Наш третий первый снег

      Хёнджин делает плавное движение кистью вдоль по холсту лёгким, расслабленным, но нежным мазком, так, словно если бы он одними подушечками пальцев касался чужих, холодных от порыва ветров, иссиня-чёрных локонов.       Как жаль, что мог он их только писать. Прорисовывать каждую прядь густых смоляных волос, всегда гладких и будто бы маслянистых, податливых его рукам, но в то же время упругих и крепких: даже если он теребил их, ворошил, нырял своими длинными, испачканными гуашью шершавыми пальцами, они возвращались аккуратными ровными прядями на своё законное место — пушистой треугольной чёлкой над изогнутыми бровями и ровной дугой у больших, покрасневших от холода, ушей. «Хён, я их только что помыл. Прекрати трогать, пожалуйста». А Хёнджин улыбался, поджимая подбородок, морщил нос, жмурил глаза и, крепко прижимаясь к его груди, непослушно зарывался пальцами в волосы и превращал старательно уложенную причёску в сущий хаос — да так, что эти пряди напоминали взъерошенные ветром травинки на лугу. «Что ты мне сделаешь, если я не прекращу?» — протягивая ангельским голоском ему в ушко, он прижимался к его виску щекой и перебирал большим и указательным пальцами пряди на затылке. «Отвешу тебе подзатыльник», — не обнимая Хвана в ответ и держа руки сложенными вдоль туловища, огрызался тот. «Ладно, я понял, малыш», — смеялся Хёнджин, отрываясь, и ещё очень долго смотрел ему в глаза. Может быть, временами слишком влюблённо.       Он помнил наизусть каждый его локон. Нежный, шёлковый, такой, что в пальцы ложится лишь тому, кому он по-настоящему, так, как возможно только в промозглый зимний день, чуть-чуть приоткрывая свою душу, чтобы сквозняк случайно не залетел, доверял, совсем ненадолго, мол, тебе ведь только погреться, правильно? А затем впускал этого Хёнджина, который умудрялся вечно ходить без шапки и от соплей лечиться беспрестанно, опускался рядом, говорил что-то невпопад и рассказывал, как сегодня он видел на электрических проводах вверх по улице и стёклах чужих автомобилей первую изморозь. Временами он даже прижимался, устраивая голову у Хвана на плече, и конечно, тот робко проводил ладонью ему по плечу и добирался до угольных локонов, приглаживая их над ушком.       Но время выходило — он вставал и выгонял того сквозь ненадолго приоткрытую дверцу обратно в осень.       А Хёнджину хотелось провести с ним плечом к плечу целую зиму.       Он заучивал каждую прядь, чтобы написать портрет чётко и правдоподобно. Кисть движется вдоль по полотну уверенно и изящно, выводя очередную тонкую иссиня-чёрную полосу, контрастирующую с бледным лицом. Ветер поднимает локоны вверх. На фоне — безоблачное небо, вздымающиеся вверх оголённые ветви ноябрьских деревьев, редкие очертания далёких домов и голос, озябший и боязливый: «На небе ни облачка, и ночью вновь придётся махать луне рукой. Когда уже пойдёт наш с тобой первый снег?..»       Кисть выводит прядь, прикрывающую отстранённый взгляд продолговатых лисиных глаз. Его Чонин был прекраснее всего, когда смотрел на небо.       На балконе довольно прохладно. Хёнджин кутается в свой излюбленный и изношенный растянутый вязаный кардиган и поправляет шапку на лохматых волосах, прикрывая покрасневшие уши. Наверное, стоит переместиться в спальню, чтобы не продрогнуть, думает он — и незаметно для себя закрывает краски, кисти перемещает в тубус, даже полотно снимает с мольберта. О, особенно полотно. Если парни увидят портрет, он не сможет больше врать, прижимая картину к груди и утыкаясь носом в холст. Не сможет придумать оправдание, потому что, всякий раз, как он писал его, погружаясь мыслями — нет, губами — в пушистые волосы, слегка приоткрывая их на выдохе, вспоминая нежные прикосновения, то боялся, что нырнёт так глубоко, что, как потерявшийся аквалангист, спутает дно с поверхностью и в нужный момент не найдёт выхода к воздуху. И если кто-то застанет его рисующим Чонина, в принципе, придумать можно что угодно, только его мечущееся сердце не хотело лгать. В первую очередь — уже себе. Лгать и уговаривать себя не коситься в сторону человека, вызывавшего у него счастливую улыбку и пару слезинок на ресницах, было очень больно, особенно закрываясь в холоде одинокой спальни и не находя себе места, когда его руки могли бы греться на чужой груди. Хотелось прокричать всему миру, как сильно он любит, и если бы ребята увидели его портрет, сердце зашлось бы в предвкушении его собственного признания, и он бы, смеясь, рассказал обо всём, но… его кисть снова тайно вырисовывала пряди, а когда он слышал подступающие шаги, то прятал полотно тканью и доставал невинные изображения любимых роз. Притворяясь, что вновь пишет цветы.       Он давно пустил всё на самотёк. И всё же — первому хотелось признаться Чонину. А не слышать Чанбиновские подтрунивания каждый раз, когда он будет доводить портрет до идеала. Это то, что он хотел сохранить между ними двумя, а если не получится, то с радостью оставит это только при себе, не требуя ничего взамен. Писать портрет — всего лишь законный способ изучать своего тайного возлюбленного и каждую его прелестную мелочь. Хёнджин выдыхает в удручённом смешке.       И как он до этого докатился?..       Он хватает полотно и поднимается со стула. Отчего только такая меланхолия напала? Пора бы уже вернуться в реальность — а то не дай бог Джисон увидит его опущенные уголки глаз. Придётся оправдываться, что нездоровится. Хёнджин бросает взгляд сквозь балконное окно. Морозно сегодня, так, что ни вязаная ткань, ни шапка не спасают — он, скосив глаза, замечает покрасневший кончик носа. Хватит на сегодня рисования.       День кончался. В декабре закаты наступают поспешно, переворачивая светлые лазурные жалюзи суетливого дня тёмной, черничной стороной с вкраплением редких звёзд и диском полной луны. Сегодня ту вряд ли видно будет, думает Хван, упираясь ладонями в ледяной подоконник, небо тучами заволокло, они нагрянули неожиданно, их продолжал нести тихий ветер, и ветви низких деревьев, поддаваясь порывам воздуха, медленно колыхались под окнами. Термометр на окне показывал два градуса выше нуля.       Кажется, зима действительно наступила.       Хёнджин отворачивается, но периферийное зрение что-то задевает. Хван моргает, потирает внешние уголки глаз запястьем: рисовал он сегодня добрых два часа без перерыва — наверное, взгляд замылился. Пора бы и отдохнуть, говорит он себе и разворачивается, но белая пелена, играющаяся с его зрением, вновь бегает бликами прямо в уголке левого глаза. Хёнджин устремляет свой взгляд вдаль. Может, ему показалось? На улице загорается фонарь, и свет его мягко падает на пустой да грязный от вечных луж асфальт. Вздрагивает едва заметно и боязливо нагая ветвь, задевая стекло широкого окна, и стоит взгляду навести фокус на одной крохотной точке на стекле, удаляясь и от фонаря, и от уходящей вниз улицы, он замечает, как тает возле подоконника крохотная мокрая… снежинка.       Морозный воздух врезается в лёгкие, и Хёнджин бросает краски, футляр с кистями, полотно поспешно ставит обратно на мольберт, припадая замёрзшими ладонями к стеклу. Он промаргивает, потирая влажные ресницы — неужели и вправду снежинка? То, что сейчас растаяло на его глазах, ведь это не может быть дождевой каплей? Он блуждает отчаявшимся взглядом по стеклу, выискивая её сородичей, всматривается вдаль, под фонарный плафон, пытаясь поймать крохотное движение белых хлопьев, блуждая ладонями по стеклу так, будто от появления ещё одной снежинки зависит его жизнь, а затем возвращается к подоконнику, испещряя серый металл спутанными линиями движения глаз. Умей он лазером стрелять, подоконник бы уже пеплом в воздухе таял от его напора.       Но на окно падает ещё одна снежинка. Он замечает её, совсем крохотную, полупрозрачную, со сливающимися в одно пятно лучиками, и из-под его открытых губ вырывается тихий радостный стон.       Первый снег…       Первый снег, несмотря на пронизывавший до костей холод и череду сопливых дождей первую неделю декабря, наконец пошёл.       Хёнджин резко накрывает холст плотной тканью да принадлежности свои убирает по местам, а затем к балконной перегородке всем телом прислоняется, припадая грудью к обжигающему холодом стеклу. С замиранием сердца он всматривается, стараясь не моргать, чтобы не упустить из вида своих маленьких, размером со звёзды на небе, сверкающих жертв, и парочка третьей и четвёртой, словно дразня его, опускаются на внешний подоконник, ложась бок о бок. Острые, тонкие, при отсвете уличного фонаря они мерцают, гипнотизируя Хёнджина, и он с силой раскрывает тяжело поддающееся и скрипучее окно, высовывая руку на подоконник. Покрывшиеся тонкой корочкой от сухости пальцы пробегают по грязному металлу, зацепляя оставшуюся с осени пыль, и касаются холода выпавших хлопьев. Согревающий перезвон колоколов звучит на подкорке сознания.       Рождество приближается.       Робкая, но счастливая улыбка рисует на его щеках неглубокие ямочки, а вокруг глаз проявляются крохотные морщинки, и он не сдерживает застенчивого смешка сквозь сжатые губы. Вот как в этом году выпадет первый снег: пока он кутается в вязаный кардиган, дрожа от холода в совершенном одиночестве на пустующем балконе.       Ключевое слово — одиночество. Первый снег, с сожалением отмечает Хёнджин, нельзя встречать в одиночестве, и, подцепляя пыль, пальцем проводит линию по внешнему подоконнику. Трепет в его груди слишком волшебный, чтобы не разделять его ни с одной, такой же блуждающей в первый снегопад душой. Он протирает пальцы от грязи, замечая, как постепенно опускаются на стекло пятая, шестая, седьмая снежинки, да переводит взгляд на небо, надеясь поймать хлопья ресницами или пухлыми губами.       Предыдущие два снегопада он встречал с Чонином.       «Хён, смотри, — лёгкой вопросительной интонацией проносится в его воспоминании высокий голос. — Смотри, смотри! — более уверенно и твёрдо, хватая старшего за руку и подбегая к окну, смеётся он. — Там первый снег пошёл!» И в приятной тревоге оба поднимают взгляд в серый лист высокого неба, переплетая пальцы, чтобы разглядеть под рассеянным светом фонарного столба первую падающую на продрогшую землю снежинку. «Говорят, человек, кого ты увидишь в первый снегопад, станет твоей судьбой», — произносил Хёнджин, ложась локтями на подоконник. «Ну а вдруг ты идёшь по улице, снегопад начинается неожиданно, и ты встречаешься взглядом с первым попавшимся студентом, который обессилено карабкается сквозь завалы из грязи и смотрит на тебя так, будто у него вместо глаз испепеляющие лазеры», — вдруг хмурился Чонин. Хван толкал его в бок, прикрывая рот ладонями в заливистом смехе, и трепал прикрывающую большие глаза чёлку младшего. «Ты ещё скажи, с каким-нибудь бездомным, да, потому что мы живём не пойми в каком районе». «Ну а что, может, пьяница будет валяться под забором, а тут и первая снежинка, — на губах Чонина, пытающегося притворяться серьёзным, всё-таки проявляется тень издевательской улыбки. — И всё, он твоя судьба». «Хватит, — надувал губы Хёнджин и, прислоняясь к его хрупкой спине, устраивался головой на худощавом плече. — Придумываешь чушь какую-то». «А что, боишься, что встретишь первый снег с бомжом?» Не сдерживаясь, сквозь смех Хван ударял его со всей силы в грудь, а затем припадал головой к плечу и нежно гладил ушибленное место, ластясь к своему крохотному младшенькому. Хёнджин обнимал его за талию и мягким прикосновением улыбающихся губ целовал сгиб у основания шеи, чтобы затем прижиматься к нему всем телом и смотреть вместе на падающий снег.       Правда, он не видел, как, пока поднимал счастливый взгляд в сторону туч и маленькие мокрые хлопья опускались на линию его ресниц, Чонин смотрел на него. Поначалу не придавая значения объятиям, ведь Ян не из тех, кто ищет прикосновений, но с каждой новой снежинкой его пальцы становились всё ближе к заветной талии, и спустя пару мгновений он ловил себя на том, что падает всё ниже и ниже по резкой наклонной под названием Хван Хёнджин. Его ладонь покоилась на чужих выступающих даже сквозь футболку рёбрах, и, если задержать дыхание, можно было почувствовать тепло тела, так доверчиво прижимающегося к его собственному. Ведь если привязывается Хёнджин, ответ очевиден: человека будут любить крепко и до горячих слёз, тесных объятий под одеялом, мягких прикосновений кончика носа к шее и неслышных, не из тех, что на показ выставляются, а скромных поцелуев украдкой. Чонин решался обнять его в ответ: гладил осторожно острые рёбра и утыкался носом в лохматые чёрные локоны, даже не смотря на этот снег. Он к снегу был совершенно равнодушен: пускай валит себе, окутывая город мягким одеялом, пока Хёнджин смеётся, смотря на серое небо, он будет счастлив любой погоде. Глазки от смеха у хёна превращались в маленькие полумесяцы, над щеками появлялись едва заметные мешочки, и из-под губ выглядывал ряд ровных белых зубов.       «Мы встречаем первый снег вдвоём, булка, — лепетал Хёнджин младшему в грудь. — Так что никаких студентов, бездомных и даже самых случайных людей, которые решили прогуляться по улице. Только мы с тобой». «Ты дорам насмотрелся, что ли, романтик несчастный?» Хёнджин смеялся, продолжая целовать его шею, и Чонин, несмотря на всю свою неприязнь к физическому контакту, позволял старшему висеть на нём так, словно с этим первым снегом они согласились провести друг с другом вечность.       Во второй первый снег Хёнджин влюбился.       Чонин стал выше, плечи и грудь — шире, во взгляде появились первые проблески мудрости и взрослого спокойствия, и не умевший бороть в себе излишнюю романтичность Хван замечал, как ладони его младшего стали достаточно большими, чтобы держать его за талию и прижимать к себе в тесных объятиях под горящими лампами гирлянд.       «Просыпайся, хён, — сонный Чонин опускался возле его кровати и гладил Хёнджина по волосам — локоны у него тогда ещё были длинные, золотые и волнистые, Яна любимые. — Вставай, я хочу кое-что тебе показать». Хван лениво приоткрывал глаза, утыкаясь губами в подушку. «Я не хочу вставать, — ворчал Хёнджин. Вообще-то, он хотел, чтобы младшенький залез к нему под одеяло и они грелись в постели до полудня, он даже руки расставил для объятий и назад отодвинулся, улыбаясь устало и тепло. — Давай лучше ко мне». «Ну нет, хён, — склоняя голову, произносил Чонин. — Мы не можем такое упустить».       Они не заметили, как превратились в «мы».       «Мы» — возле высокого балконного окна ранним утром, когда город утопал в предрассветных сумерках, а в рассекающем чёрный асфальт свете фар сверкали падающие снежинки. «Мы» — вместе с кружкой горячего кофе на завтрак и заказным фаст-фудом. «Мы» — когда обёрнутый в одеяло Хёнджин оставался спать дома, закрывая дверь за убегающим в репетиционный зал Чонином. И, наконец, «мы» — когда Хван встречал младшего поздним вечером в общежитии, утаскивая его в долгие тёплые объятия в кровати. И смеялся ему в шею, целуя мягко линию челюсти, подбородок и щёки.       «Ну что ты там такого увидел, что оно не подождёт, а?..» — Хёнджин укрывался одеялом с головой и протяжно стонал.

