во все черное, даже привстал. Он был похож на ворону и стоял, схватившись за сердце и скалясь так, будто у него страшно болели зубы. Почему-то его вид еще больше уверил меня в том, что влип я в этот раз очень сильно и любая трепка от Вернона Дурсля окажется мне по сравнению с этим — детским лепетом. Впрочем, посокрушаться по этому поводу я не успел. Шляпа на моей голове вдруг зашевелилась как живая. На всякий случай я замер. А потом, к ужасу моему, прямо над головой раздался скрипучий старушечий голос: — Я сказала, и Гриффиндор, и Слизерин. И больше повторять не намерена. По столам незамедлительно пронесся невнятный ропот, а я тут уже больше не выдержал и сорвал с головы эту странную шляпу. Со мной, конечно, всю жизнь происходят какие-то странности, но это уже выходит, как говорит дядя Вернон, за все рамки! Черт возьми это же говорящая шапка! Я вскочил с табурета. Сброшенная на пол шляпа была похожа на те, что обычно надевают на Хэллоуин. Она вновь зашевелилась и разверзла скрывающийся в складках рот. Вовсе необязательно было меня так швырять, юноша, — произнесла она оскорбленно. Меня затошнило. — Что ж, — тихо но властно заговорил старец, — с этим удивительным решением, думаю, мы разберемся позже. Гарри, — обратился он ко мне, — сейчас ты можешь сам выбрать стол, за который сядешь. Гриффиндор, — он указал на стол под алыми знаменами, — или Слизерин, — тут я готов был поклясться, что показывая на второй стол, рука его дрогнула. Я кивнул. Над вторым столом висели зеленые знамена с изображением не то длинной ящерицы, не то короткой змеи. И до него было ближе, поэтому туда я и пошел. В зале тут же поднялся гул. Мне не привыкать, к тому что меня все обсуждают. Мы с Гарри странные и так было во всех, школах, в которые меня отправляли Дурсли. Так почему в этой школе волшебства все должно быть иначе? Обнаружив свободное место, я перелез через скамью и уселся, игнорируя тот факт, что сидящие рядом вдруг отшатнулись. Только сидевший напротив светловолосый мальчишка, которого я, кажется, видел в поезде, неожиданно для всех, и вероятно, для самого себя протянул мне свою дрожащую руку. — Я Малфой, — пролепетал он пересохшими губами, — Драко Малфой. Я пожал его теплую и влажную ладошку, и чуть было не представился Томом. Дурсли всегда настаивали на том, что меня не могут звать иначе, чем Гарри. — Я Гарри, — ответил я, и в образовавшейся тишине мой голос звучал как гонг, — Меня зовут Гарри Поттер. И я готов был поклясться, что слышал в тот момент как заскрипели зубы носатого «гробовщика». Кажется, ему я особенно не понравился. Так я и оказался в Хогвартсе. Но давайте я расскажу все с самого начала.