снежная вишня

держа фотографию в руке, он думал, что привык. ко всему, что происходило вокруг него в течение этих бесконечных двух лет: к смене обстановки, власти, иных уполномоченных лиц, он также думал, что сумел за это время привыкнуть и к смене коллектива. в итоге он проводил пальцами по раме, очерчивая контуры чужих лиц под толстым стеклом, и пытался, вероятно, даже не привыкнуть, а напросто смириться. тэтте думал о них каждый день, когда взгляд его случайно падал на застывшие глаза, что наблюдали за ним из-под стекла. они снились ему, поэтому со временем он перестал нормально спать, забыл, когда в последний раз засыпал больше, чем на полчаса. с тех событий прошло два года; эти два года для тэтте тянулись так же долго, как тянулись бы двести лет. у него нет семьи. потому что его семья давно умерла. у тэтте более нет никого, кого он мог бы назвать близкими людьми. потому что все близкие люди, которых он когда-либо знал, покинули его, оставив совершенно одного. тэтте хотел бы уйти из правительства, ибо не держит его здесь ныне ничего; он отложил в сторону клинок, который чтил как священную реликвию, и не притрагивался к нему с последнего застрявшего в голове события. на клинке всё ещё осталась кровь, и эта кровь каждый раз напоминает тэтте о том, чего он когда-то лишился. убивать, ломать чужие жизни — будь это преступник или нет — надоело; суэхиро тэтте перестал верить в то, что этим несет в мир справедливость. справедливости больше нет. суэхиро тэтте отказался от нее, когда остался единственным членом легендарного отряда «ищейки», название которого стало лишь уродливым клеймом из-за его бывшего командира. должно быть, это безумие. тэтте честно пытался уйти, пытался всё бросить, не желая больше возвращаться; частичкой разума он осознавал, что поступает таким образом эгоистично и сомнительно, к ужасу собственному — он понимал, что этот поступок был бы схож с поступком того, кто из правительства ушел когда-то до него. одолевали ли того человека те же мысли, что и тэтте? и чувствовал ли он двоякость этого решения, словно после его принятия жизнь не стала бы никогда прежней, такой, какой он ее помнил? тэтте некуда было идти, и его место существовало только в армии, даже если сама армия давно уже не существовала в нём. он здесь только потому, что помнит всё старое, всё, что связывало его когда-то с теми, кто больше не с ним. тэтте не притрагивается к своему клинку два года; на клинке по-прежнему темнеет кровь, столько лет с лезвия не смываемая, — тэтте не может заставить себя отмыть её. тэтте должен помнить, что он сделал, даже если это причиняет ему невыносимую боль. на кровавом лезвии первого клинка суэхиро тэтте, который он получил от командира, сохранились воспоминания заместительницы командующего, её крики и слёзы, её безумие, страх, отчаяние; всё то, что было в её широко раскрытых от осознания в тот миг глазах. тэтте помнит этот пробирающий до ужаса взгляд. тэтте отчетливо помнит, с какой ненавистью те глаза смотрели на него, как после гнев сменился на облегчение, но даже так он до сих пор не понимает, почему одними губами заместительница командующего спрашивала у него, за что. за что он вонзил свой клинок в её страдающее от горя сердце? тэтте казалось это таким очевидным тогда, однако сейчас он, метаясь в сомнениях, полагает, что мог поступить совершенно иначе. оокура тэруко не была его наставником, никогда его не обучала и значила для него ровно столько же, сколько для подчиненного значит его начальник. но тэтте знал: ступившего на путь зла, мести и несправедливости наставника ученик должен убить, избавив от позора. будучи самураем, происходящим из знатного рода, в котором никто не признавал его как обыкновенного человека, тэтте следовал придуманным законам; в этом законе: ученик останавливает учителя, и это большая честь для павшего самурая. и была ли оокура тэруко настолько значимой, раз заслужила стать убиенной? он называл её семпаем про себя, вслух говоря иное. он считал её невероятной и сильной, обладающей могучей духовной силой, для него оокура тэруко пусть и значила ровно столько же, сколько начальник значит для подчиненного, но всё равно была великим примером. тэтте не мог позволить этому стальному стержню погаснуть в вечных скитаниях во тьме. он понимал: она не была ему наставником. оокура тэруко смотрела на него так же, как смотрела на всех остальных: с укором, полушутливым гневом, раздражением, пониманием