Лучший друг

Годжо Сатору лучший друг Гето. Годжо Сатору лучший друг Гето восемь лет назад. Гето всегда думал, что первым уйдёт Годжо. Кажется, что он такой — непостоянный. Взбалмошный. Безрассудный. О таких говорят — без царя в голове. Не знаешь, что у него на уме и когда ему приестся, надоест. Не знаешь, когда он решит поставить точку — всё, дальше я сам по себе. Гето всегда думал, что Годжо будет тем, кто оставит всё, как есть. И уйдёт. И вот — они чужие люди. А Сатору уже который год как стал самому себе лучшим другом. *** Сатору возвращается домой. И всё как обычно — тёмный коридор, гудящая (читать как давящая) тишина, холодный пол, большие окна. Пустые, серые. Безликие. Такие, какие обычно бывают в огромных студиях отпетых холостяков. Такие, какие не бывают у простых учителей — если бы кто-нибудь узнал, обсуждений за спиной было бы не избежать. Хотя все и так догадываются, что Годжо тратит столько, сколько обычные учителя потратить просто не могут себе позволить. Годжо нравится этот интерес в чужих глазах. В нём угадывается зависть — это занимательно. Сатору стаскивает очки пальцем и небрежно отбрасывает на софу, входя в комнату с панорамными окнами. Пустыми, серыми. Безликими. Но Сатору всё равно. Сатору давно не пятнадцать, и он не девчонка, чтобы его могли опустошить безликие окна. Это слишком просто. Буквально невозможно. Но вот что запросто может опустошить его, размазать по стенке, скрутить внутренности и вырвать их с корнями — уведомление на телефоне, входящее сообщение. Всего одно. Короткое. Но, правда, — убивающее. Как будто внутри него рубильник, который с силой дёргают вниз — и он летит. Туда. Прямо вниз. В пропасть. В грёбаную темноту. Годжо не боится темноты. Но упрямо пытается ухватиться за что-нибудь светлое и тёплое, чтобы падать было не так больно. Потому что упасть придётся. Абсолютно точно он упадёт. Ударится башкой об асфальт и расшибёт свой череп так, что белые-белые волосы окрасятся в чёрно-красный. Яркий, насыщенный. Въедливый. Что-нибудь светлое и тёплое — странно — пахнет морской солью, солнцем и мягким, спокойным прикосновением. Сугуровским. Годжо прошибает электрическим разрядом — по ощущениям. В реале — пробирает дрожью, как от холода. Но на улице май, немного дождливый и сырой, но уже тёплый. Очень тёплый, но руки, оголённые по локоть, едва заметно покрываются крошечными мурашками. Озноб. Как будто лихорадит — вот такие ощущения у Годжо, когда он опять (опять и опять) смотрит на выедающий глаза дисплей мобильного. С двумя словами. Два слова — неужели так мало нужно, чтобы Годжо впал в самый настоящий ступор? Неужели нужно так мало, чтобы Годжо впал в стрёмную вереницу — два слова, а потом светлое и тёплое. По кругу. Опять — запах морской солёной воды, солнце на холодной коже и сугуровское прикосновение. Присутствие. Светлое и тёплое обволакивает, гладит по спине, очерчивает позвонки, зарывается в растрёпанные белые-белые волосы на затылке и расслабляет. Светлое и тёплое такое родное и нужное. Необходимое. Ни капли не забытое. Наоборот — вызубренное до истомы, въевшееся под кожу, всаженное в синие вены. Безвозвратно запомнившееся. Оно там навсегда. Гето Сугуру в нём навсегда. Гето Сугуру — его лучший друг. *** Сёко говорит: не ломайся, сходите, выпейте. Сёко затягивается сигаретой поглубже, прогоняет в голове воспоминания о кинувшем их — не только Годжо, но Годжо всё же больше — ублюдке. Думает о том, как было плохо Сатору: он, конечно, не говорил. Точнее, не сказал бы, но вот беда — Годжо не умеет пить. А Сёко умеет. Именно поэтому, только поэтому, она точно знает, как плохо было этому придурку. Но всё равно добавляет: встреться с ним. Добавляет так, не