Что-то лучше, чем чай

atc — i'm in heaven (when you kiss me)

      — Да нет, мам, не нужно приезжать, не так уж сильно я и... — голос звучит невероятно гундосо, что немудрено: температура уже доползла до отметки в тридцать семь и семь на ртутном термометре, а горло пусть и не очень болит, но достаточно мерзко першит — если б не насморк, это всё можно было бы пережить, но из носа льёт в три ручья. Да и слабость достаточно сильная: Чонгук действительно испытывает проблемы, когда речь заходит о перемещениях из гостиной в сторону кухни и назад, поскольку одышка не даёт ему двигаться быстро.       Он так не привык. На самом-то деле, он терпеть не может моменты, когда его тело так откровенно сбоит, и всегда уповал на свой иммунитет, который отец гордо именовал бычьим, однако раз в год и палка стреляет: чонгукова настолько, очевидно, продуманная, что решила захватить рубеж между уходящим и наступающим годом, потому что у него нет других объяснений тому, что он свалился тридцатого из тридцати одного календарного дня декабря. Ну, как, свалился: если вчера с утра это было простое недомогание — голова болела, нос потёк, и ему хватило безрассудства поехать в молл за гирляндой и шарами для ёлки, то уже сегодня он проснулся с самыми мерзкими симптомами банальной, но такой обидной простуды. Грустно и то, что в таком состоянии он не сможет приехать на вечеринку Намджуна, которую тот устраивает каждый Новый год, поскольку боится заразить кого-нибудь, да и сил вряд ли хватит.       Но это вовсе не значит, что маме нужно приезжать к нему, ясно? В конце концов, ему уже двадцать четыре, он вполне может позволить себе разболеться. Пусть и на Новый год, что обидно. Он справится с дурацкой простудой, с похмельем же как-то умудряется договариваться утрами многочисленных болезненных суббот — из тех, когда даже «больше не пью» бессмысленно говорить, потому что в его жизни есть один Ким Тэхён, который так сильно любит глотнуть хорошего виски. Есть Ким Тэхён, но также присутствует комбинация из желания и страха пить с ним каждую неделю, потому что Чонгук очень хочет проводить время с человеком, которого по праву может звать своим лучшим другом, но вместе с тем до одури боится испортить их отношения, если напьётся и сболтнёт лишнего. Например, что он в этого своего лучшего друга уже как пару лет безбожно влюблён.       Так же сильно, как мама по ту сторону телефонного разговора, кажется, влюблена в перспективу приехать из Пусана в Сеул на первом же поезде и укутать пледом дитятку, которая больше неё раза в два.       — Мам, я буду в порядке, — со вздохом сообщает Чонгук, ероша слипшиеся от пота волосы и чувствуя себя омерзительно. Глупым было бы считать, что ему не хотелось бы быть при полном параде у Намджуна на пати уже сегодня вечером хотя бы из-за того, что там наверняка будет Тэхён, однако всё, что он пока может позволить себе — это попытка собрать себя в кучу и оттащить в душ своё измотанное тело, скинуть домашний спортивный костюм и встать под струи, которые кажутся ему то горячими, то излишне холодными. Он пробовал помыться вчера. — Это просто простуда.        — Больше спи.       — Хорошо.       — Принимай противовирусное.       — Мам, это выдумки, противовирусное не помога...       — Мне приехать?       — Нет, не нужно.       — Тогда принимай.       — Хорошо.       — И пей чай.       — Хорошо.       — Горячий.       — Договорились.       — Есть тот, кто сможет приготовить тебе куриный бульон?       Теоретически есть.       Тэхён просто потрясно готовит и любит это дело, однако Чонгук вовсе не уверен, что просить лучшего друга послать к чёрту все свои планы и приехать к нему тридцать первого декабря с целью сварить куриный бульон можно считать чем-то целесообразным. В том смысле, что Тэхён реально потрясающий друг и с него станется действительно приехать и испортить себе весь праздник, так что...       — Я что-нибудь придумаю, мам.       — Когда ты уже найдёшь себе девушку?! — у Чонгука к себе похожий вопрос, но, увы, сколько бы он ни пытался с кем-либо строить отношений, ни хрена у него не получалось. Причина всё ещё любит пить виски по пятницам и умеет потрясающе готовить. И выглядит тоже потрясающе, даже когда сонный, отёкший и помятый, а ещё пахнет ужасно после пьянки и хрипло шепчет: «Мне в рот нассал скунс, я не шучу».       Эта влюблённость реально в какой-то степени мешает жить. Но она же по-своему делает Чонгука счастливым.       — Не знаю, мам.       — То есть ты правда не хочешь, чтобы я приезжала.       — Не стоит. Билеты дорогие, а в поездах давка. Передавай привет папе! — Чонгук знает, как это часто бывает: стоит только маме заикнуться о его личной жизни, так результат — драма, трагедия. Как так, что люди скажут, тебе уже двадцать четыре, а девчонок отродясь домой не водил, ни одной на горизонте нет, только об аспирантуре и думаешь, так и будешь учиться всю жизнь?       — Слушай, кстати, тут к нашей соседке, Чихё, ты помнишь её, приехала дочь. Она твоя ровесница. Может быть, ты как выздоровеешь, навестишь нас и...       — Пока, мам.       Чонгук отродясь не водил домой девчонок, но всегда водил Ким Тэхёна — лет с четырнадцати, если быть точным. С Ким Тэхёном и его широкой улыбкой его всегда связывало невообразимое количество самых прекрасных и самых ужасных одновременно воспоминаний: то, как Тэхён смеётся, запрокинув голову, когда Чонгук нападает на него с щекоткой — и сразу неожиданное желание прижаться губами к чужому кадыку, прогнанное в тогда ещё подростковом испуге; то, как Тэхён яростно старается поколотить его в «Мортал Комбат» на плойке последней модели, а Чонгук ему не поддаётся — и сразу внезапное желание перенести этот азарт в горизонтальную плоскость. Таких моментов за десять лет дружбы между ними было великое множество, но Чонгук никогда не намекал на что-либо и не воплощал без спроса ни одну из своих тайных тёмных мыслей, потому что своим лучшим другом и тем, что их связывает по сей день, дорожит до беспамятства. Но иногда ноет — конечно же, ноет, потому что если сначала, в юношестве, это было лёгкое романтическое влечение, которое он списывал на войну гормонов, чтоб позже — сильное сексуальное давление, сброшенное со счетов по той же причине, то сейчас, уже года три как, Чонгук позволяет себе перестать грызть себя за ориентацию заживо и просто принимает факт таким, каков тот есть.       Он любит Тэхёна.       Ровно настолько, что все его попытки начать с кем-либо встречаться вне зависимости от половой принадлежности партнёра всегда заканчивались его смущённым «прости, но я не могу».       «Прости, но я не могу» — твоя улыбка не такая, как у него.       «Прости, но я не могу» — когда я смотрю на твои волосы, то думаю о его волосах.       «Прости, но я не могу» — вот ты любишь американо, а Тэхён вообще не пьёт кофе.       Возможно, это жалко и совершенно неправильно, но Чонгук правда старался избавиться от этого чувства любовной привязанности: всей душой он бы хотел любить Тэхёна как друга, но у него банально почему-то не получается.       Вот и сейчас, когда он кладёт телефон, шмыгая носом, и тащит задницу на кухню в попытках растворить себе в кипятке порошок от простуды, он не может о нём не думать, впрочем, как и всегда. Тэхён очень хотел, чтобы они пошли на эту вечеринку вдвоём: сказал, что приготовил для Чонгука что-то особенное, что-то такое, что его чертовски волнует, однако теперь Чонгук заболел, настроения нет, но зато есть горячая бурда со вкусом лимона и хотя бы квартиру он успел украсить по-праздничному. В его двушке не так много места, но он всё же нашёл ёлку несколько дней назад, купил шаров, мишуру и развесил гирлянду над окнами под потолком — если выключить свет и запустить праздничный плейлист, в котором, разумеется, есть «Let it Snow» Фрэнка Синатры, то будет чертовски уютно.       