«Первый снег».

      Хван резко вскакивал с постели. В растянутой футболке с мятыми рукавами, с красными следами на предплечьях и ляжках от крепкого сна, с лохматыми волосами, стоящими на затылке смятыми прядями и едва открытыми глазами. «Показывай». Они снова выходили на балкон. Хёнджин, протирая глаза, прислонялся горячим лбом к обжигающему холодом стеклу, и с томной улыбкой посматривал вниз, на укрытый тонкой белой пеленой асфальт и украшенные незамысловатыми полупрозрачными узорами крыши автомобилей. «О… — только и шептал он, вновь показывая передние зубки с небольшой щёлочкой посередине. — Так рано… — и чесал покрасневшие от недосыпа глаза, всматриваясь в небо. — Он, наверное, растает ещё». Чонин замечал, как тот сжимал колени и робко касался запястьем балконной рамы. «Я сейчас вернусь».       Хёнджин провожал его вопросительным взглядом, прикрываясь тонкой хлопковой тканью футболки, и в томительном ожидании вновь отворачивался в сторону заметённой первым снегом улицы. Когда конечности совсем коченели, то ли от недосыпа, то ли от пронизывающего ветра, что проникал в щели сквозь окна, его высокое стройное тело внезапно окутывало приятное тепло с родным ароматом геля для душа и одеколона. Чонин укрывал Хёнджина одеялом, обхватывая его за талию сзади. Край одеяла на сквозняке качался в районе колен. «Согревайся, — шептал Ян, убеждаясь, что хён плотно укутан. — Первый снег не означает, что нам должно быть холодно». Хёнджин запахивал полы одеяла у себя на груди и прижимался спиной к плечу Чонина, пытаясь подмигнуть младшенькому. Тот прикрывал глаза и подбородком указывал в сторону окна: мол, смотри скорее, там же твои любимые снежинки, а сам притягивал его к себе и, пропуская пальцы сквозь золотистые локоны, прижимался виском к его щеке.       «Второй год подряд, да?» — спрашивал Хёнджин. Распахивал окно, вытягивал ладонь и, когда пара снежинок опускалась на замёрзшее запястье, звонко смеялся. «Это похоже на совпадение», — добавлял Чонин. Хёнджин оборачивался, клал тающую снежинку на кончик носа Яну и, дожидаясь, пока та превратится в холодную каплю, огибал подбородок младшего ладонью и осторожно её сцеловывал. «Очень приятное совпадение», — кончики их носов соприкасались, Хёнджин накрывал одеялом плечи Чонина, и они подолгу обнимались, стоя у окна. Хван согревал голые колени тканью чужих штанов, зарывался руками под чужую футболку, чувствовал чужое дыхание у себя на шее и думал о том, что ничего из этого: ни одежда, ни ладони, ни дыхание — не было ему чужим. Было исцеляющим, драгоценным и немножко своим. Тем самым островком, к которому Хёнджин прибивался, когда начинался шторм: безлюдным, тихим, на котором уснуть можно было, как на широкой горячей груди, под шелест пальмовых листьев и шёпот солёного прибоя. Хёнджин любил повторять вслух его имя, даже когда оставался в одиночестве, будто это помогало ощущать себя ближе к Чонину, и стоило выдохнуть слово по слогам, запрокинув шею назад, он временами находил его рядом с собой — в одной постели, куда Ян забирался, чтобы вздремнуть после полудня рядом с ним, в одном тренировочном зале, поздней ночью, когда обоим стоило пойти домой, измотанным и вспотевшим. «Хён, научишь меня движениям?» Хён кивал. Они занимались до изнеможения вплоть до самого рассвета, а когда выходили на улицу, оказывались в сиянии первого солнечного луча, мягко блуждавшего по навалившим за ночь сугробам. Он находил его в гостиной, одинокой кухне, ветреной крыше и в своём сердце. Их укрывали дождевые капли, грозовые тучи, лиловые вишнёвые лепестки и апельсиновый небосвод на закате. Но чаще всего Хёнджин находил Чонина во время первого снега.       Выглядывающие из-под шапки локоны слегка дрожат на декабрьском ветру. Может, им и в третий раз?.. Нет, это, наверное, будет подозрительно, как Хёнджин изо всех сил хочет оправдать свою сильную любовь к нему. «Это не потому, что я влюбился в тебя, как идиот, это потому, что мы оба оказались под первым снегом». А потом воспоминания ударяют по голове, чтобы Хван вернулся в реальность: Чонин стаскивает его с кровати, чтобы этот самый первый снег показать, а он готов выбежать на улицу даже в вязаном кардигане и без шарфа — они никогда не оказывались под ним случайно. Каждый раз их окружали сотни людей, сотни обстоятельств, сотни метров. Было совершенно легко отвернуться и взять за руку кого-то другого, заснуть в постели и поймать снежинки ресницами, не смотря друг другу в глаза. Но у Хёнджина не хватало воли и силы отвернуться, а Чонин был его слабостью. Телефон в кармане кардигана вибрирует, и, не глядя на определитель номера, он принимает вызов.       А затем его сердце крошится на маленькие снежинки, и он тает, обессилено цепляясь пальцами за оконную раму.       — Хён?.. — заспанный шёпот, тяжкий выдох и ласковое подобие усмешки. — Ты тоже видишь это, да?..       Хёнджин прислоняется плечом к бетонной стене и улыбается в телефон.       — Первый снег.       — Я думал, мне показалось, — слова Чонина сопровождает приглушённый сладкий зевок. — Я только что заснул на пару часов. Проснулся, а за окном небо серое. Сначала подумал, что у нас окна грязные, а потом заставил себя подняться… в общем, там снег идёт, и ты если… — замешательство на долю секунды и короткое «ой» в осознании. — Ты не занят? Я не отвлекаю тебя?       Хёнджин мягко смеётся, раскрывая указательным и средним пальцем тяжёлый занавес и изучая прилипающие к стеклу влажные хлопья.       — Всё хорошо. Я рисовал.       — Ну… ладно. Хорошо. Я просто хотел, чтобы ты знал. Ты ведь каждый год ждёшь первый снег.       Хёнджин замечает серебристый оттенок разочарования в чужом голосе.       — Там… кто-то есть уже рядом с тобой? — рискует спросить Чонин. — Первый снег не зря выпал?       — Нет, малыш, ничьё лицо я ещё не увидел, — успокаивает его Хван и слышит лёгкий смешок.       — Тогда… может, в третий раз? Хотя тебе, наверное, не хочется выходить на улицу, там ведь ветрено. Давай лучше дома посидим. К чему все эти хлопоты вокруг первого снега?       — Я приду.       Неловкий шорох, будто Чонин роняет телефон, оглушает правое ухо Хёнджина, и пару мгновений спустя Ян вновь возвращается к разговору.       — Что?       — Я приду к тебе. Сегодня первый снегопад, думаешь, я просто останусь дома и продолжу рисовать?       — Простудишься ещё, хён, — сипит Чонин. — Оставайся у себя.       Ну конечно, думает Хёнджин, решительно переступая порог балкона, ещё чего. Чтобы он первый снегопад наблюдал через треклятое окно? В одиночестве? Без обнимающего его Чонина? Звучит как ночной кошмар — то, как отчаянно Хёнджин бежит по покрытому льдом асфальту, боясь, что снегопад скоро кончится, а они так и не увидятся.       — Готовь чашки для какао, булка, — смеётся Хван. — Я уже выхожу.       — Хён, — стонет Ян. — Ты невыносим.       Хёнджин, выслушивая стенания младшего о том, что он не должен ради него на ветру простужаться, прижимает телефон ухом к плечу и кое-как облачается в длинный чёрный пуховик, запрыгивая в зимние ботинки. «Да-да-да, конечно, — закатывает глаза он. — Там же не минус тридцать, в самом деле. Если не хочешь, чтобы я приходил, это уже другой вопрос, малыш». «Да хватит уже, — ворчит тот. — Конечно, я хочу».       Хёнджин представляет, как Ян, прислоняясь тяжёлой головой к оконному стеклу, выдыхает в трубку, пряча вырисовывающуюся на губах улыбку. «Только я тебя умоляю: шарф, шапка, и чтобы молния прям под горло». «Вас понял». Отключаясь, Хёнджин обматывает вокруг шеи длинный пёстрый шарф, да так, что тот всё равно до колен доходит, и практически не смотрит в сторону спален. «Я ухожу!» — кричит он напоследок, и из комнаты доносится голос Хана. «Ты куда?..» — и появляется слегка дрожащий локон его светло-карамельных волос. Хёнджин в панике поднимает ладони, жмуря глаза. «Господи, нет, не показывайся мне на глаза, прошу. Ещё не хватало, чтобы ты стал моей судьбой в первый снег». Джисон в ответ на его реакцию начинает с подхрюкиванием смеяться, выходя из спальни в коридор, а Хван, наспех застёгивая пуховик так, что бегунок задевает подбородок, визжит, что тот не имеет права портить ему самый важный день в году.       Хёнджин выскакивает из подъезда, едва не поскальзываясь на тонкой трескучей корке льда, и когда такси наконец приближается к его дому, он нацепляет на голову капюшон, скрывающий глаза, и падает на переднее сиденье. Дойти пешком здесь совсем недолго, но, как наивный ребёнок, верящий в сказку, он попросту не хочет встречаться взглядом с чужаками и незнакомцами, когда в тёплой спаленке, укрытый одеялом, потягиваясь после долгого сна и, вероятно, глотая горький кофе в прикуску с вафлей, его ждёт замерзающий мальчик. Он косится на улицу сквозь боковое стекло, замечая, как осторожно опускаются на окно снежинки. Кажется, они начинают падать активнее: так, словно боятся не упасть предназначенной долей.       А Хёнджин, в волнении перебирающий пальцами нейлоновую ткань пуховика, боится, что снегопад кончится раньше, чем их взгляды успеют встретиться.       Хёнджин высаживается у подъездной дорожки высокого многоквартирного дома и запахивает капюшон у горла, поднимая взгляд в небо. Ветер приносит в его сторону острые, подобно осколкам стекла, снежинки, что игриво ложатся на смуглую кожу его лица и забираются под ресницы, да так, что на глазах маленькие капельки собираются. Такси уезжает, оставляя полупрозрачные светло-серые полосы на асфальте, и Хёнджин остаётся в одиночестве напротив жилого дома, вглядываясь в окно на пятом этаже. Интересно, остальные ребята тоже дома? Минхо постоянно стебёт Хёнджина за то, как часто он заваливается в гости к Чонину — чуть ли не вениками его выгоняет, когда время к половине двенадцатого подходит, а эта шпала всё ещё сидит у них и сна ни в одном глазу. «Вы встречаетесь, что ли, боже, — ворчал он обычно, переодетый в пижаму, лохматый и уставший на пороге спальни Яна. — Если будете шуметь, оба поедете в другое общежитие, ясно?» Они смеялись, лёжа в постели с огромной открытой пачкой чипсов и безмолвно хрустя над просмотром очередной серии дорамы. «Да мы вообще молчим, хён», — бубнил Чонин в ответ, даже не оборачиваясь. Они и звука не произносили: потому что если Хёнджин начнёт комментировать, Ян вмажет ему по челюсти, чтобы не портил романтичные моменты. А когда они доходили до финала, Чонин ругался на самого себя за то, что так резко просил старшего помолчать — он одним плечом чувствовал, как тот дрожит надрывно, с трудом глотая воздух, и когда экран гас, замечал в отражении слёзы на лице Хёнджина.       «Плачешь?»       «А какого чёрта он умер!»       «Да он был второстепенным персонажем, невзаимно любившим героиню, это историческая драма, очевидно, что он умрёт!»       «Да мне плевать вообще», — и два ручья слёз стекали, орошая чипсы, которыми Хван тщетно пытался заесть рыдания, а Чонин гладил того по волосам, устраивая его голову на своём плече, и тяжко вздыхал. «Ладно, поплачь, только тихонько». Хёнджин утыкался ему в шею и выливал горячие слёзы, обнимая за талию.       А затем они оба засыпали в одной постели, посреди крошек от чипсов и с разряженным ноутбуком.       Хёнджин ловит себя на мысли о том, что с радостью прямо сейчас уселся бы смотреть с ним дорамы целую ночь, пока оба не заснут от усталости.       Небо напоминало смешанные в белой палитре акварельные серый и насыщенный синий оттенки, и густые тучи слились в одно плотное грязноватое полотно. Хёнджин приоткрывает рот, пытаясь поймать снежинки языком, и отступает на пару шагов назад, чувствуя, как стеклянные хлопья обжигают его губы непривычным холодом. Он жмурит глаза и подставляет лицо их неумолимому падению, снежинки зарываются в ноздри и на слизистую, и он смеётся, временами убирая их с лица, а затем возвращается к бешеному потоку, вдыхая воздух полной грудью, чтобы запомнить этот момент.       Ноги не держат его — и он неуклюже поскальзывается на голом льду, накреняясь вниз спиной. Подошва ботинка отрывается от земли: Хёнджин заваливается, пытаясь удержать равновесие, и его тело падает прямиком в чужие руки.       Он рефлекторно зажмуривается и издаёт тихое «ой», поджимая ладони в кулаки у груди, но ударяется он совершенно не о лёд трескучий и даже не плотный асфальт. Что-то мягкое удерживает его под талию и позвоночник, так привычно и умело, словно ловило это тело тысячи раз. Хёнджин чувствует себя в объятиях больших сильных рук, силясь выровнять дыхание и не открыть глаз.       — Кем бы вы ни были, спасибо огромное, — лепечет он. Нестерпимое желание посмотреть в лицо своему спасителю заставляет биться в панике его сердце, но он тут же прячет лицо своими кулаками, чтобы удостовериться, что не посмотрит в лицо не тому человеку. — Но сегодня первый снег и я не могу посмотреть вам в глаза. Простите, я правда не могу это объяснить.       — Мне просто интересно, — звучит насмешливо, — если бы тебе пришлось прошерстить весь Сеул, чтобы приехать ко мне, ты бы вслепую попёр? Наугад?       — Заказал бы такси и попросил бы тебя прийти в назначенное место. Или… — мозг активно начинает соображать, и он сквозь громкий вдох выдаёт: — ещё мог бы надеть солнцезащитные очки! Но это как один из способов. Так точно никто не посмотрит мне в глаза. А ещё можно…       — Поверить не могу, — отвечает бархатный голос. — Ты действительно ехал сюда с закрытыми глазами?       — Ну да. Я даже Джисона попросил не выходить в коридор.       — И таксисту в глаза не смотрел?       — Нет, специально от зеркала отвернулся. А когда сюда добрался, то смотрел в небо. Ни один случайный прохожий в поле зрения моё не попал. Клянусь.       — Боже, почему ты меня так сильно любишь…       — Малыш, ты самая большая любовь в моей жизни.       