отговаривает, потому что понимает, что Сатору будет ещё хуже. Или как минимум также плохо. Она понимает это в тот момент, когда Годжо советуется с ней. Хоть и в своей манере, как бы невзначай. И как бы вообще плевать он хотел с высокой колокольни на её мнение, но вот… Сёко, а, Сёко, как думаешь? Сёко думает: я заебалась и мне похуй. Но Сёко хороша подруга, на самом деле, поэтому предлагает ему закурить, он отказывается (сильно сомневаясь, и это уже клиника в его случае), и только тогда она на полном серьёзе говорит: иди, выпей с этим ублюдком. А потом Годжо закуривает. Плечом к плечу с Сёко. Сидя на лестнице. И смотрит куда-то мимо, очень далеко. С усмешкой на красивом лице. Иери только удивляется, насколько позволяет её флегматичность, какие же они разные — длинноволосый брюнет Гето и регулярно стриженный белобрысый Годжо. И оба красивы. Тц. Скоты. *** Годжо ждал его так долго, что уже перестал. Правда, ждал. Ждал что угодно. Хоть что-нибудь. Визит, звонок, сообщение. Сраное сообщение. Хотя бы сраное сообщение. Годжо не отказался бы получить от Гето хоть что-нибудь спустя долгое время. Самую малость его внимания — и это так бесило, раздражало, выводило из себя. Эта односторонняя потребность. Так сильно, что Годжо однажды перестал. *** Гето не изменился ни капли. Такая же бледная кожа, длинные чёрные волосы, широкие плечи. И улыбка. Мягкая, спокойная. Годжо бесится. Глубоко внутри. Бесится, когда смотрит на крепкую шею, обтянутую горлом чёрной водолазки, широкие плечи, узкие бёдра и приветствующий взмах руки у входа в Богом забытый, но когда-то любимый бар. Когда-то любимый — около восьми лет назад, когда всё было по-другому. Когда дружба была крепче семьи. Когда приятно терзало чувство, будто они вдвоём против целого мира стоят и выстоят. Досадно — жизнь учит нас забывать своих друзей. Забавно — у Годжо теперь ни семьи, ни дружбы. У Годжо теперь никого (кроме себя самого. Ну, и, может быть, иногда, только иногда Сёко). И бар этот ветхий был бы самым точным, настоящим символом забытых чувств между строк на бумаге, если бы о них двоих писали рассказ. Сатору не доставляет удовольствия улыбаться. Делать вид, что всё в порядке. Но он улыбается буквально каждую секунду пребывания рядом с Гето. Приятным и родным. Даже после всего — да, приятным и родным. Даже после всего неебически хорошо чувствовать тепло от него и подставлять уши под голос. Больно и хорошо так, что хочется сдохнуть. Вымереть нахуй. И говорить с Сугуру также просто и легко. Практически непринуждённо, если бы не давление в башке. Сатору ведёт взглядом под тёмными очками, находит руку с совсем не аристократически короткими, но крепкими пальцами — в противовес его. Находит безымянный палец. На нём, под тусклым светом лампы вдоль барной стойки, блестит магнитом кольцо. У Сатору дёргается кадык, вместе с ним и уголки губ. Гето узнаёт это выражение лица. Всё ещё узнаёт. Спустя восемь лет он может видеть лицо Сатору и различать его эмоции. Даже фальшивые. Особенно фальшивые. — Я помолвлен. Наждачкой по горлу. Горячностью по лёгким. Водой по оголённым проводам. Выстрелом в лоб. Ударом по лицу. Звонким, хлёстким, не отрезвляющим. Убивающим. Годжо вспоминает, как ждал его звонка. Ублюдское с днём рождения, Сатору. Как ты, Сатору? Ты вообще там жив, Сатору? Ты сука там вообще, блять, ещё жив, блядский Сатору? Да? Нет? Знаешь, плевать. Сдох ты или жив — плевать. Но вот пройдёт восемь лет, и ты получишь своё «как дела?». Как будто последнее сообщение было отправлено не позднее, чем сутки назад. Как будто ваш диалог вообще есть. Как будто вы общаетесь. Как будто ты всё ещё лучший друг. Как будто ты, Сатору, всё ещё лучший друг Сугуру. Годжо не теряет