и — немного — ласковой заботой, как старшая сестра, хотя никогда ею на самом деле не была. оокура тэруко вела себя как ребенок, просясь на руки; оокура тэруко, в противовес, била его по лопаткам тяжелым деревянным мечом и говорила, много говорила: «ты, тэтте, слабак. и чем ты столько лет занимался, раз не можешь даже опрокинуть меня?» она была права. суэхиро тэтте слабак. суэхиро тэтте всегда был ужасным учеником. что тогда, что сейчас — его пожирает мучительное чувство сомнений, но он знает, что не должен ощущать чего-то подобного. его эмоции давно сгорели, его эмоций никогда и вовсе не существовало, он ведь солдатская кукла, лишенная обыкновенной радости, какую люди получают от жизни. пусть отец и не говорил ему никогда, что старший брат намного лучше, чем он, но тэтте всегда знал: это так; мать не обращала на него внимания, вечно занятая младшей дочерью; старшие сестры смотрели на него, поджав губы, с презрением, потому как тэтте в семье единственный обладатель способности. способности, которой можно убивать людей. его первый наставник давал тэтте задания, с которыми тот не справлялся. его второй наставник научил его ценить жизнь, познакомил с двумя замечательными детьми, которых спас, и тэтте с горечью вечно думал, почему эти дети — не он, почему тогда его спас совершенно другой человек. было бы лучше, останься он там, в детективном агентстве, вместе с ранпо и йосано? было бы проще, не пойди он в тот злосчастный грозовой день с фукучи, испугавшись кары «бога войны»? да, оокура тэруко не была его наставником. но она опозорена точно так же, как все те, кто обучал тэтте когда-то; бедному ученику не остается иного выбора, кроме как избавить своего учителя от мучительного существования, запятнанного грехом. конечно, заместительница командира этого не знала. конечно, она бы не простила тэтте за то, что он сделал, если бы осталась жива. но оокура тэруко мертва, а ее убийца — суэхиро тэтте — лишь печально гладит пальцами фотографию в раме. её глаза были полны отчаяния. красивые, алые глаза — и полны такого сильного отчаяния, какое испытывает только кролик перед волком; считала ли оокура тэруко его тогда напавшим на неё оголодавшим зверем, лишенным человечности? что она видела, смотря на него, возносящего над ней клинок? человека, которого когда-то знала как своего подчиненного? солдата, убившего несколько сотен сирых и убогих? или уставшего, вмиг обездоленного щенка, потерявшего драгоценную мать? тэтте знал, что поступает правильно: оокура тэруко оступилась, когда пошла вслед за командиром, предав всё то, во что когда-то верила; предав те честь, справедливость и достоинство, которые тэтте перенял у неё. она была выдающимся человеком, но тэтте слишком поздно осознал, что вся её справедливость строилась лишь на слепой преданности тому, кто не предан был ей. тэтте следил за тэруко с немым восторгом, и ходящий с ним некогда хвостиком дзено лишь раздраженно хмыкал и вздыхал: он знал всё с самого начала, и восхищение заместительницей казалось ему отчего-то весьма нелепым. будто превозносить лицемера только потому, что он кажется хорошим. всё это было весьма фальшивым; тэтте сражался с ней бок о бок на войне, находился рядом с ней, но в то же время позади, на сражениях, в тренировочном пункте повторял когда-то свои детские травмы: оокура тэруко опрокидывала его раз за разом точно так же, как первый наставник когда-то в маленьком додзё. тэтте ударялся головой и думал, что это отчего-то кажется ему донельзя знакомым. ему хотелось думать, что оокура тэруко была чем-то большим, чем просто заместительницей командира, слепая вера в которого её погубила. ему было бы намного проще продолжать верить в то, что она — самая благоразумная душа отряда, а не статуетка, которую можно разбить, а можно оставить пылиться на полке. тэтте сжимает ладони в кулаки. там, на блеклой фотографии, их ровно пятеро: улыбающийся командир фукучи оути, держащий за ноги сидящую на его плечах оокуру тэруко, стоящий неловко позади тачихара мичидзо, сам тэтте с бесстрастным выражением лица, распознать которое на самом деле не удастся, и он — дзено сайгику, хмурящийся от солнца. сейчас улыбка командира кажется наигранной, ненастоящей, лицемерной, а счастье тэруко — эфемерным, нелепым, точно таким же лицемерным, и в этом они, командир и заместительница, бесконечно похожи. только у дзено эмоции всегда были настоящими, только дзено не прикрывался маской