Хёнджин прижимает к груди кулачки и с широкой улыбкой на лице открывает глаза. Чонин поддерживает его тело под лопатки и дрожащую талию, изучая его с кривой ухмылкой: так, будто Хёнджин каждый раз удивляет его своими поступками, несмотря на то, что Ян знает, какой он безнадёжный романтик. Краснея, он отводит взгляд, и кудряшки под капюшоном вздрагивают.       — Вот мы и встретились, — шепчет Хёнджин. — Я боялся, что не успеем.       — Я бы стал танцевать с бубном, чтобы снегопад не кончался.       Оба заливаются тёплым смехом, и Чонин ставит хёна на ноги, отряхивая капюшон и рукава его пуховика от снежного вторжения.       — Красиво, скажи? — Хёнджин хватает того за руки и притягивает к себе, всматриваясь в падающие хлопья. Низкие фонари зажглись вокруг дорог, освещая снежинки золотистым светом.       Чонин одет в безразмерный пуховик и домашние растянутые штаны. На ногах вместо ботинок — потрёпанные шлёпанцы, руки и щёки покраснели от холода, и под капюшоном прячутся его милые спутанные после сна кудри, слегка присыпанные снегом.       — Вот дурачок, а, — ворчит Хёнджин, отряхивая его волосы от снежинок. — Меня просил одеться теплее, а сам что?..       Чонин безмолвно поддаётся его указаниям: держится за запястья старшего, пока тот застёгивает покрепче молнию и снимает с себя шарф, обвязывая вокруг шеи Яна. Чонин смотрит на него с блёстками в глазах, переминаясь на месте, ведь ногам-то морозно; а Хёнджин что-то приговаривает себе под нос, заботливо укутывая его подбородок и губы в тёплую вязаную ткань.       — Так-то лучше, — произносит он, оглядывая своё творение. Чонин не привык перекидываться фразами во время подобных моментов. Он обычно попросту молчал, пока в голову что-то поумнее не придёт, и изучал Хёнджина своими ласковыми глазами долго, пока тот этого вовсе не замечал. — Так ведь и заболеть можно. В шарфе будет тепло. Так и знал, что ты опять выскочишь на улицу без него. Знаешь, на это Рождество я подарю тебе шарф. Тогда у тебя не будет отмазки, мол, старый, некрасивый, колючий. Мы вдвоём пойдём в магазин и выберем тебе самый удобный шарф, ладно? Надеюсь, ты тепло оделся? Или опять в одной футболке выскочил? Хотя бы не в безрукавке, а?.. — безнадёжно стонет Хван, хватая его за скулы. — Ну почему ты совсем не заботишься о своём здоровье, а? Мы ведь вышли первый снег встречать, надо одеваться тепло. Или ты специально вынуждаешь меня затащить тебя домой греться под пледом?       Чонин пытается подавить улыбку, опуская взгляд на присыпанный снегом асфальт. Хёнджин греет его щёки своими ладонями в перчатках, мягко водя подушечками больших пальцев по высоким скулам, и всматривается в лисиные глаза, слегка склоняя голову. Чонин смущается, поджимает подбородок, моргает, притворяясь, будто пытается смахнуть с ресниц снежинки, и из-под его губ вырывается неловкий смешок. Только Хван умеет так смотреть: слегка поднимая уголки губ, брови вскидывая, волосы его всегда обязательно падают на ресницы, слегка загораживая взгляд, его пухлые губы складываются бантиком, и он щурит носик, сжимая высокие скулы.       — Боже, время летит так быстро, — продолжает Хёнджин на выдохе. — В прошлый первый снег ты едва доставал лбом до моих губ, а сейчас я, даже не наклоняясь, могу сделать вот так.       — Что сделать? — недогадливо бросает Чонин, поднимая взгляд, но Хёнджин приближает его лицо к своему и целует замёрзший кончик его носа, мягко и заботливо.       — Ай, хён, ты что… — тут же бурчит Чонин, отстраняясь, но тот громко смеётся, и отчего-то из тёплых его рук в перчатках вообще уходить не хочется.       — Испугался?       — Да кто ж без предупреждения целует!       Но с Хёнджином всегда так: нежные прикосновения больших ладоней к щекам, поцелуи украдкой, тихие разговоры уставшим голосом поздно ночью в кровати и ласковые губы, шепчущие его имя. Между ними, словно проблески солнечного света в пелене ливневых туч, мелькало что-то особенное и чудесное, неподвластное окружающим людям, такое, что заставляло Чонина верить, что эти поцелуи у Хёнджина уникальные, лишь для его младшенького, и временами хотелось, чтобы он целиком этими поцелуями его покрывал.       Они ведь даже не встречаются. А хён так ласков с ним одним — ласков, подобно падающему на землю сиреневому снегу, опускается в его сердце всё глубже и глубже. Будь между ними любовь, всё было бы так же романтично?..       Чонин переплетает их пальцы, приближаясь к Хёнджину. Они стоят под узкой крышей подъезда. Белые хлопья летят под косым углом, опускаясь на топорщащиеся локоны, полуоткрытые губы и опущенные в смущении ресницы.       — Говорят, что ночью температура поднимется, — шепчет Ян. — Значит, снег ляжет на ветви деревьев.       — Скорее всего, назавтра он сойдёт, так что… Останется лишь неровными пятнами на газоне пожухлом.       — Но ведь декабрь наступил. Значит, будет ещё снег. Теперь, когда выпал первый, у нас остаётся ещё надежда на последующие снегопады.       После твоего поцелуя остаётся ещё надежда на то, что однажды я буду звать тебя своим?       — Думаю, да.       Чонин тяжело выдыхает. Желание спать ещё никуда не исчезло: он бы с радостью прямо сейчас завалился в кровать вместе с Хёнджином и проспал бы так до следующего утра. Они бы лежали на подушках, смотря на серо-жёлтое небо, обнимали друг друга за плечи и талию, обсуждали, какие фильмы хотят посмотреть и какие сладости в той кофейне напротив кинотеатра хотят попробовать, а затем сон сморил бы обоих, Чонин бы упал головой на грудь Хёнджину, Хёнджин бы накрыл их обоих одеялом, и тихое сопение наполнило бы их комнату.       — Давай зайдём внутрь, малыш, — говорит Хван, смахивая снежинку с его кудрявых локонов. — А то все носки сейчас намокнут.       Чонин соглашается коротким «ладно», пожимая плечами. Он и вправду сглупил, когда вышел встречать старшего в одних шлёпанцах — на улице ветер промозглый, ноги в снегу утопают, он невольно поджимает пальцы ног, чувствуя, как влага сочится сквозь носки. К чему была такая спешка? Они могли бы прогуляться сейчас по центру города, возле огромной, украшенной блестящими шарами и шуршащей пушистой мишурой ёлки, в руке — по сахарной вате, а может, мороженому с шоколадной крошкой, Хёнджин любит кушать мороженое даже в декабре, а потом жаловался на больное горло, так что Чонину приходилось пичкать его таблетками. Потом, когда лакомство было бы съедено, а холод его наконец проник в желудок, Хёнджин бы остановился посреди улицы, леденея, засунул бы руки в карманы, вжал бы голову в плечи и натянул бы свой шарф по самые брови. «Ты замёрз, что ли?» «Нет, Чонин-и, всё в порядке, пошли гулять дальше», — и хватал бы того за руку, утягивая их переплетённые ладони в свой карман. Но Ян всегда чувствовал, как коченеют его пальцы, и без предупреждения ловил такси, запихивая старшего внутрь. «Да всё хорошо, правда, давай пешком пройдём ещё пару станций метро», — возражал тот, когда Чонин пристёгивал его ремень безопасности. «Ага, в метель». Хёнджин немного расстраивался — и клал голову тому на плечо, от холода быстро засыпая в машине. Золотые локоны рассыпались по заснеженной ткани чужого пуховика, и они держались за руки в кармане вплоть до самого приезда в общежитие.       — Давай я переоденусь и мы сходим погулять, а? — тут же предлагает Чонин, топчась на месте. Он смотрит на старшего с надеждой, зная, что их зимние прогулки всегда заканчиваются поцелуем в щёку, согревающими объятиями и вкусом горячего шоколада с корицей на губах.       — А дома… есть кто-то? — уголок губ у Хёнджина вздрагивает.       — Нет. Сынмин-хён уехал к семье домой, а Ёнбок-хён и Минхо-хён сейчас в репетиционном зале. Я поэтому и заснул: потому что дома тихо стало наконец.       Хёнджин тихо смеётся. Наклоняется к его уху, отодвигает указательным и средним пальцами плотный капюшон, зарывается ладонями в кудрявые волосы и шепчет на ухо:       — Тогда, может, устроим домашнее свидание?       У Чонина сердце на куски разрывается, но ласковые пальцы умело сшивают его обратно, да так, что даже боль от иглы не ощущается. Руки, словно на инстинкте, следуют за чужими, поднимаясь к лицу, и хватаются за выступающие косточки на запястьях. Хрустальные снежинки осколками опускаются на их сплетённые руки.       Испуганные глаза встречаются с глазами уверенными и спокойными, и Чонин тонет в омуте бездонных бордово-ореховых радужек.       — Но ты ведь даже не посмотрел на снег…       — Самое главное я уже увидел.       Хёнджин проводит ладонью вдоль по его скуле, перебирая кудри за ухом. Им не нужно говорить этого вслух, даже если бы хотели, не смогли: сердце бьётся так сильно, что вовсе остановится, если Чонин решится сказать эти слова.       Но сегодня вновь идёт первый снег, и они вновь наедине.       Мир был переполнен звуками: тихим шорохом автомобильных колёс, далёкими обрывками фраз, произнесённых чужими устами, свистом пронизывающего ветра, чьими-то тяжёлыми шагами, — но пока шероховатые, испачканные краской ладони Хёнджина укрывают его скулы от холода, каждый лишний шум затихает, и мир пустеет настолько, что на тонком слое снега не остаётся ни единого следа — заметает дороги и переулки, окутывая два продрогших тела, и на губах витает призрак так и не сказанных слов. «В третий раз мы оба ищем повод оправдать свою любовь встречей в первый снегопад вместо того, чтобы просто признаться». В человека ведь влюбляешься не потому, что встречаешь его в первый снег, и не потому, что вы оба следуете сюжету древней легенды. Это не случайно — то, как они спешили стать друг для друга судьбой сквозь метель и морозы.       Чонин не помнил точно, когда упал. Он помнил лишь, как считал шаги, когда отступал, мол, нет, нет, не влюбляйся, закрой глаза, когда он смотрит прямо на тебя, ласково улыбаясь и заправляя шёлковые пряди длинных волос, закрой уши, когда он зовёт тебя малышом, едва ощутимо касаясь подушечками пальцев твоих волос, не раскрывай губ, когда он снится тебе, не думай о поцелуе с ним, глубоком, тягучем, как таящий шоколад, и с каждым тщетным шажком назад Чонин не заметил, как приблизился к пропасти, одно неверное движение — Хёнджин отвлекает его, касаясь талии, — один лёгкий порыв ветра, из-под ступни с грохотом падают булыжники сухой земли, и он валится назад, в самую бездну, и когда становится страшнее всего, когда думаешь, что уже не выживешь, его руки ловят тебя, заглядывают в твои испуганные глаза и спрашивают, отчего же ты так встревожен, ведь все хорошо.       Задумываешься, действительно, и чего так испугался, все же хорошо, это падение было лишь в твоей голове, благодаришь, что поймал, на ноги встаёшь, оборачиваешься…       И понимаешь, что краснеешь лишь от одной его улыбки и глазок-полумесяцев. Может быть, когда Хёнджин ловил Чонина от падения, он успел выкрасть его сердце.       Они поднимаются в пустующую квартиру: в гостиной до сих пор горит желтоватый свет, из кухни доносится аромат свежей выпечки и кофе с карамелью; их общежитие, уставленное горшками с цветами, завешенное постерами и полароидными фото и украшенное тонкими гирляндами, так сильно отличается от дома Хёнджина — полупустого, пронизывающего до костей.       — Ты голоден? — спрашивает Чонин, когда они уходят на кухню. — У нас что-то в холодильнике осталось, но мы можем заказать еды.       Хёнджин одет в растянутый до колен кардиган, удлинённые волосы выглядывают из-под вязаной шапки, щёки горят от холода — он выглядит, наверное, как счастливый ребёнок. Чонин же в своих тренировочных штанах и обтягивающей грудь футболке выглядит как только что проснувшийся с ним в одной постели бойфренд: даже волосы, казалось, лежат идеально, бодро спадая на высокий лоб.       — Я не очень хочу есть, поэтому… — бросает тот, сонными глазами всматриваясь в содержимое холодильника. — Тут даже мясо осталось. И блинчики.       Хёнджин изучает его будто исподтишка. Становится у дверной рамы, склоняет голову, руки кладёт на косяк, защищая кожу лица от выступающих из древесины гвоздей. Чонин действительно вырос. Хван пытался сохранить образ того шестнадцатилетнего мальчишки, которого Хёнджин в порыве радости обнял, узнав, что они станут соседями по комнате, с брекетами на кривых зубах и самыми глубокими ямочками на щеках, смеющимся широко и громко над каждой шуткой старшего — но тот медленно исчезал с каждым новым брошенным взглядом.       — Не беспокойся, я сыт, — отвечает Хван. — Но, если не сломаешь кофемашину, можешь сварить мне кофе.       Чонин качает головой, пытаясь скрыть смех, а Хёнджин удостоверяется: улыбка его стала словно мудрее и глубже, теперь зубы практически не выглядывали, показывались лишь тонкой белой линией; он смотрит вниз, чувствуя на себе пристальный взгляд старшего, и, дожидаясь писка холодильника, захлопывает дверцу.       — Не изучай меня.       — Ты вырос.       — Ну и что с того?       — Сводишь меня с ума своей красотой.       Чонин, наверное, сейчас мечтает снова открыть холодильник и спрятаться в нём головой, а может, вообще целиком, но этого не происходит, и он отворачивается, пытаясь скрыть зардевшиеся щёки. Но Хёнджин видит светло-бордовый оттенок на его смуглой коже.       — Почему ты всегда такой?       Хван отталкивается от двери и проходит внутрь, кладя руку ему на плечо.       — Люблю тебя потому что, — хмыкает он. Его ладонь мягко блуждает по спине младшего, задевая верхнюю часть лопаток, и Чонин поворачивается к хёну, поджимая губы.       — Хватит шутки свои дурацкие шутить.       А у Хёнджина на губах растекается тёплая ухмылка, и он, отрываясь от Яна, подскакивает на месте, усаживается на столешницу рядом с плитой и облокачивается головой о настенный шкаф, принимаясь ногами болтать.       — А я и не шучу. Я же сказал, что это свидание, — подмигивает он.       — Если бы Минхо тебя сейчас увидел, отвесил бы подзатыльник, — лишь возражает Чонин, качая головой. — Ладно. Не против горячего шоколада? Это единственное, что я умею готовить.       — Если ты выглядишь, как крутой заботливый бойфренд, когда готовишь, то можешь хоть мусор пожарить, я всё съем.       — Когда-нибудь ты прекратишь называть меня бойфрендом.       — Не в этой жизни.       Хёнджин любил флиртовать. Но все его подкаты были из разряда «я сейчас пошучу, потом покраснею от смущения, а ты не принимай на свой счёт, ладно, просто я подумал, это будет смешно». И из его уст часто можно было услышать, как он зовёт кого-то малышом, симпатичным и милым, Хёнджин замечал, как часто Чонин бросал на него косой и притворно равнодушный взгляд, когда предназначенные ему слова просто так исчезали в туман другого человека. Особенно любимое хвановское «очаровашка», которым он звал младшего, стоило тому улыбнуться, пролить пару капель воды на стол, спеть дурацкую детскую песню на ночь и взглянуть на обсыпавшие небо звёзды. Это его, сквозь тихий смешок, почти неслышно, на выдохе и с отведённым в сторону взглядом «очаровашка» стало привычкой для Чонина, без которой он не мог уснуть. И когда он заваливался в постель Хёнджина, чтобы заснуть у того на груди, стоило ему сложить ладони в кулачки у хёна на талии, слух снова ласкало нежное «хех, очаровашка». Чонин посматривал в сторону старшего из-под ресниц: тот продолжал играть в телефоне, даже, наверное, не косясь на него, и звучало это больше как привычка, но, думая, что Ян заснул, Хёнджин проникал пальцами сквозь его волосы и прижимал к себе, укрывая их обоих одеялом, и оба понимали, что для них это далеко не привычка.       Когда его «очаровашка» звучало в сторону других людей, Чонин предпочитал уходить и притворяться, что не слышал. Было не очень приятно осознавать, что так, как с тобой, у него со всеми.       А потому к флирту Ян относился с осторожностью и горой предубеждений. Мол, вдруг он всего лишь один из череды кого-то, кого Хёнджин полюбит в будущем, не зная, что Хван лишь по отношению к нему произносил эти слова, ещё долго вглядываясь ему в глаза, чтобы увидеть желаемую реакцию. Застенчиво заправлял прядь волос за ухо, кладя руку на сердце, чтобы пульс успокоить, и печально вздыхал, не находя ответа. Каждым своим флиртом Хёнджин просто хотел сказать «ты мне так сильно нравишься, что я сейчас с ума сойду», но одновременно боялся признавать. Он откладывал это на потом — их смелость.       Чонин помешивает в кастрюле небольшую порцию молока. Хёнджин следит, как тот ломает ножом шоколадную плитку и как на руках его проступают голубые вены, как засыпает крошки в кастрюлю и контролирует огонь. Раньше ему казалось, будто Ян не сможет выжить без хёнов, не найдёт, у кого попросить совета, в чьих руках согреться, когда холодно, чьей поддержки получить, а затем он понял, что боится их разлуки, только их двоих, не с хёнами. Он боялся, что мальчик, однажды покоривший его улыбкой, разобьётся, выйдя в открытое море в одиночестве. Но Чонин вырос, он вполне себе самостоятельная личность, Хёнджин растерянно почёсывает ухо, заставляя себя признать это: Ян не его малыш, не способный выжить в одиночестве. Чтобы осознать это, ему, наверное, потребуются годы, и заботиться хочется ещё сильнее. Я сильный, я не сломаюсь, если на моей стороне никого не будет, не придумывай себе ничего. А Хёнджин заставляет себя сжать в карманах руки, которые вот-вот развёл бы для объятий, и прикусывает язык, что желал сказать: «Я всегда буду рядом с тобой».       Чонин вырос. Но пока он рос, они всегда обнимались во время первого снегопада.       Только они. Это было их маленьким секретом — то, с каким трепетом они находили друг друга, стоило первой снежинке коснуться земли.       Словно случайный поцелуй, разделивший таких же случайных знакомых после случайной встречи, эта снежинка заставляла задуматься, изменится ли что-то между ними или они снова ускользнут в бело-фиолетовую пелену, исчезая вместе с шорохом колёс?       — Держи, — Чонин протягивает высокую кружку с горячим шоколадом, останавливаясь напротив хёна. На поверхности напитка узором в виде звёздочки красуется тонкий слой корицы. Хёнджин вдыхает пряный аромат, погружаясь кончиком носа в чашку, и делает первый глоток, оставляя пару капель на языке, чтобы распробовать вкус. — Вкусно?       Хван довольно кивает, косясь на него из-под белоснежного стекла. Чонин недовольно вздыхает и тянется к его локонам.       — Только пряди убери, — произносит он, снимая с головы вязаную шапку. — Сколько ж ты можешь её носить. Я же говорил, у тебя красивые волосы, хватит их прятать.       Его пальцы аккуратно сцепляют аксессуар и кладут шапку рядом, на столешницу. Примятые чёрные волосы, наэлектризованные, топорщатся в разные стороны: Чонин приглаживает чёлку, отросшие локоны у основания шеи, макушку и виски, и хоть это совершенно не помогает, Хёнджин попросту любуется его сосредоточенным взглядом, позволяя делать со своими прядями всё, что тому по душе.       — Они немного изменились с тех пор, как были длинными, да? — дразнит он младшего. Раньше ему можно было заплетать шутливые косички. Ничем не завязывать, правда, а затем лежать напротив и замечать, как постепенно волосы распутываются и ложатся на лоб небрежными волнами. Можно было расчёсывать их перед сном, слушая довольное урчание Хёнджина, заплетать ему два хвостика, как у Бу из «Корпорации монстров», нырять в них пальцами и смотреть, как сквозь пряди просачиваются солнечные лучи на рассвете, тогда, когда они ещё просыпались вместе.       — В душе всё ещё теплится надежда, что они отрастут.       — Почему они нравились тебе?       «Потому что в ту зиму я осмелился подумать, что ты мой и только мой. Потому что, читая сообщения от тебя, я хотел отыскать самые красивые слова на всех языках мира, чтобы ответить тебе и заставить тебя улыбнуться, но ты так сильно меня очаровывал, что, кроме идиотского «ахаха», я ничего и придумать не мог. Потому что, глядя на невысокие сугробы на окраине города, я думал, что мог бы танцевать посреди них вальс с тобой, а когда яркий свет гирлянд ослеплял меня в темноте, я знал, что тебе это понравилось бы. Потому что, смотря на твои фото, на твои примятые капюшоном локоны, я влюблялся в тысячи раз сильнее, хотя уже некуда было, и иногда думал, что ты просто плод моего воображения, созданный, чтобы успокоить меня во время снежной бури. Потому что я мечтал сцеловывать с этих волос холодные снежинки, а потом встречать своими губами твои. Потому что я чувствовал себя самым счастливым, когда ты, сталкивая наши лбы, укрывал наши лица локонами и говорил, что нас теперь никто не достанет».       — Тебе просто шло.       Чонин утыкается носом и ртом в свою чашку, агрессивно глотая порцию горячего шоколада — но обжигает горло и слегка кашляет, прикрывая рот рукой. Хёнджин смеётся, смотря, как Чонин обиженно шипит на напиток в кружке, будто тот виноват в том, что он подавился, и треплет его по волосам, когда тот вновь впивается губами в стекло чашки и продолжает пить так, будто ничего не произошло.       — Эй, малыш.       — Чего?       Чонин часто прятал взгляд, когда смущался, но Хёнджин наклонял голову, вглядываясь в его глаза, и находил в них отблески их общих чувств.       — Замёрз?       — Нет.       Хёнджин обвивает его тело ногами и прижимает к столешнице. Чонин от неожиданности поскальзывается и падает прямиком ему на талию, едва не выливая на пол горячий шоколад из кружки, и в последний момент, удерживая равновесие, находит свои руки лежащими на рёбрах Хвана, а себя — в хитром сплетении его ног. Хёнджин двигается ближе, прислоняясь животом к его груди, и устраивает ладони на плечах младшего.       — Хён… — растерянно шепчет Чонин, ресницы его дрожат, и он отводит взгляд. — Знаешь, это выглядит подозрительно.       — Если бы кто-то нас увидел, подумал бы, что мы встречаемся.       — Вот именно.       Но Чонин не отрывается. Стоит на месте, умудряется потягивать горячий шоколад, изучает геометрические узоры на подолах кардигана Хёнджина, но не отрывается. А грудью своей прижимается к чужому туловищу.       — А если бы мы и правда встречались?       Чонина заставить испугаться так легко. Он уже вскидывает голову, смотря в глаза старшему, будто спрашивая, серьёзно он это сейчас или снова издевается над его сердцем.       — Почему, господи, у тебя такие тупые шутки… — стеснительно шепчет он, качая головой. Чонин так хорошо умел скрывать эмоции, что не понять, это разочарование в его глазах сейчас или надежда — они оба блестят довольно похоже.       — А это и не шутка. Я задумался, что было бы, если бы мы с тобой встречались.       — И зачем оно тебе?       — Просто.       Хёнджин убирает кружку куда подальше, наклоняется к его волосам и мягко целует пряди, прикрывая глаза.       — Будь я твоим парнем, что бы ты хотел, чтобы я сделал?       — О таком абсурдно думать, так что перестань меня спрашивать, — ворчит Чонин. Снова ворчит.       Но это и правда выглядит так, словно они — парочка, решившая устроить свидание, пока никого нет дома. Ещё немного — они поцелуются, а затем Чонин подхватит Хёнджина под бёдра и унесёт в спальню. Ещё немного — и они будут изучать губами обнажённые тела, а проснутся наутро намного больше, чем просто друзьями. Хван останавливает поток своей фантазии и раскрывает глаза, отдаляясь от Чонина, чтобы не сделать ему больно. И, перебирая пальцами волосы у него на макушке, смотрит тому в глаза, совершенно опустевшие и потерянные. Хёнджин уже миллион раз боролся с тем, чтобы попросту предложить ему встречаться. Он знал, что Ян боится испытывать чувства: тем более к нему, к парню, к старшему другу, к человеку, знающего его сердце вдоль и поперёк. Чонин бы никогда не смог признаться первым, даже если бы эти чувства разрывали его насквозь. А Хёнджин смог бы укрыть его в тёплом и светлом месте, как в домике на дереве, вдали от чужих глаз, и, ласково обняв, признался бы в любви с поцелуем. «Не бойся меня, ладно? Не бойся нас. Я просто хочу согреть тебя», — говорил он миллион раз в своей голове. И согревал. В постели. Как очень хороший друг.       — Уложил меня спать, — вдруг произносит Ян. Хёнджин тут же поднимает его голову и глазами бегает по покрасневшему лицу.       — Что?       — Ты спросил, что бы я хотел, если бы мы состояли в отношениях, — хрипит Чонин. — Я бы хотел, чтобы ты укладывал меня спать. Я знаю, ты, наверное, ещё видишь меня ребёнком, который ищет родительской заботы, да и кого вообще укладывают спать в двадцать лет, но…       — Так мало?       Чонин бросает на него вопросительный взгляд.       — Хорошо, малыш, — губы у Хёнджина расплываются в улыбке. — Я с радостью уложу тебя спать. Если мы будем встречаться.       Чонин издаёт тихое «т-ц» и несильно бьет того по груди.       — А ты? — мгновенно интересуется Ян. — Ты, в таком случае, что бы хотел?       Хёнджин не признается, что у него даже целый список подготовлен: поцеловаться с ним в кабине колеса обозрения, съесть спагетти из одной тарелки и понять, что они зацепились зубами за одну и ту же вермишелину, заснуть за просмотром фильма, собрать венки из полевых цветов… это всё казалось таким далёким, призрачным, слабым и невероятным, что он ночами представлял каждую сцену в подробностях, почти смирившись, что этого никогда не случится.       — Чтобы мы с тобой вместе украсили дом к Рождеству.       Чонин отставляет свою чашку горячего шоколада и, упираясь ладонями в ляжки Хёнджина, улыбается уверенно.       — Игрушки у нас дома есть. Хочешь украсить его сейчас?       Хёнджин от такого храброго жеста замирает на секунду — а в следующую же заливисто смеётся, тиская его щёки.       — Конечно, хочу, пошли.       Чонин с силой отрывает его руки от щёк, но не рассчитывает и, вместо того чтобы отлипнуть от него, только, теряя равновесие, падает прямиком ему на грудь, не сдерживая скромного смеха. Просто, несмотря на то, как негативно он относится к физическому контакту, хочется прислониться к Хёнджину и никогда уже от него не отрываться, чтобы он и дальше ласкал кудрявые локоны да гладил по спине. Хёнджин был местом, в которое хотелось приходить, когда становилось совсем холодно. Запуская руки в его смятые волосы и ластясь щекой о грудь сквозь ткань кардигана, Чонин шепчет короткое «пошли», потому что знает: если прямо сейчас не оторвётся, проведёт на его груди всю ночь. И влюбится ещё сильнее.       Феликс всегда хотел украсить дом первым. Доставал смятую, обелённую со всех сторон скотчем коробку с торчащей из щелей мишурой, ещё несколько часов раскладывал шары по цветам и принимал решения насчёт основной гаммы, а остальным, даже если они хотели присоединиться, приходилось ждать приличное количество времени, сложив руки на груди. «Он обидится, когда увидит, что мы с тобой всё украсили», — смеётся Чонин, гремя маленькими белыми шарами. «Тогда давай украсим только твою комнату? — предлагает Хёнджин. — Здесь же хватит игрушек?» — и зарывается, как ласка в нору, в эту коробку, шурша мишурой и заставляя стеклянные шары и сосульки с лязгом стучать друг о друга. «Если мы всё-таки случайно используем чуть больше положенного, это будет повод съездить в супермаркет», — и возвращается обратно, нацепляя на длинные пальцы разноцветных ангелов.       