Спи спокойно

***

      Чжунли для Эмбер — родительская фигура, возможно, замена ушедшего из её жизни деда, по которому она так тоскует по сей день. Чжунли для Эмбер — советник, наставник, надёжный щит, укрывающий её в самые ответственные, тяжёлые моменты: когда Судьба издевательски смеётся и подкидывает ей очередных врагов, нападающих с тыла; когда снова какой-то слишком мощный, слишком непосильный для неё монстр швыряет гигантские элементальные атаки, от которых невозможно увернуться. Когда в очередной раз ей становится тяжело натягивать улыбку и делать вид, что всё в порядке; когда уже иссякают силы вести за собой отряд. Она знает, она видит, что о ней заботятся: и обеспокоенные взгляды Беннета, и его попытки всячески ей угодить — предложенные подгоревшие яичницы для восполнения энергии, смятые бутылки воды, потрепанные бинты на её руке и жгучие мази на каждой ране. Она видит, и поэтому треплет его по голове, ерошит волосы небольшой ладонью, благодарит, подмечая на щеках мальчишки смущенный румянец — очаровательно.       Она замечает и то, как Дилюк огорченно ворчит, стоит ей в очередной раз влезть в потасовку — и всё равно лишь молча помогает, заставляя всю округу в два раза больше полыхать огнём. Замечает, и поэтому говорит ему, как он на самом деле добр и важен, как безмерно заботлив, в надежде, что это поможет ему видеть себя в более позитивном свете. Ей очень хочется чем-то ему помочь, но она не знает как: для устранения проблемы требуется знать, с чем ты имеешь дело — но Дилюк упрям, несколько горд и молчалив. В любом случае, Эмбер, кажется, видит прогресс: он почти смеётся, почти улыбается, почти походит на живого человека — для себя, конечно. И это не может её не радовать.       А Чжунли… Он очень стойкий, словно бы защищённый тысячелетней мудростью, собранной с многовековых, древних свитков, учений, писаний. Он сам как одно большое писание; покрытый различными глубокомысленными текстами старый пергамент — миллионы умных слов, бесконечность обширных знаний в разных областях. Интеллект и вечное спокойствие. С ним Эмбер поистине чувствует себя в безопасности. При нём она не должна быть сильным лидером с бесконечным запасом энергии и оптимизма — его не нужно спасать, он не нуждается в помощи. Чжунли уже полностью сформировавшийся и опытный, явно переживший многое. Мало что способно вывести его из колеи.       Иногда, но только самую малость, рядом с ним Эмбер может позволить себе усталость и лёгкую дрожь изможденных, покрытых мозолями рук.       Прямо как сейчас.       Чжунли проводит ладонью по её волосам, и она расслабленно, слегка жадно ластится к его прикосновениям, ближе прижимается к его боку. Ей стыдно, но намного больше — приятно, так что она старается игнорировать здравый смысл и свои предательски краснеющие щёки.       — Полагаю, ты и впрямь устала. Ступай, тебе стоит набраться сил. Завтра нам вновь выдвигаться к рассвету, — его глубокий голос ласкает слух, и она клянётся, что почти готова под него заснуть. Но, как настоящая маленькая девочка, которой она когда-то очень давно была, Эмбер упрямится, мотает головой, дуется. Капризничает.       С Чжунли ей как будто бы снова десять, и она всё ещё может слушать дедушкины рассказы перед сном, чувствовать его тёплые прикосновения, сидеть на его коленях, пока он разговаривает о чём-то своём — взрослом, непонятном, тяжёлом для её детского мозга, — с кем-то из других таких же серьёзных, матёрых людей по работе. Порой от этого чересчур родного, почти позабытого чувства ей хочется плакать.       Чжунли мягко цокает, опускает голову чуть ниже, и — она уверена — усмехается.       — Непослушное дитя.       Эмбер даже не хочется спорить. Она уже засыпает, её разум проваливается в какие-то малоизвестные ей места, Вселенные, миры: в каком-то она слышит неизвестную ей, печальную, любовную песнь юной девы, в другом — разрывающие воздух стрелы, громкий, побуждающий к победе марш. Когда она окончательно закрывает глаза, проваливаясь дальше, в большие глубины сознания, то слышит истошный ведьминский крик, чует запах гари, горящей человеческой плоти. Она ворочается, почти плачет, дрожит, ещё немного — и скоро совсем лишится сна. Однако её лба касается широкая, шершавая, сухая ладонь, а после — мягкие губы.       — Тише. Дьяволы прошлого не тронут тебя, пока я здесь. Спи спокойно, баобэй.       Чужой полушёпот раздаётся в голове нежной, успокаивающей мелодией; колыбелью. Крики стихают, гарь и адское пламя сменяются свежим мондштадтским воздухом и ароматом еды из «Хорошего охотника».       Спустя долгие месяцы скитаний она наконец чувствует себя дома.       Дьяволы минувшего и впрямь больше не тяготят её до самого восхода Солнца. Впервые за длительное время она наконец в самом деле спит спокойно.