того, кем не являлся, и тэтте досадно, ибо он понял это слишком поздно. весь их отряд был построен на лицемерии, глупости и наивности: оокура тэруко — преданная до приторности дворняжка, готовая и в огонь, и в воду броситься за тем, кто это ценит только на словах; тачихара мичидзо — потерявшийся в самом себе малец, и не поймешь — то ли предатель, как все, то ли попросту мстительный ребенок, не наученный счастью и тому, как нужно жить; дзено сайгику — самоуверенный человек, слепой, но в то же время зрячий, замечающий и всё, и ничего, не лицемер и не святой; командир — недостойный произношения полного имени его — самый настоящий обманщик, не терпящий предательств, в то время как сам предает всех близких людей. тэтте... не вписывался. этот отряд был его домом только потому, что он всегда знал, что туда можно вернуться, несмотря ни на что; всё потому, что отряд был садом, в котором цвели прекрасные сладкие вишни. он был глуп, слишком доверчив. брошенным клинком он, возлагая надежды, вершил правосудие, творил справедливость, но это было неправильно. вероятно, в нынешние годы тэтте и вправду чересчур похож на фукудзаву юкичи — только у тэтте никогда не найдется храбрости уйти из правительства так же, как это сделал наставник. ведь кто он будет таков без приказов? это их объединяло. приказы. оокура тэруко пошла за командиром, даже зная, кто он на самом деле, потому что это было данное ею когда-то обещание, и она наивно полагала, что от невзаимной преданности и почитания будет какой-либо толк. но она предатель — предатель справедливости. она была слепой, глухой, абсолютной немой, глупой; суэхиро тэтте вонзил свой клинок ей в грудь, и последнее видение тэруко перед смертью — лишь искаженное в извинении и горести лицо её бывшего подчиненного. ибо тэтте действительно сожалел, но не мог ни заплакать, ни выстрадать свою агонию. всё-таки он самурай. а у самураев не принято проявлять эмоции. когда тэтте нашел оторванную серьгу дзено в пустынных, кладбищенских коридорах аэропорта, он был растерян. так сложно поверить в смерть своего напарника, который бахвалился своей — практически — неуязвимостью, невероятным умом и невозможностью глупо умереть. на золотой серьге застыла кровь, спутанные красные волосинки померкли, и тэтте поначалу подумал, что сломался, увидев своё отражение в украшении. он смотрел долго на предмет в руках, потому что никак не мог принять очевидного. напарник ненавидел его, но никогда рьяно этого не доказывал, не опровергал также и своего понимания; просто дзено знал, что тэтте другой, совершенно не такой человек, каких он привык встречать на улицах, в пыточной и допросной. тэтте отличался от всех тех, кого дзено довелось переломать на войне. и это сайгику нервировало, раздражало: необъяснимая тяга узнать, почему тэтте такой, какой есть, шла вразрез с желанием придушить того во сне. дзено презирал всё то, чего не понимал. из непонимания, как покорить и подчинить, рождался страх, из страха — отчаяние, из отчаяния — страстная ненависть. дзено желал тэтте смерти только потому, что иначе не мог добиться желаемого; ему бы никогда не удалось услышать крики суэхиро, не удалось бы почувствовать его боль, принять её и понять. в итоге из них двоих мертвым был только сайгику, и сейчас, смотря на фотографию в руке, расколотую надвое серьгу на столе, тэтте ощущает невыносимую тоску, разрывающую ноющее сердце на куски. тэтте бы хотелось ещё раз увидеть, как дзено тепло улыбается ему без колких комментариев и язвительных фраз; как дзено улыбается, но улыбается не так, как всегда: не пародией — саркастичной, злобной ухмылкой, — а по-настоящему. тэтте хотелось бы услышать не извечное «чтоб ты сдох», а хоть какой-то отзвук похвалы. душа суэхиро сжимается, и ему очень больно и постыдно думать о чем-то подобном, зная, что его мечты навсегда останутся лишь мечтами. ибо дзено сайгику мертв уже как два года. у него нет могилы. если бы тэтте мог, он бы навещал их всех. точно так же, как навещает во вновь отстроенном мерсо время от времени отрешенного командира. тэтте ненавидит фукучи за то, что он сделал; тэтте невероятно совестно за свою ненависть, совестно за то, что он по-прежнему считает оути богом войны. но теперь бог войны не является человеком, спасшим его когда-то и давшим приют. теперь бог войны — это бог войны, показавший на свет свои огромные рога. тэтте думает, что лучше бы в ту злополучную ночь, когда его семья была убита то ли