Чонин знал, как сильно Хёнджин обожал Рождество. Как, стоило последним летним солнечным лучам скрыться, а сентябрьским ливням с грохотом зарядить по крыше, он напевал свою любимую «Всё, что я хочу на Рождество, — тебя» и включал старую тонкую гирлянду, укрываясь под одеялом с зимней дорамой на планшете. И как любовался крупными хлопьями под конец декабря, ловя их замёрзшим ладонями. Чонин всегда был рядом, замечая блеск в его по-детски наивных глазах. И, скрывая ото всех экран телефона, изучал прогноз погоды, чтобы в снегопад взять старшего за руку и потащить в кофейню.       «Какие ты хочешь повесить у себя?» — спрашивает Хван, демонстрируя на пальцах левой руки стеклянные банты, а на правой — деревянных солдатиков и снеговиков. Чонину было всё равно: вообще-то, они могли набросать мишуры на стены, так, на отвали, и криво приклеить каких-нибудь пластиковых пингвинов из коробки, он ведь даже смотреть на эти украшения не будет. «Сам решай, — смеётся Ян, замечая загоревшийся огонёк в глазках Хёнджина. — Я в этих украшениях ни черта не смыслю». Хёнджин, не скрывая радостной улыбки, стал раскладывать игрушки на кровати, не оставляя свободного места, и вскоре покрывало Чонина было усыпано деревянными оленями, Сантами, Щелкунчиками, фетровыми звёздами и пряниками и хрустальными снеговиками.       — Ты уезжаешь на это Рождество в Пусан? — вдруг, слегка боязливо и застенчиво, спрашивает Хёнджин, примеряясь к местечку на стене над кроватью Чонина: между календарём и фотографиями в рамке. Ян подаёт ему обрывок ленты скотча и смотрит, как Хван, высовывая кончик языка, осторожно клеит вывеску «Счастливых праздников» и прилепляет двух ангелов с лютнями по бокам.       — Моя семья не очень любит Рождество. Брат уезжает на выходные к своим друзьям, а родители будут работать, так что… дом опустеет.       — Не лучшая атмосфера для праздника, согласен.       — А ты? — бросает Чонин, поглаживая синий бархатный шар. — Не вернёшься к семье?              — Возможно, если они устроят обед, поеду к ним. Друзья сказали, что тоже хотели бы увидеться, так что я, — он поворачивается, упираясь коленом в подушку, и подмигивает младшему, — немного популярен на эти праздники.       — Хочу посмотреть, как ты с похмелья после нашей вечеринки поедешь к семье, — фыркает Чонин.       Хёнджин улыбается, беря из его рук второй кусок скотча, и возвращается к украшениям.       Вообще-то… Чонин планировал признаться в этом году. Хватит с него безрезультатности тайных косых взглядов, прикосновений к талии, тихих поцелуев в шею и долгих объятий со спины, которые они привыкли называть дружескими. В этом году он планировал под конец вечеринки увести хёна на балкон, укутав его, пьяненького, в плед, взять за руки и, попросив разрешения поцеловать, прошептать на ухо: «Ты нравишься мне больше, чем просто друг», — чувствуя тепло чужих губ на своих под медленно падающим снегом. Ян репетировал нужные фразы перед зеркалом, писал их на листах бумаги, комкал в руках и выбрасывал в мусорную корзину, искал их в дорамах и песнях, особенно любимых песнях Хёнджина, от отчаяния не в силах придумать самостоятельно, выбирал самые трогательные слова, хотя знал, что безнадежному романтику, укравшего его сердце, понравится даже самое глупое и банальное, только Чонин не хотел, чтобы то, что было между ними, оставалось скучным и посредственным, он хотел дышать каждым словом, произнесённым в его сторону, и испытывать горячий трепет в душе, ожидая ответа. «Я влюблён в тебя». «Согласишься ли ты стать моей второй половинкой?» На всякий случай было заготовлено: «Я приму отказ, но не отказывайся от меня как от друга — я хочу заботиться о тебе, даже если твои чувства всего лишь платонические», — но Чонин не верил, по крайней мере, отказывался верить, что Хёнджин любит его лишь как младшего брата. «Я не жду мгновенного ответа. И не нужно спешить, боясь, что не успеешь ответить в Рождество. У нас ещё много времени — я просто хотел, чтобы ты знал. Потому что в одиночестве справиться с этими чувствами больше не могу». В своих мечтах Чонин видел, как Хёнджин накрывает его скулы ладонями и вместо ответа увлекает в нежный поцелуй с привкусом вишнёвого ликёра, который он только что пил, и прижимает за талию к своему телу, колени у Яна подгибаются, и Хван, соединяя кончики их носов, говорит, что это взаимно. «Даже дольше, чем ты думаешь, малыш», — и улыбающимися губами целует его в щёку.       — Чонин-и? Ты чего задумался?       Ян поднимает голову. Хёнджин тянется за синим шаром в его руке и аккуратно отрывает кусочек бумажного скотча, а Чонин смотрит на него будто сквозь непробиваемое стекло. Чаще всего, когда они остаются наедине, эти фантазии поглощают его с головой. Когда наступает время возвращаться в реальность, Чонин понимает, что воображение у него слишком яркое.       — Ничего, прости.       Над кроватью у Чонина появляется незамысловатый узор из белых фигурок ангелов, синих шаров и голубых лент. «Как насчёт того, чтобы украсить твою комнату в голубых оттенках?» — Ян с радостью кивает, и они зарываются в коробку в поисках нужных игрушек: оттуда на постель вылетают снеговики в шапках, варежки, цветы и птицы. Хёнджин периодически обвивает нитки игрушек вокруг ушей Чонина, вешая на манер серёг, а тот улыбается, позирует, и Хван делает десятки фотографий, заставляя того в итоге краснеть и накрывать пальцами камеру, чтобы хён перестал. «А гирлянду вешать будем?» — тут же спохватился Чонин, замечая разноцветные лампочки посреди мишуры. «А как же, — Хёнджин пробегает взглядом по периметру комнаты. — Прямо под потолком и повесим». В итоге — он встаёт на стул, зацепляя скотчем тонкий провод над окнами, шкафом и настенными полками.       — Давай осторожнее, — говорит Чонин, придерживая того за икры, пока Хёнджин балансирует на седушке. — Второй раз за день ловить тебя не хочется.       — Да не упаду я, — и, накреняясь в сторону, потому что кому-то лень было двигать стул, чтобы прицепить нить провода чуть левее, едва не сваливался на пол. Ноги у него дрожали от напряжения, гирлянда то и дело падала, и в итоге провода были обклеены уродливыми узорами из крестов обрывков скотча, но оба решили, что и так сойдёт, иначе Хван в итоге переломает себе все конечности. «Да давай я уже тебя сменю, — предлагал Чонин. У Хёнджина ведь и уже мышцы рук болели от напряжения, и спину временами простреливало, а он всё корячился на этом стуле. — Ты, конечно, художник, но я, по-твоему, не смогу банальную гирлянду прилепить к потолку?» «Не надо, малыш, хён возьмёт на себя всю опасную работу», — подмигивал тот. А затем, теряя равновесие, падал, да так, что Чонин подхватывал его под талию и смотрел испуганным взглядом. «Не поранился? — руки обвивают чужие колени, защищая от острых выступов спинки, и инстинктивно прижимают к туловищу. — Будь осторожнее, пожалуйста». «Я всего лишь немного пошатнулся, — напоминал Хёнджин, обнимая его шею. — Всё хорошо, не упал же». «Хватит с нас украшений, — тут же произносил Чонин и поворачивался спиной. — Давай слезай». «Прямо на спину?» «Так я точно буду уверен, что ты не свалишься посреди общежития».       Чонин уносил его в кухню, стараясь, чтобы эта шпала не задевала дверные рамы и углы шкафов, а тот, изгибаясь в позвоночнике, наклонялся так, чтобы губами доставать до шеи младшего и утыкаться носом в его кудри. Руки его лежали у Яна на груди, переплетённые пальцы тихо гладили хлопковую ткань футболки, и Чонин ловил себя на мысли, что готов носить его не только на спине, но и на руках хоть всю их оставшуюся жизнь. «Тебе не тяжело?» «Нет, конечно. Я таскал тебя тысячи раз». «Верно, — говорил Хёнджин своим мягким, с переливами гирлянд и шорохом мишуры голосом, — мой малыш стал таким сильным». «Отстань уже», — смеялся в ответ Чонин.       А затем они принимались накладывать себе еды в тарелки. В конце концов, горячий шоколад ещё не допит, а их домашнее свидание только начиналось.       — Украдём немного сладостей?       — У Ёнбока?       — Боюсь, если мы сами станем готовить, то случайно подпалим кухню.       — Давай хотя бы попробуем.       Чонин поднимает взгляд на старшего и глаза закатывает.       — Ты хоть знаешь, как обращаться с мукой?       — Да найдём какой-нибудь рецепт в интернете, делов-то!       Следующие несколько минут они тратят на поиски: сначала необходимого рецепта «обычного простого печенья» в горе нескольких тысяч рецептов печенья с джемом, творогом, курабье, на альтернативном молоке, без молока, для веганов, а затем на поиски ингредиентов. «Да как выглядит разрыхлитель теста-то, ну?..» «Написано, что вместо него можно использовать соду и уксус». «Хорошо, а как выглядит уксус? — Чонин принимается изучать прозрачные бутылки в настенном шкафу. Минхо устроил на их кухне целый склад приправ, пряностей и заправок, так что он не удивится, если они случайно зальют спирт в их сахарные печенья. — Яблочный, винный, солодовый… есть вообще разница?..» «Наверное, есть. Доставай самый обычный». А потом, когда они щедро налили уксуса в ложку с водой и тот зашипел, Хёнджин отпрыгнул за спину Чонину, испугавшись, что они сейчас что-нибудь взорвут. «Ты чего, хён? — Чонин обернулся, замечая, как Хван стискивает ткань его футболки на талии и прячется носом в затылок. — Оно же не взорвется никуда». «Готовить — самая пугающая вещь на свете», — пробормотал тот, цепляясь за его спину. «Ты сам предложил!» — воскликнул Ян, чувствуя, как его загребают в тесные объятия и кладут ему голову на плечо. «Давай ты теперь готовить будешь, ладно?»       Хёнджин не отцеплялся от него до самого окончания вечера. Вместе с ним посыпал тесто сахарной пудрой, вместе с ним ставил противень в духовку, вместе дожидался, пока печенье покроется коричневой плёнкой и слегка треснет его корочка. «Отлипать не собираешься?» — спросил Чонин, когда тот чуть головой в духовку не залез из своего любопытства. «На тебе мягко», — только и пролепетал Хван, закусывая зубами его волосы — милая привычка, от которой он не в силах был избавиться, и Чонин поначалу думал, да что в ней такого, пусть жуёт эти пряди, раз хочет, а потом этот хаотичный и неуклюжий балбес случайно кусал шею и Ян бесцеремонно скидывал его со своей спины. «Вкусно тебе?» — закатывал глаза он. Но, если честно, он мог вытерпеть совершенно всё, пока Хёнджин, пряча взгляд и прикрывая тыльной стороной ладони улыбку, произносил на выдохе скромное «да».       Хёнджин был похож на плюшевую игрушку, так сильно привязавшуюся к своему хозяину, что любая разлука заставит его при последующей встрече повиснуть на нём — а ещё такую, что хочется прижимать каждый раз перед сном и целовать, обнимать, забрасывать на неё колени, потому что слишком мягкая.       Он не отцеплялся, и когда они подошли к окну, чтобы взглянуть на падающий снег. Хлопья падали косо, с потоками ветра, раскачивающего ветви голых деревьев, опускались на вывески крохотных закусочных, крышу автобусной остановки, заледеневшие указатели и пустующие клумбы с холодной землёй. Возможно, назавтра они растают, оставив лишь светло-серые пятна у бордюров как напоминание о том, что ещё вернутся, но, как сказал Чонин, у них хотя бы есть надежда, что снег выпадет к Рождеству. Хёнджин проникает ладонями к талии Яна, сцепляя пальцы в замок на узкой талии, и кладёт голову на плечо, Иногда всё, что требуется человеку, — простое объятие, а им вдвоем объятий хватало сполна. Откуда-то появившаяся способность угадывать, в какой именно момент необходимы были эти касания, спасала их от холода в январе и от ветра в июле. Только раньше они могли пересечь коридор и оказаться в нужной постели — и всё, без дополнительных слов они переплетали пальцы или ложились друг другу на плечи, а теперь же требуется преодолеть расстояние. Маленькое, конечно, но вместе с расстоянием появились и глупые поводы: я забыл зарядку у Йени,

Хёнджин, ты не видел мой планшет,

мы хотим посмотреть фильм вдвоём,

я просто несу ему чипсы, —

и с каждым новом щелчком дверной ручки остальные лишь тихо кивали и улыбались, а они оказывались друг у друга в кровати, прижимаясь к талии, груди, бёдрам, и засыпали, словно их разлучали годы и тысячи километров, а сдерживаться перед камерами уже не находили сил. «Я просто так пришёл», — оправдывался Хёнджин, но засыпал рядом в разношенной футболке Чонина. «Я не буду оставаться на ночь», — обещал Чонин, но на следующее утро готовил им завтрак.       «Ребят, всего пара месяцев прошло с переезда», — напоминали остальные. А Чонин хватался за кольцо, подаренное Хёнджином, под столом, где никто не видел, и теребил его, пытаясь придумать причину, ну а Хёнджин хватал его за руку и смело возражал: «И что теперь, нам нельзя общаться?» Вообще-то, всем было плевать. Просто хотелось подтолкнуть двух несносных и откровенно слепых и глупых детей к признанию, чтобы они перестали так печально смотреть в сторону друг друга, когда один из них уходил, и прятать случайные неловкие прикосновения косточками пальцев при чужих глазах.       — Красиво, правда? — шепчет Хёнджин, прижимаясь виском к шее Чонина и щекоча своими локонами ему шею.       Чонин в окне видит отражение кухонной лампы — и их двоих, будто в зеркале Еиналеж. Видит, как уверенно ладони Хвана лежат на его талии, не касаясь бёдер и прижимаясь локтями к рёбрам, именно так, как Чонину было удобно, и как губами тот утыкается в ткань его футболки на шее, временами зубами отодвигая часть одежды и целуя его в плечо. А ещё видит себя. Испуганного этими неожиданными поцелуями, но совершенно расслабленного. Он редко позволял обнимать себя, а о поцелуях, даже звуки которых были ему противны, вообще молчал, но как только дело доходило до пальцев Хёнджина — единственных, которые знали, когда ему необходима ласка, единственных, что сразу же отрывались, если ему становилось некомфортно, — он сам падал к нему в руки, тщетно скрывая это, но думая о том, как сильно скучал. «Мы виделись буквально сегодня утром».