самообладание назло Гето, как будто тот только этого и ждёт. Он всё ещё улыбается прежней улыбкой, как будто не хочет раскурочить себе рёбра и с гневом вырвать то, что под ними долбится и пережимает трахею долгие восемь лет. Как будто восемь лет там не копилась обида. Никаких обид — как у лучших друзей. Годжо улыбается прежней улыбкой. — Когда свадьба? — Летом. В июле. В июле. Годжо смотрит: помнишь, как мы с тобой вдвоём ездили на море? В июле. В ёбаном июле. Годжо кивает, отворачивается. Взгляд размывается, когда он смотрит сквозь стену через тёмную призму. Рука сама опрокидывает остатки виски и указывает бармену. Ещё. Годжо не умеет пить. Годжо уже знает: сегодня он нажрётся. — И где моё приглашение? — усмехается он. Гето чувствует яд в словах. Не безобидную дружескую насмешку — яд. Чувствует правильно. Его должно это напрячь — то, что он чувствует. Но это также, всё ещё: он чувствует Годжо, поэтому Гето растягивает губы в мягкой улыбке. Сатору цепляет её взглядом и закатывает глаза под очками. Зубы скрипят. Эта его блядская улыбка. Мягкая, спокойная. Годжо думает: ты помнишь, как обещал звать меня на выходные? Писать? Помнишь, как мы дотемна вместе гуляли? На море как ездили, помнишь? Помнишь, думает Годжо, как ты сказал, что наша дружба крепче семьи? А как забыл обо мне, помнишь? Ты помнишь? В голове только злое, громкое, рычащее: ты помнишь меня? О моём существовании? Такое, что хочется разъебать стакан в руке, выжрать всю барную стойку. Такое, что хочется нажраться так сильно, чтобы не быть в себе день-два-три. Неделю. Исчезнуть. Раствориться. Чтобы и мне тебя не помнить. Это несправедливо. Несправедливо. — Мне нужно отойти, — улыбается Годжо и сразу же поднимается с места, идя в уборную по памяти. Не даёт возможности для вежливого «ты в порядке?». Годжо сходу думает: нет, я не в порядке. И это не твоё, сука, дело. Годжо сбегает, и ему всё равно. Если это поможет — всё равно. Годжо снимает очки, кладёт на край раковины и включает воду, чтобы под слабым напором намочить ладони, просунуть между волос и взглянуть на сухое лицо. Изнутри кровоточит и болит. Снаружи всё та же полуулыбка на лице. Если тебе обидно, надо улыбаться. Если ты испытываешь стресс, надо улыбаться. Если хочется плакать, надо улыбаться. Если ты зол, надо улыбаться. Надо улыбаться — глупое тело воспринимает улыбку как сигнал, что всё хорошо, и тогда тебе становится легче. Годжо очень устал улыбаться. До боли в мышцах на лице. Жить одной эмоцией сложно. И эта улыбка теряется, когда он видит в отражении Гето. Теряется улыбка, но не сам Сатору. Возможно, только возможно, глубоко внутри ему бы очень хотелось, чтобы за ним пошли. Но теперь, когда это случилось, он понимает, что это — глупо. А потом, когда Сугуру целует его, понимает, что это — неправильно. И это — больно. Невыносимо больно. Отвечать, рьяно и пьяно, Сугуру на поцелуй оказалось ещё больнее, чем не видеть его несколько лет. Больнее, чем вспоминать тёплое июльское солнце и плечо под боком, соль на кончике носа и живот к животу. И там же — сугуровское прикосновение. Нет, целоваться с Сугуру больнее. Практически также, как получить от него сообщение. Как будто это — очередной удар. И всё это в целом — безжалостное нападение. Сатору только не понимает: зачем и почему? Зачем так с ним? Почему именно так и никак иначе? А Сугуру всё бьёт, и бьёт, и бьёт. Сообщением в грудную клетку, туда же — встречей; мягкой, спокойной улыбкой; помолвкой; губами по губам. Без остановки. Одним за другим выкорчёвывает что-то из груди. А у Годжо там ничего не осталось. По сути, совсем ничего. Кровавые ошмётки, бесполезные и никому, даже ему самому, ненужные. Они твои, Гето, забирай. Они