им, то ли по прихоти его, он не соглашался пойти вместе с фукучи. что лучше бы он умер на месте, так и не познав ни настоящего родительского тепла, ни горечи от утраты всех близких людей. фукучи оути был бы прекрасным отцом. в нем тэтте действительно хотел видеть отца, ровно как и тачихара когда-то пытался увидеть в дзено своего погибшего старшего брата. но что тачихара, что суэхиро выбирают себе в семью неправильных людей. суэхиро не узнал, каково это — быть любимым сыном и преемником. как фукучи не был его родителем, так и оокура тэруко не была ему наставницей, однако один урок она всё-таки ему преподала. он понял это, когда собственными руками возвёл над её головой клинок, подаренный командиром. тэтте навещает оути в тюрьме, чтобы рассказать о том, что происходит за пределами стеклянных кубов. встреч становится с каждым разом всё больше, ведь и тоска суэхиро по прошлому точно так же с невероятной скоростью растет. фукучи всегда молчит, когда тэтте разговаривает с ним; молчит даже тогда, когда тэтте вскользь упоминает бывших коллег. это ли не обет молчания, данный призракам? но тэтте ещё живой, и он не понимает, почему командир не может промолвить хоть слово ему одному. ему обидно, и страшно, и горестно. тэтте никогда не простит фукучи. суэхиро откладывает фотографию в сторону. в новом кабинете слишком холодно, в новом кабинете нет второго стола и аппарата с кофе. в новом кабинете нет дзено сайгику. выйдя в коридор, тэтте не сможет даже при всём желании столкнуться с вечно куда-то спешащим тачихарой, не сможет более поднять на руки неугомонную тэруко. тэтте отказывался от всех напарников, которых ему предоставляли, потому что у тэтте он уже есть. и никуда не денется, даже если рядом его больше нет. величественный вишневый сад, построенный некогда с таким усердием, развалился под тяжестью метели. в последнем месяце зимы пахло сладкой вишней. может быть, уйти из правительства всё-таки не так плохо. однако тэтте некуда пойти. ночью ему мерещатся тени у изголовья кровати, и все они поголовно печально улыбаются, склонившись над ним. он сходит с ума. тачихара пропал, дзено мертв. тэтте ничего не слышал о мичидзо с того самого дня, как тот ушел с их последнего совещания. тэтте лично обнаружил окровавленную серьгу дзено, а позднее — оставшийся пепел частиц. тэруко погибла от руки того, кого меньше всего ожидала увидеть среди разрухи и хаоса, устроенного фукучи. может быть, её первоначальный гнев во взгляде был лишь излишеством и шептала кровавыми губами она не вопрос, а ответ. командир навечно заточен в мерсо, откуда ни за что не сможет выбраться. тэтте приходит к нему только затем, чтобы удержать связь с прошлым, не дать себе сломаться окончательно. где-то в глубине души ещё теплится надежда на то, что всё это неправда. очередная фальшь, теперь, однако, наиболее желанная.

***

— я подаю в отставку. тэтте стоит смирно, находясь в кабинете у нового начальства. в его словах ни капли сомнения; отточенный годами, голос тэтте невероятно серьёзен и спокоен. мужчина перед ним перебирает бумаги, даже не поднимая глаз на вошедшего. — отклонено, — чеканят в ответ, и сердце тэтте гулко ухает в груди. — вы, кажется, не поняли. я ухожу из военной полиции. — я нашел тебе применение, суэхиро тэтте, поэтому не намерен отпускать такое ценное орудие, как ты. разве кто-либо хоть раз упрекал тебя за то, что ты был ищейкой? пришло время заплатить за тот нанесенный нашей стране позор. это приказ. ты же подчиняешься приказам? проигрыш. нет. нет. нет. он не возьмет больше в руки тот злосчастный клинок, обжигающий руки, как огонь. когда он возвращается в кабинет, который принадлежит и ему, и в то же время не ему, тэтте снова смотрит на фотографию. и, когда душа не выдерживает, вся накопленная боль вырывается наружу; тэтте должен следовать приказам, тэтте должен быть бесчувственным, тэтте должен... за окном начинается вьюга. серая тень подле него тускло улыбается, прозрачными руками обнимая за плечи. зябко. другая сидит на столе, качая ногами, но на лице её все то же печальное понимание — не злоба за отнятую жизнь. у тэтте щемит в груди. его воспоминания всего лишь отголоски головной боли. его воспоминания имеют знакомые черты лица, знакомые силуэты и повадки. у его воспоминаний по одной морозной ягоде в груди. в этом новом мире для тэтте теперь нет места. в вишневом саду от холода умерли все деревья. в последнем месяце зимы пахло только кровью.