«Я всё равно скучаю, хён».

«Чудо».

«Я люблю тебя».

«<3».       Чонин блокировал телефон и, тесно сжимая подушку побледневшими пальцами, шептал его имя в пустоту, желая оказаться ближе. Намного ближе. Когда посреди ночи он просыпался от жажды, глаза его первым делом смотрели в горящий экран телефона. «И я тебя».       Он падал на подушки, несмотря на раздирающую горло сухость, и усмехался. Нет, хён, ты не понял.       — И правда, очень красиво, — отвечает Чонин, смотря в глаза Хёнджину сквозь отражение.       Он много раз задумывался, сможет ли полюбить его сильнее, чем сейчас, и сможет ли полюбить кого-то другого так же крепко и самоотверженно, как его. Нет. Нет. Два ответа приходили сами собой. Он пытался обращать внимание на других людей, но ему не нравилась внешность, не нравился смех, не нравился характер, голос, настойчивость, грубость, и когда он возвращался к себе в своё уютное одиночество, он понимал, что дело не в других, а в нём одном: Ян в каждом пытался отыскать Хёнджина, но тот не был в других людях, он всегда был рядом, и такого же, как он, никогда и не было.       А у Чонина сердце биться быстрее начинает, когда он ему в глаза смотрит, и по груди тепло разливается. Хочется разрыдаться и поцеловать смеющиеся губы, глотая солёные капли, сказать: «Да разве не видно, как ты нравишься мне!» — и попросить стать его. Только его. Когда Хёнджин из фантазий вот-вот ответит «да», каждая из них разбивается его настоящим голосом.       «Ты какой-то задумчивый сегодня».       Чонин накрывает его ладони на своей талии и запрокидывает голову тому на плечо, закрывая глаза. Хочется раствориться в этом объятии. Развернуться, опереться о подоконник, накрыть их обоих плотной занавеской так, чтобы целый мир не видел, и поцеловать глубоко. У Хёнджина губы такие большие, гладкие, ему хватит лишь одного прикосновения, чтобы забыться и утонуть в них. И всякий раз, как хён целует его в шею, плечо, руки, у Чонина мысль мелькает: да будь что будет, может, прямо сейчас обвить его шею руками и к губам своими прильнуть, талией прижаться к бёдрам, прошептать его имя сквозь стон… и сердце заходится, хлопает в ладоши будто, мол, мы наконец-то это сделаем, давай же, сколько можно терпеть, хватит топтаться на месте и притворяться его лучшим другом. Но он останавливает себя. Дыхание переводит, сдержанно отворачивается и прогоняет из головы эти мысли, сжимает кулаки, пока ногти в плоть не вопьются, и не смотрит Хёнджину в глаза, пока бешеный стук в груди не угомонится.       Губы горят несбывшимся поцелуем. Надоело «потом» себе говорить, когда все шансы располагают к тому, чтобы признаться. Причина была чересчур банальна: он не хотел терять Хёнджина. Ещё больше он не хотел видеть угасающий огонёк однажды сиявших глаз, когда они останутся наедине: Чонин, так отчаянно любивший Хёнджина, и Хёнджин, считавший его просто другом. Слишком больно было бы видеть, как Хван отводит взгляд и ищет поводы уйти, а слёзы бы резали глаза и веки, когда Чонин сжимал бы ткань своего свитера, просто чтобы не разрыдаться в голос.       Каждый новый снегопад он мечтал о том, чтобы стать его возлюбленным.       — Всё в порядке, — шепчет он. Аромат испёкшегося печенья ударяет в нос, и Чонин медленно разворачивается в руках Хёнджина. — Кажется, они уже приготовились.       — Тогда, может, завалимся с ними смотреть какой-нибудь фильм? — предлагает Хёнджин, вороша чёрные кудри. — Горячий шоколад ещё не допит.       Чонин кладёт руки ему на грудь и счастливо кивает.       — Что хочешь посмотреть?       — Там новая серия дорамы вышла, — улыбается старший. — А мы с тобой ещё предыдущие две не посмотрели.       — Ты точно спойлерить не будешь?       — Да не буду я, не буду.       — И как в прошлый раз не будет?       Хёнджин с постыдной усмешкой качает головой. Он обещал не говорить, что будет в финальной серии, хотя начитался спойлеров в интернете, а во время просмотра плакал перед каждой смертью персонажа, и когда Чонин в очередной раз слышал над ухом тихий всхлип, понимал, чего стоит ожидать. «Да так неинтересно, прекращай уже!» — воскликнул он, чтобы отвесить щелбан этому плаксе, но когда видел, как тот сдерживает слёзы, чтобы не проговориться, лишь смеялся и утирал солёные капли, вырывавшиеся из-под ресниц. «Прости, это мой любимый персонаж», — и через силу пережёвывал попкорн. «Больше никто не умрёт, надеюсь?» «Нет, но это не отменяет того факта, что я буду плакать. Я могу случайно вспомнить эту смерть снова».       — Не будет. На этот раз я не читал спойлеры.       — Ладно.       Он усмехается. На самом деле, Чонин согласился бы смотреть с ним фильм, даже если бы, пока компьютер грузился, Хёнджин бы рассказал ему сюжет от начала до конца в подробностях. Фильм всегда был лишь предлогом остаться вместе поздним вечером.       Они выключили свет: оставили только золотые лампы гирлянд включёнными под потолком, а сами обустроились в постели с ноутбуком в коленях, чашками горячего шоколада и сахарным печеньем. Хёнджин натаскал подушек из гостиной, стащил с кроватей ребят и превратил кровать в огромную мягкую перину. А затем в своём вязаном свитере забрался под одеяло, прижимаясь бёдрами к бёдрам Чонина и обнимая его за талию. «Хён, ты что делаешь», — улыбается Ян, очевидно краснея, а тот только прижимается щекой к его шее и вдыхает аромат такого знакомого и любимого тела.       «Мне всё-таки не нравится этот персонаж, знаешь, — говорит Чонин, указывая на подозрительного друга главного героя. — Какой-то он… мутный, что ли. Никогда не договаривает. Нужно быть слепым, чтобы не увидеть, что он какой-нибудь заговор готовит». «И почему ты так решил?» — заинтересованно спрашивает Хёнджин, поглощая печенье. Подгоревшее, правда, да и пересахаренное. Есть какое-то волшебство в том, что они даже печенья нормально не могут приготовить, да и горячий шоколад уже остыл и превратился в невкусную подслащённую жижу, а они всё равно, облокачиваясь на горы подушек, потягивали его так, словно тот был самым дорогим нектаром. «В самом начале сериала он был адекватный, а с шестой серии стал куда-то пропадать. И ладно это было бы лишь потому, что он не хочет отвлекать главного героя от свиданий, но заметь, нам иногда его в одиночестве показывают, в темноте и пустой квартире. Да он явно готовит к действию какой-то план, — рассуждает Чонин, размахивая руками. — Вот, вот, смотри, опять уходит. Дела у него есть, как же. В следующей серии наверняка прихлопнет главного оторванным куском трубы. Чего ты возишься вообще в этой тарелке, только пальцами своими пачкаешь печенье!» Хёнджин резко поднимает на него взгляд, будто преступник, пойманный на месте преступления. Его рука с просвечивающими временами кольцами на костяшках по самое запястье спрятана среди сладостей: он там как будто клад найти решил. «Я ищу самое нормальное», — просто-напросто признаётся он. «Ешь все давай, — вскидывает брови Чонин. — Там трудно найти не подгоревшее». У Хёнджина уголки губ поднимаются в хитрой ухмылке, и он внезапно, заставляя то сверкать в переливах золотых лампочек, достаёт со дна ровное, круглое печенье с красивым узором в виде Млечного пути из сахарной пудры. «Нашёл», — тут же смеётся он. «Молодец, — саркастично цокает Чонин. — Вот и ешь его», — и возвращается к сериалу, нарочито громко стуча указательным пальцем по пробелу, чтобы включить проигрывание. Но Хёнджин, мягко огибая его подбородок длинными пальцами, осторожно приоткрывая его нижнюю губу, кладёт печенье тому на язык, смотря, как округляются у того глаза от удивления. «Хён, ты что…» «Кушай», — загадочно произносит Хёнджин. И как ни в чём не бывало — тоже возвращается к дораме, делая вид, будто заинтересован в этом сюжете.       В спальне на медленном режиме мигают лампочки, и серебряные ворсинки мишуры поблёскивают в вечерней темноте. День плавно переходит в ночь: небосвод отливает желтоватым оттенком, а белые хлопья устраиваются на верхушках обнажённых деревьев. «Смотри, — шепчет Хёнджин, обнимая Чонина за плечи. — Звёзд не видно сегодня ночью, потому что они все опустились на землю». Ян следует за направлением его взгляда: сквозь щель в занавешенном окне видно, как бесшумным потоком летят к подоконнику снежинки. Хёнджин не замечает, как ярко и широко улыбается, заглядываясь на падающий снег, а ещё — как в окне смазанными пятнами отражается мигающая гирлянда. И как, захлопывая крышку ноутбука, ведь серия давно закончилась, Ян накрывает грудь Хёнджина ладонью и, чтобы не потревожить его, едва ощутимо кладёт голову старшему на ключицу.       Хван оборачивается. Чонин обессилено падает на его тело — так, словно весь день провёл на ногах и наконец вернулся в постель, где — он точно знал — ему подарят нежные согревающе объятия. Ян не был поклонником прикосновений — дарил их лишь в те моменты, когда самому уже становилось невыносимо от одиночества и колкой боли к груди, а Хёнджин всегда готов был их с ним разделить. Он часто убирал руки в карманы, а когда Хван обнимал, не всегда обнимал его в ответ, да и поцелуи были от него явлением совершенно редким — только по праздникам. Чонин не из тех, кто разбрасывался собой направо и налево. И если, измождённый и выдохшийся, падал на бёдра, меж колен, Хёнджину в студии, тот знал, что Яну необходимо тепло. Обнимал его плечи и слушал довольное урчание. Чонин невольно выпячивал губы, будто прошептать что-то хотел, и мягко касался ими его ног, засыпая. «Малыш, вставай, поехали домой», — говорил Хёнджин, обвивая руками его талию. «Не хочу, — бурчал тот. — Хочу здесь. С тобой». Хёнджин утирал скромную, но горячую слезу и оставался в студии. Вплоть до того момента, как Чонин не поднимался самостоятельно с его ног и не выходил, словно ничего и не было между ними. Но сейчас Ян вновь ослаб и выбился из сил.       — Чонин-и? — шепчет Хёнджин, целуя его в лоб. — Спать хочешь? Ты же спал днём.       Хван переводит взгляд на часы: время зашло далеко за полночь и приблизилось к двум. Чонин редко ложился поздно — в основном, если он соглашался посидеть ночью с хёном и очередной серией дорамы, его каждый раз вырубало к двенадцати.       — Милашка, — шмыгает носом Хёнджин, чувствуя глубокое дыхание на своей шее. — Мы и вправду засиделись с тобой сегодня. Давай-ка в постельку, ладно?..       Чонин лишь клюёт носом ему в ключицу в попытке кивнуть.       Хёнджин поднимается. Убирает лишние подушки, возвращая их на законные места — в пустую гостиную и чужую спальню. Убирает пустые кружки из-под горячего шоколада, долго моет их на кухне, а печенья прячет в настенный шкаф. Когда он возвращается в спальню, Чонин уже лежит на смятом одеяле с полуприкрытыми глазами.       — Душ принимать не будешь? — улыбается он, замечая, как Ян протягивает руки вперёд, будто ожидая, что Хёнджин вернётся в постель.       — Я уже принял. Пока тебя ждал вечером, — проговаривает тот.       — Собираешься спать?       — А ты не уложишь меня?..       У Хёнджина в груди колкая боль простреливает. Боль, которая, как снег в воздухе растворяясь, растекается приятной горячей жидкостью — незнакомой, неожиданной, но приятной.       — Зачем… зачем тебе, — хватаясь за постельное бельё, Хван усаживается у младшего в ногах, будто не в силах устоять на месте. — Эй, — он пытается ухватиться за соломинку едва оставшегося самообладания. — Мы ещё не встречаемся, чтобы я тебя спать укладывал.       — Но мы же украсили мою комнату к Рождеству, — напоминает Чонин. И на лице проступает сладкая улыбка. — Значит, ровно один вечер мы с тобой можем встречаться.       Встречаться.       Быть парой.       Взаимно любить мальчика с кудрявыми волосами, сахарным голосом и редкими боязливыми прикосновениями. Целовать его щёки, губы, локоны, тыльные стороны ладоней, засыпать с ним рядом каждую ночь и…       Хёнджин резко выдыхает сквозь сжатые губы. А те невольно раскрываются, и он улыбается, искоса посматривая на младшего. Волосы чёлки спадают на лоб, Хёнджин подмигивает Чонину, вновь заставляя того краснеть, и кивает. Так уж и быть. Раз мы оба так сильно хотим стать парочкой.       