из-за тебя и для тебя. Всегда были, есть и будут. Поцелуй Гето — кислотой в глотку, в желудок. До тепла, горения, разложения внутри. Поцелуй Гето — взрывом в лёгких. До треска рёбер и хриплого, сдавленного, беспомощного дыхания — и такого опрометчивого, как в горящем доме. Только вздохни — и чадный газ приклеится к клеткам. Вопьётся в тело и не отпустит, разве что убьёт. И этот поцелуй он такой же — убивает быстро, больно. Этот поцелуй с таким же головокружением и рваными вздохами. Губы Гето остаются вермутом на языке. Горьким, липким, травяным. И давят сильно, и сминают сильно саторовские губы. Так сильно-сильно, что хочется ещё. Руки Гето остаются ожогами везде — на стройной шее, на затылке в растрёпанных волосах, на вытянутой дугой спине, на напряжённой пояснице. Руки дотрагиваются вскользь, переминают его — лучшего друга Сугуру — кожу и ласкают, гладят крапивой. У Годжо в голове всё ещё — сообщение Сугуру, болезненная обида, новость о помолвке, химозный на вкус вермут и где-то далеко, как свет в блядском туннеле, — июль. И Годжо голову не теряет. Тянет Гето на себя, впивается в него всё крепче, но голову — нет, не теряет. Годжо осознанно разрешает чадному газу заполонить лёгкие и пуститься по крови. Годжо думает: ещё немного. На больше, чем «немного» его и не хватит — такая ярость в нём кипит. За восемь лет, за всратое сообщение (не звонок, а сообщение), за долбаный поцелуй, за дружбу. Ярость за всё — за то, что он, Сугуру, родился и испортил ему, Сатору, жизнь. Вот так, появился на свет и привязал к себе, а потом оставил ни с чем, оставив себе всё: всё, что было у Годжо — то есть его самого. Потому что Годжо нет. Годжо устал и заебался чего-то ждать. И от восьми лет он тоже устал. Поэтому Годжо не выдерживает, толкает от себя Гето, соскальзывая, ударяясь взглядом об палец, сдавленный кольцом. Вздыхает, качает головой, скомкано улыбается. И не прячет ясные глаза в пол. Смотрит прямо, как будто в попытке что-то доказать самому себе — что может выдержать ещё немного боли. Этот продолжительный взгляд ему почему-то важен. Этот продолжительный взгляд — подведённая черта. В их нормальном человеческом, мать его, мире это неправильно — целовать лучшего друга, тем более, когда сам ты помолвлен. Тем более, когда ты оставил его одного на несколько лет. Почти десяток. — Ты, блять… — выдыхает. — Ты такой мудак. — Да, — Гето кивает, — я знаю. Знаю. Годжо тоже кивает. Поднимает взгляд, уводит тот на очки с чёрными стёклами. Думает: ни черта ты не знаешь, иначе не поступил бы так со своей (ощущается оскоминой на зубах) девушкой. Иначе не поступил бы так со мной. А ещё думает: это было отвратильной идеей — встречаться с Сугуру сегодня. Вообще ворошить это снова. Он мог бы, может быть, и должен бы узнать, почему так случилось, что произошло тогда, восемь лет назад, что закончилось вот так — дурацким поцелуем в туалете бара. Но в этом, действительно, нет никакого смысла. Чтобы ни ответил Гето, ничего уже не изменится. И почему Сугуру внезапно не вспомнил о нём — тоже. Какая бы причина ни была, в ней уже нет смысла. — Я думаю, тебе надо идти, — Годжо сдерживается, чтобы не добавить: к своей девушке. Тебе надо идти к своей девушке. Не стоять тут со мной. Но Годжо, оказывается, всё ещё, до сих пор, лучший друг Гето, поэтому прикусывает язык и прячет глаза под очками, сглатывает жидкость, ставшую комом в горле. — Но мы могли бы повторить. Только без… — Гето обводит Годжо взглядом и замолкает, чтобы не сказать лишнего. — Просто выпить. По-нормальному. Выпить. По-нормальному. Да. Годжо кивает, заведомо зная, что это последняя их встреча. Годжо кивает с этой мыслью, потому что понимает: Сугуру всё ещё его лучший друг.