Это похоже на исцеляющую и тихую песню, нежно спетую любимым голосом. В ночь, когда гирлянды сияют апельсиновыми огнями над одинокой кроватью-полуторкой, мягко отражаясь смазанными пятнами в украшенном снежными узорами окне. Пушистые ветви крохотной искусственной ёлки мерцают тонкими лучиками мишуры, и тихо покачиваются на тонком сквозняке деревянные ангелочки. Но Хёнджин ведь здесь именно для этого, правда? Чтобы защитить от любого сквозняка. Иногда кажется, что он и вправду родился Чонина защищать: высокий, с широкими плечами, нежными, заботливыми глазами, даже когда хотел казаться равнодушным, будто, стоит ему опуститься на кровать, ветра перестанут так отчаянно завывать, а мороз превратится в утешающую оттепель. И ещё безумно хотелось не просто смотреть на него снизу вверх, утопая в смятой наволочке холодной подушки, а, найдя в себе силы, приподняться и заключить его в объятия. Выбраться из одеяла, обхватить его эти широкие плечи, сжаться, переплести пальцы у него на шее и прильнуть замёрзшим кончиком носа и губами к длинной изящной шее, чтобы почувствовать прикосновение отросших чёрных локонов. Целовать его кадык, целовать сгибы и выступающие позвонки, целовать его целиком, забираться губами под ткань безразмерной чёрной футболки и вязаного кардигана, так сильно пахнущих его телом, нежиться затылком и взлохмаченными волосами о его ключицу, да так, чтобы он, удивлённо усмехнувшись, робко обнял за талию — и тогда Чонин мог бы выдохнуть облегчённо, мол, это ведь взаимно, тогда и не о чем беспокоиться, и простонать ему тихо на ушко о том, как устал стискивать еженощно эту проклятую игрушку в руках, представляя, как вдыхает умиротворённое дыхание Хёнджина. И тогда он бы припал к груди, косясь из-под пушистых ресниц, шёпотом попросив: «Можешь остаться со мной на ночь, прошу? Как раньше?..» Упасть на его колени и смотреть, как он перебирает смоляные волосы своими пальцами, уснуть постепенно, разворачиваясь к его бёдрам и утыкаясь ему в живот, да слушать, как тот продолжает называть Чонина своим малышом, — вот что было его зимней мечтой.       Хёнджин всегда был тем, к кому хотелось бежать посреди холодной зимы, чтобы согреться. Как аромат старой любимой мишуры, как огоньки гирлянды из детства с лампочками в виде ягод омелы, как горячий какао с молоком во время простуды — Хёнджин был его самым уютным местом с цитрусовым ароматом приближающегося Рождества.       — Милашка, — шепчет Хван, когда видит, как глаза у Чонина в полудрёме закатываются. — Засыпай скорее, — он проводит пальцами по смоляным прядям, останавливаясь у ушка. И, теребя хрящик большим и указательным пальцами, плавно перебирается большой согревающей ладонью к высокой скуле.       — Хён, — протягивает Чонин, прикрывая глаза и слегка поднимая тяжёлую голову, чтобы не дать чужой ладони оставить его лицо на холоде, да невольно касается губами мизинца. — Я не смогу уснуть.       Он приподнимает длинные ресницы, в надежде косясь на старшего. Хёнджин улыбается одними уголками губ, показывая лишь белую полосочку зубов, и заправляет выпадающие локоны за ухо, шёпотом смеясь. Его смех похож на шуршание мишуры по еловым ветвям: такой же аккуратный и робкий, говорит, мол, давай эту зиму проведём вместе, а Чонин и не против. Никогда против не был.       — Как же не сможешь, — указательным пальцем он приглаживает кудряшки на висках Яна. Медленно следуя изгибу локонов и касаясь смуглой кожи. — Ты ведь уже почти заснул. Закрывай глазки — и не заметишь, как проспишь всю ночь.       Чонин накрывает его ладонь своей и хватается дрожащими пальцами за острые костяшки.       — Ты не понял. Без тебя — я уже не усну.       Чонин осмеливается открыть глаза и увидеть, как Хёнджин смотрит на него, сложив свои густые брови домиком. Гирлянда сияет в отражении глубоких косеньких глаз — а может, это он сам волнуется немного, оттого и мерцает так его взгляд.       — Но я должен идти к себе, — шепчет Хёнджин, печально улыбаясь. — Не могу же я остаться у тебя на ночь.       — Можешь, — тяжёлый ком мучительно медленно бредёт вниз по горлу, и Чонин тихо кивает, приподнимая руку. Только куда положить её, совершенно не знает, ведь её, словно магнитом, так и притягивает обратно к ладони Хвана. — Просто останься здесь. Тебя ничего ведь не держит, правда? Моя кровать… она маловата для двоих, но я подвинусь, правда. Мы уместимся.       Хёнджин перебирает кудри его чёлки, переводя взгляд на чуть влажные после душа локоны. Он попросту не может больше смотреть в умоляющие глаза мальчика, единственное желание которого сейчас — остаться рядом с ним. Потому что если они снова встретятся взглядами, он не сможет отказать.       — Давай я спою тебе? — предлагает Хёнджин, опуская глаза на складки белоснежной простыни. Чёрные локоны чёлки вздрагивают, он выдыхает, и свободная ладонь Чонина, робко пробираясь из-под укрытия в виде тяжёлого одеяла, медленно приближается к его собственной.       — Давай.       Хёнджин приподнимает запястье, переплетая их пальцы. Он краем глаза, из-под своих упавших прядей, видит, как в томительном ожидании смотрит на него засыпающий Чонин. Он начинает петь свою песню тихо, будто боится, что если возьмёт ноту чуть выше и громче, это нарушит их сладкую идиллию.       — Мир за окном покрывает белоснежный мороз, — едва слышно хрипло произносит он, протягивая носом мелодию. — Повсюду мерцают огоньки, и на волосы опускаются снежинки.       Чонин улыбается. Его большие губы медленно изгибаются, и смуглые щёки украшают скромные ямочки, на которые падает тень мигающих гирлянд. Он осторожно переворачивается на бок, и Хёнджин укрывает его плечо шуршащим одеялом, плотно заправляя у шеи, чтобы малышу не было холодно. Хотелось бы, чтобы кровать была ещё уже, чтобы не пришлось так откровенно и глупо ползти к нему через всю постель, а сразу чувствовать прикосновение к нужной талии и щекотание подола огромной футболки.              — Моё любимое время года наполнено ликованием Рождества, — шепчет Хёнджин. И, замечая, как Чонин пытается ухватиться за его ладонь, поглаживает ноготок его большого пальца, не сдерживая тёплой усмешки. — И как только я вижу мерцающие на ёлках звёзды, я понимаю, что наступил декабрь.       Он поёт так чудесно. Будто впервые падающий снег — пытаясь подобрать правильное место, куда опуститься, его голос наполняет одинокую спальню, украшенную золотыми и бледно-голубыми шарами, алыми ягодами остролистника и серебрящейся мишурой. Чонину хочется, чтобы он пел немного громче, ему хочется слушать лишь его голос, терпкий и сладкий, как глинтвейн, хочется, чтобы плавный звук его тембра заглушил даже звук падающего снега за окном. Но Хёнджин всегда столь осторожен рядом с ним, что не хочется нарушать его милую привычку скромно протягивать слова любимой песни.       — В кухне стоит аромат перечной мяты, костра из камина и сосновой хвои, — Хёнджин склоняет голову, и чёрные локоны следуют за его движением, слегка прикрывая удушающиеся глаза. — Детишки из списка Санты в ожидании смотрят на небо.       Чонин сползает вниз по подушке, крадучись пробираясь к чужому телу, оказывается у бёдер Хёнджина, вдыхая аромат кондиционера для белья, и закрывает глаза, утыкаясь лбом ему в ляжку.       — Моё любимое время года, когда исчезают все волнения, — протягивает Хван, тихо посмеиваясь, когда чувствует прикосновение округлого кончика носа к своей ноге. И, прокрадываясь пальцами в свои любимые угольные кудри, осторожно наклоняется, подмигивая Чонину. — Озеро покрывается льдом, и две пары коньков отправляются на поиски омелы.       Ян подгибает колени под одеялом, прижимая их к груди. Он становится таким крошечным и беззащитным, цепляясь за пальцы Хёнджина, что тот, прикрывая постыдно будто губы и нос сжатой в кулак ладонью, пытается уговорить себя не нырнуть к младшему под одеяло и не расцеловать его целиком да полностью. А Чонин тем временем урчит что-то под нос, как довольный котёнок, и тыкается требовательно ему в бедро.       — Не свались с кровати, булка, — смеётся Хван, поднимая кудри его чёлки, чтобы взглянуть в хитрые глаза.       — Продолжай петь, — бурчит Ян, сжимая его пальцы в своих.              — Ладно-ладно, — и, поднимая взгляд в потолок, Хёнджин сквозь застенчивую улыбку выдыхает. — Они сплетают руки на заднем дворе своего дома — два ангела под снегопадом. Вот как я узнаю, что наступил декабрь.       Хёнджин косится на Чонина. Укрытый толстым одеялом, словно одинокий и потерянный ребёнок, осмелившийся подарить другому человеку своё сердце, он был самым драгоценным и значимым существом в этом заметённом первым снегом мире. Уложить бы его себе на колени, наклониться, чтобы поцеловать в щёку, но если Хёнджин сделает так, то они переглянутся обеспокоенно, покраснеют оба, смутятся, и старший ринется вон из комнаты, убегая на балкон, чтобы перевести дыхание.       Нет, не так. Не так он узнавал о наступлении декабря. Без этих запахов перечной мяты и костра, без сияющих на верхушках ёлок звёзд и трескучего мороза за окном. Он узнавал о нём, когда чувствовал вибрацию телефона в кармане и, принимая звонок, слышал игривый голос младшего, а ещё когда просыпался поутру, Чонин хватал его за руки и подводил к окну. Хёнджин знал, что наступил декабрь, когда Чонин дарил ему свой первый снег, ему, только ему, заглядывая снизу вверх лучистыми глазами, будто бы намекая, что теперь они обязаны весь год провести вместе. А может, и всю жизнь. Декабрь всегда наступает вместе со скромным смехом, обвязанным вокруг шеей шарфом и тёплым прикосновением чужих ладоней да льнущей к его телу груди. Лишь в его фантазиях следовал нежный и медленный поцелуй у балконного окна на глазах у целого города.       Хёнджин был влюблён уже очень давно — но влюблялся ещё сильнее, когда они оставались в огромном мире наедине.       — Ты так красиво поёшь, — шепчет Чонин, ведя их переплетённые запястья к своей груди. И прижимая их к тёплому местечку под одеялом — влюблённо бьющемуся сердцу. — Было бы здорово, если бы ты пел мне всегда. Каждую ночь.       Хёнджин чувствует костяшками пальцев спокойный ритм под чужой грудью. Глаза у Чонина прикрыты так, будто он вот-вот провалится, как в мягкий рыхлый снег, в чудесный сон, где есть лишь они вдвоём под мерцанием высокой гирлянды, но, наверное, ему ещё до этого далеко. Так крепко держать чью-то руку не получится в приятном, светло-карамельном сне. Только в кошмаре. Одиночества.       — Я же всегда рядом, всегда здесь, Чонин-и, — шёпотом напоминает Хёнджин, и рука медленно сползает с волос на затылке, скользя вниз по одеялу к широким плечам. — Если я понадоблюсь тебе, ты всегда можешь позвонить мне. Это ведь не проблема.       — Я очень скучаю по тебе, — внезапно признаётся Чонин. Как-то слишком бодро и осознанно для человека, вот-вот готового уснуть. — Даже если ты говоришь, что всегда рядом, — лепечет он ему в бедро. — Ты рядом, конечно, ты всегда в моём сердце, но желание обнять захватывает моё и без того ломающееся дыхание, лишает меня сна, заставляет ворочаться половину ночи, пока усталость не сморит, — и Хёнджину слышится что-то схожее со всхлипом. — Я всё думаю, когда же наступит волшебный день, когда я смогу положить руки тебе на грудь и услышать твоё тихое сопение, а он всё не настаёт и мне приходится только мечтать. Я могу услышать твой голос так легко — всего-то включить старые записи. Но на записях он никогда не будет звучать так, как звучит, когда мы вместе под одним одеялом.       Хёнджину многого не требуется, чтобы понять. Они встречаются взглядами: старший — встревоженным и неуверенным, младший — измождённым и стеклянным, с осколками надежды от разбившегося однажды о реальность одиночества. Он глотает тяжело, кадык вздрагивает, но пальцы так сильно прижимает к ключице своей, будто отпускать Хвана не хочет ни за что.       Никогда. Особенно — не в этой жизни.       Хёнджин опускается в кровати. Проминается под весом его тела высокий матрац, и постельное бельё шуршит под его аккуратными движениями. Он осторожно нависает над телом Чонина, устраиваясь на самом краю, и кладёт голову на угол горячей подушки. Их глаза теперь на одном уровне.       — Я подожду, пока ты заснёшь, и уйду, — улыбается он. — Всё-таки я пришёл уложить тебя спать. Малыш, всё будет хорошо, даже если ты будешь спать в одиночестве.       — Но почему ты так сильно не хочешь ложиться со мной? — сквозь исступлённый выдох произносит Чонин.       Хёнджин накрывает его пушистые локоны ладонью и касается кончика носа своим.       — Есть одна причина. Тебе не стоит знать.       Колени Чонина невольно вздрагивают — касаются груди Хёнджина. Старший приближается к нему под одеялом и проникает ногой сквозь его бёдра, переплетая их ноги.       — Просыпаться без тебя всё равно что просыпаться после сна, в котором я испытал самую большую и чистую любовь, чтобы понять, что всё это было не по-настоящему. Представляешь хоть, насколько это больно?       Удивительно, насколько Чонин смел, что смог сказать это с открытыми глазами: вот так, смотря в уголок подушки, даже не краснея от смущения.       — Временами это проходит, — продолжает Ян, утыкаясь губами в шероховатый локоть. — И я могу уснуть сам. В такие дни мои мысли заняты работой, творчеством, другими людьми, но иногда всё это теряет значение и я просто хочу звать тебя «Хёнджин~а», прижимаясь своей спиной к твоей груди.       Хёнджин своими губами так близко к его. Он думал, когда признаваться будет, сердце станет заходиться в бешеном припадке смущения, но ему сейчас так спокойно, словно после сезона ноябрьских дождей оголённые ветви засыпало исцеляющим снегом, и все его прежние раны затянулись, а серебряные хлопья позволили им засиять. Родной запах Чонина — малиновый гель для душа, какао с молоком и шоколад на губах — так сильно врезается в лёгкие, что Хёнджину хочется потонуть в нём одним лишь глубоким поцелуем. И он, приподнимаясь в кровати, обхватывает длинными пальцами высоких скул и касается пухлыми губами щеки Чонина, слегка приоткрывая те, чтобы вновь сомкнуть на прежнем месте. Он утыкается носом в сгиб под ушком, ластясь о непослушные кудряшки, и по груди разливается тепло: прямо из горячего сердца каплями стекает вплоть до бёдер. И губы он не убирает, отчего-то загипнотизированный сладким ароматом чужого тела. Тяжкий выдох опускается, подобно снежинкам с неба, на мочку, украшенную серебряной серьгой-гвоздиком. Желание раствориться в Яне без остатка обволакивает его.       — Хён? — мурлычет Чонин. Тот в ответ лишь мычит короткое «м-м?..», не в силах оторваться от его щеки. — Вернись на подушку, пожалуйста.       Хёнджин набирает воздуха в лёгкие и, сжимая пальцы в кулак, чтобы те, непослушные, перестали злоупотреблять его любовью, ложится напротив Чонина, замечая уставший взгляд полуприкрытых глаз. Может, ему не стоило бросаться на амбразуру? Но ведь если малыш признался в столь откровенных вещах, помешал бы их любви невинный поцелуй? Наверное, нет — если бы оба были готовы превратить его во что-то большее.       Чонин улыбается. Робко, улыбку эту пытаясь скрыть, но глаза выдают хитрый план, который он давно уже, видимо, придумал. И, протягивая пальцы к краю одеяла, он укрывает их обоих с головой, от назойливого мерцания рождественской гирлянды. А затем губами своими касается приоткрытых в изумлении губ Хёнджина — ласкает так удивлённо изогнутую верхнюю. Невольно он проникает пальцами сквозь удлинённые чёрные локоны и прижимается ещё теснее, оставляя ожерелье из коротких отрывистых поцелуев на чужих устах. Всё в груди у Хёнджина переворачивается с ног на голову; всё, что он слышит с закатившимися от удовольствия да прикрытыми глазами, это лёгкий шорох кудрявых волос по прохладной стороне одеяла и медленно превращающееся в полупрозрачные стоны дыхание. Чонин касается его нижней губы, впиваясь в неё так сильно, что, кажется, больше не может терпеть, и изгибается в шее, откидывая голову назад и невольно припадая грудью к ключице хёна.       Хёнджин накрывает ладонью его талию, устраивая локоть на чужом бедре. Отчего ему так спокойно, вопрошает он сам себя, пока приоткрывает губы, чтобы Чонин стал чуть смелее и не завершил поцелуй, когда они только позволили себе чуть больше. Отчего на голую сырую землю вдруг начинают ложиться густые сугробы, отчего морозный воздух внутри вдруг ощущается таким уютным и освежающим? Где же те бабочки, для которых он даже завёл уютные банки, подстроив нужную температуру и влажность? Где же та дрожь, которую он испытывал всякий раз, как представлял этот долгожданный поцелуй? Почему, вместо того, чтобы покраснеть, он просто хочет нырнуть так глубоко, чтобы уже не выбраться?.. Хёнджин целует изогнутую линию чужих губ мягко и заботливо, а те в ответ отдаются им.       Будто шепча, что они в любой момент могут встретиться снова — и то, что между ними происходит, каждый раз будет ощущаться так же волшебно и успокаивающе.       Чонин сбрасывает одеяло, открывая глаза. Его губы мягко отстраняются, оставляя финальный мазок в виде прикосновения к маленькой ямочке над подбородком. Пьяным взглядом он блуждает по опухшим покрасневшим устам, а затем… выдыхает резко сквозь смущённую улыбку. И прислоняется лбом ко лбу Хёнджина, поглаживая его ушко.       — Это и есть причина? — хрипло произносит он.       Хван проводит рукой вдоль по его талии, задевая верхними фалангами красивый изгиб спины.       — Именно она, малыш.       Чонин смеётся тихо-тихо, и его смех напоминает переливы золотых огоньков меж пушистых хвойных ветвей.       — Ну и что мы теперь с этой причиной будем делать? — Чонин водит коленями меж бёдер Хёнджина, даря ему короткий поцелуй в переносицу. — Это, видимо, взаимно.       Хван резко прижимает его к груди. Чонин податливо устраивает ладони на его плечах и прикрывает глаза, словно готовится к новому поцелую.       — Тогда мы можем нашу общую причину превратить в традицию?       И целует его длинные ресницы, слыша переливы скромных смешков. Хёнджин принимается покрывать поцелуями всё его лицо: обвивает ладонью линию челюсти, касается губами крылышка носа, щёк, движется к подбородку и вновь выбирает уголки губ, отрываясь поспешно, словно боится не успеть поцеловать каждый сантиметр его тела за эту ночь.              — Хён, ты что делаешь?.. — заливается Чонин, сжимая в смущении его плечи.       Хёнджин заставляет себя отстраниться — и волосы вдруг спадают ему на лицо, прикрывая отражающиеся в шоколадных радужках огоньки.       — Я планировал признаться тебе немного по-другому, — произносит он, поглаживая подушечкой большого пальца чужие скулы.       — Планировал?       — Я писал твой портрет.       Хёнджин достаёт телефон из кармана и открывает фотографию картины маслом на холсте: Чонин, стоящий против ветра, с полуопущенными ресницами смотрит в лазурное безоблачное небо. Портрет, ради которого Хван изучал каждый его локон и каждое движение отстранённых карих глаз. Ян рассматривает картину поспешно, бегая от одного угла к другому, и улыбается одними уголками губ. Так, будто узнал о Хёнджине то, чего не знал больше никто, и влюбился из-за этого ещё сильнее.       Усмехаясь, он падает на подушку и протягивает ладонь к локонам Хвана, перебирая своими пальцами густые пряди.       — Как давно ты научился рисовать так красиво?       — Просто моя муза слишком прекрасна, — Хёнджин ластится к его запястью, закрывая глаза. — Я хотел подарить тебе его на твой день рождения. Признаться. Боялся, а вдруг своим признанием испорчу твой день рождения… и этот портрет…       Чонин бархатно смеётся, приближаясь своим лбу к его.       — Я временами думал, что нравлюсь тебе, и эти мысли согревали меня, — отвечает он.— Ненадолго, правда, я всего лишь одну ночь целовал тебя в своих мыслях, а затем возвращался в сухую реальность. И думал, если бы мы и правда с тобой были влюблены, как сильно бы вырос благодаря тебе. Я так жаждал обыкновенного человеческого тепла, а ты откуда-то знаешь, как нужно меня любить, — и касается губами его ресниц, слыша в ответ надрывный выдох. — Ты даже не представляешь, как сильно я влюблён в тебя, хён.                    Хёнджин обвивает его талию одной рукой, смотря слегка скошенными глазками в прикрытые глаза Чонина.       — Можно спросить у тебя кое-что? — хмыкает он, ведя ладонями вдоль лопаток.       — Нужно, — Чонин убирает упавшие на лоб прямые локоны, поднимая ресницы и встречаясь с игривым взглядом глупенького и милого хёна.       — Станешь моим?       — Кем?       — Возлюбленным.       Чонин смеётся, утыкаясь губами в подушку. У Хёнджина на щеках прорезаются смешные ямочки, но в груди исчезает тревожное трепетное ожидание потери. Представлять, что ты обнимаешь его перед сном, а он не отворачивается недовольно и не сбегает обратно к себе, ведь Хёнджин переступает какую-то значимую черту, наоборот, он прижимается ещё сильнее, обвивая твои лопатки руками, вот что успокаивало его сердце, гулко стучащее обессиленными кулаками о стенки рёбер. Вырываясь наружу, плача навзрыд и падая на колени, оно вдруг замечает падающий с неба свет и поднимает взгляд.       Больше оно — под песочным отблеском высокой гирлянды — не разбито.       — Хван Хёнджин!       Они сбрасывают одеяло, испуганно переглядываясь. Чонин прикрывает рот рукой, тесно сжимая губы, будто провинившийся перед родителями школьник, а Хёнджин, сдерживая смешок, бросает ошарашенный взгляд в сторону открытой двери.       — Опять беспорядок навёл, да чтоб тебя! В своей общаге не спится, что ли! Сейчас ещё до трёх часов ночи шататься тут будешь, домой иди уже. Тут тебе не проходной двор.       В сторону с грохотом отлетают чужие ботинки, и Хёнджин сдерживает искреннее желание засмеяться в голос.       Минхо заглядывает в их комнату — лохматый, с овальным пятном пота на футболке у шеи, нахмуренными бровями и скривлённым в отвращении ртом. Хёнджин приподнимается в постели, опираясь на локоть, и подмигивает старшему, явно раздражая его ещё сильнее.       — Всё с вами ясно, парочка вы сладкая.       — Кто б говорил: завтра ведь увижу тебя у нас.       — Вот был бы ботинок в руке, в тебя бы кинул.       — Я укладывал младшенького спать.       Минхо, у которого в уставших глазах читается желание свалиться в кровать, чтобы вокруг никто не вошкался, только косится на Чонина и головой качает.       — Наш младшенький завтра на тренировке будет жаловаться, что не выспался. Так что, если не хочешь мешать ему, поднимайся.       — Ладно-ладно, — смеётся Хван. — Встаю уже. Не ругайся, хён.       Как будто поцелуя не было — как будто он только что не приоткрыл дверцу своего сердца, спасая в нём от декабрьского холода Чонина, — он выбирается из-под одеяла, громко цокая.       — Вот так-то, — лишь комментирует Минхо. И, дожидаясь, пока Хёнджин действительно покинет комнату, прикрывает дверь спальни, исчезая в темноте коридора.       Но у Хёнджина так и горят, вибрируют последние сказанные Чонину слова на губах: и по телу в ожидании утвердительного ответа мягко разливается приятное ощущение тепла. Возлюбленным?.. Значит ли это, что с завтрашнего дня — нет, с этой же ночи, ведь, стоит ему вернуться в общежитие, он обязательно напишет сообщение — что-то между ними изменится? Они станут той самой парой, частью которой Хёнджин всегда мечтал быть с самого появления в своей жизни мальчика с брекетами на зубах и улыбающимися глазами?       И проснётся он со сладкой мыслью о том, что в этом мире есть человек, любящий его взаимно?       Хёнджин бросает скромный взгляд в спальню. Чонин укрылся смятым одеялом — лежит так, чтобы следить за ним сквозь тонкую щель приоткрытой сквозняком двери, и улыбается, пряча красные щёки краями подушки. Хван пожимает плечами. Одними губами шепчет «доброй ночи» — и, оглядываясь, чтобы убедиться, что Минхо не видит, посылает воздушный поцелуй, а Чонин машет ладонью, смотря, как тот закрывает за собой входную дверь.       Хёнджин шагает по заснеженному асфальту, поднимая взгляд в небо, испещрённое мокрыми снежинками. Ему сейчас так жарко, что он не удивится, если подхватит простуду, но пуховик всё ещё нараспашку расстёгнут, а шапку он так и подавно забыл ещё в пропахшей сахаром и сливочным маслом кухне, так что хлопья опускаются на его взъерошенные одеялом чёрные локоны, и он понимает, что их третий первый снег вместе с долгожданными заморозками подарил им кое-что драгоценное.       Друг друга.       В первый раз наш первый снег был невинным и ребячливым. Скорее, случайной встречей, такой, о которой вспоминаешь с улыбкой, удивляясь, как же мы могли так интересно столкнуться, да и легенда, скорее всего, просто выдумка, в которую ещё не хочется верить.              Во второй раз я подумал о том, что это могло бы быть приятное совпадение, а ещё непривычно приятно было представлять тебя стоящим в моих объятиях. Я думал об этом целую ночь. О том, как ты укрыл меня одеялом и прижался щекой к моему уху. Думал о тебе, протягивая руку вперёд, будто мог дотянуться до тебя, но твоя талия была от меня далеко, да и смелости я ещё не набрался.       В третий раз я понял, что не смогу так глупо потерять тебя в череде последующих снегопадов. Четвёртый, пятый, шестой, все снегопады, пока мы вместе, неужели мы так и будем проводить чудесные вечера в тишине наедине друг с другом, а наутро расставаться, будто не придаём этой легенде значения? Я готов был отыскать все легенды о родственных душах, чтобы подгадать события так, будто мы случайно оказались рядом в решающий момент.       Прости, Ян Чонин, но я слишком люблю тебя.       Хёнджин чувствует, как вибрирует в его кармане телефон. Короткий сигнал сообщения — ненавязчивый и едва ли слышимый на этой улице посреди шума рассекающих замерзающие лужи колёс. Хван нажимает на кнопку разблокировки. Экран прорезает ночную темноту своим ярким свечением обоев в нежных пастельных тонах. Прямо под сияющими цифрами «02:24» и подписью «воскресенье, 4 декабря» скромно светится сообщение.

«Стану».

      И, стекая вниз по холодному стеклу, на экран опускается смелая снежинка.       Эта зима будет тёплой.