Но с Тэхёном было бы уютнее в тысячу раз. Чонгук бы мог ему позвонить, но не хочет заставлять друга чувствовать себя обязанным проводить с ним новогоднюю ночь вместо того, чтобы хорошо повеселиться, и по этой причине посидит дома с книгой, чувствуя во рту химический привкус лимона и думая о чужих отросших тёмных волосах и лучезарной улыбке. Это слишком часто происходит, особенно в последнее время, когда лучший друг выглядит таким неловким и совсем ни в чём не уверенным, будто хочет ему что-то сказать, но совсем не решается. Будучи от природы человеком с избытком тревоги, Чонгук не знает, что именно чувствует по этому поводу: с одной стороны, червячок внутри очень грызёт и шепчет своё «У него наверняка кто-то есть, Чон, он точно влюбился», однако с другой стороны он слишком любит Тэхёна любым, чтобы в любом случае не желать тому счастья.       Это могла бы быть совершенно нелепая история одной глупой любви, понимает Чонгук, садясь на диван с книгой в руках и ставя на столик чашку с лимонной бурдой от простуды. Одной из миллионов других: как много новых витков удивительной жизни начинаются с разбитых в канун Нового года сердец? До черта, и он мог бы быть таким же одним из миллионов других, если бы пошёл на вечеринку к Намджуну и услышал роковое «Люблю», с лёгким отзвуком «...но не тебя» в голове.       Но он заболел.       И, возможно, это и к лучшему: в конце концов, ничего особенного не происходит. И не произойдёт, пока идёт снег за окном, где стемнело, как всегда, достаточно быстро, но свет он не включает, потому что огоньки разноцветных гирлянд создают неповторимый уют и атмосферу, которую можно было бы разбавить глинтвейном...       Но никак не звонком в дверь, чтоб на пороге — Тэхён. Тот самый Тэхён с ресницами длинными, на которых тают снежинки, и с влажной от метели темноволосой копной, неизменной счастливой улыбкой и тающим взглядом при виде Чонгука. Он холодный и мокрый, у него шарф бежевый на шею намотан, а пальто чёрное достаточно плотное, однако Чонгук всё равно переживает, что лучший друг мог продрогнуть, а потому не даёт себе время на то, чтоб удивиться, а молча затаскивает Тэхёна в прихожую, чтобы закрыть за ним дверь изнутри и, нахмурясь, сказать:       — Сначала чай, а потом все вопросы.       — Без проблем, но у меня есть что-то лучше, чем чай, — легко пожимает плечами Тэхён, и только в эту секунду Чонгук замечает у него в руках по стаканчику с разноцветным орнаментом, а на запястье — пакет. — Глинтвейн, — вскинув брови, поясняет его лучший друг. — Безалкогольный, — добавляет безоговорочно. — Новый год, — уточняет.       — А пакет?.. — немного растерянно тянет Чонгук и звучно чихает, едва успев прикрыть рот рукой.       — В нём всё, что нужно для супчика! — бодро отвечают ему, разуваясь и по-хозяйски заходя в чужую квартиру, чтобы поставить всё на барную стойку и, наконец, скинуть с себя шарф вместе с пальто, оставаясь в мягком бежевом свитере.       — Супчика?.. — повторяет Чонгук, покорно ходя за ним следом.       — Мне набрала твоя мама, — отвечает ему лучший друг уже со стороны ванной, куда отошёл помыть руки. — Сказала, что ты разболелся по полной программе: температура, насморк, всё, как полагается. Почему мне не сказал? — это звучит уже ну очень обиженно, в соответствии с видом, потому что Тэхён выходит из ванной и тыкает в чонгукову грудь указательным пальцем. — Я бы сразу приехал!       — Не хотел беспокоить, — неловко мямлит в ответ хозяин квартиры, откровенно смущаясь и позволяя тёмной чёлке упасть на глаза. — Тем более, что сегодня вечеринка у хёна и...       — Я не пойду, — спокойно перебивает Тэхён.       Чонгук замирает и смотрит на него с удивлением. Ким, в свою очередь, напротив, выглядит чертовски расслабленным, когда достаёт из пакета продукты и кивает лучшему другу на стаканчик с глинтвейном, мол, пей, и начиная процесс приготовления пищи.       На осмысление нужны долгих пара секунд. Хозяин квартиры так и стоит посреди небольшого коридора, связывающего санузел, спальню и гостиную с кухонной зоной, даже не зная, что именно отражается на его лице. Возможно, безграничная дурость, а может быть, замешательство, кто ж его знает — Тэхён в любом случае не смотрит на него, занимаясь делами у кухонной тумбы с видом знатока: он отлично знает, где у Чонгука что лежит, поэтому не нуждается в инструкции, где достать нож или же, например, доску для нарезки продуктов.       Чонгук же, в свою очередь, в очередной раз ловит себя на совершенно дурацкой мысли о том, что его лучший друг невозможно комфортно смотрится на этой небольшой чистой кухне, где к верхним ящикам тоже аккуратно приклеены лампочки. Вся квартира в этом полумраке, разбавляемом яркими огоньками, кажется уютной и по-тихому праздничной — и Тэхён с выражением лёгкой, непонятной обеспокоенности на красивом лице, вписывается в антураж до невозможного гармонично и хорошо.       — Но... почему ты не пойдёшь? — наконец, давит Чон из себя, неловко почёсывая темноволосый затылок.       — Без тебя? Веселиться, пока ты болеешь? — Тэхён поворачивает к нему голову достаточно резко и неожиданно хмурится. — Это шутка какая-то?       — Но мы же... — неловко машет Чонгук рукой, глядя на него немного пристыжено, — ...просто друзья. Это нормально, когда один друг идёт на тусовку без другого, обычно только пары поступают так, как ты сейчас поступаешь, а мы же не пара... — осознав, что несёт уже полную хрень, он вдруг осекается и отводит глаза.       Ламинат в квартире у него потрясающий, кстати. До этой минуты даже не замечал, а вот сейчас, почтив пол пристальным изучением в попытке спастись от взгляда лучшего друга и собственного сердцебиения, не может не оценить.       Но Тэхёна всё равно слышит отчётливо — и это кровью от лица, честное слово, и отдаётся дрожью в руках, потому что чужой голос, глубокий и низкий, кажется ему сейчас громом среди ясного неба, ведь роняет коротко и чётко:       — А жаль.       — Что? — и взглядом Чонгук врезается в чужие глаза. Насыщенно карие, тёплые, несколько бегающие, выглядящие сейчас неуверенно просто до ужаса, будто Ким и сам сказал раньше, чем успел даже подумать о поворотах событий... или о громкости сказанного, чёрт его знает, потому что выглядит невероятно пристыженным, будто поймали на какой-то афере.       — Я говорю... — неловко откашлявшись, Тэхён кладёт нож на доску и бегло вытирает руки салфеткой перед тем, как, закусив губу, выйти в полумрак коридора к Чонгуку и замереть вдруг в неуверенности, глядя несколько снизу вверх и со смущённой улыбкой: — Жаль, что мы не пара, Чонгук.       — Ты хочешь сказать?.. — получается хрипло.       И совсем не фанфарами, как он представлял в своих самых смелых фантазиях. Скорее, безграничным теплом в груди вдруг, и желанием податься вперёд и просто коснуться. Не так, как обычно, может, немного с другими посылами, где скрыты глубокие, давние чувства.       — Я хотел признаться тебе на вечеринке Намджуна в новогоднюю ночь, но не получилось, — вздыхает Тэхён, а его голос чертовски дрожит в противовес пальцам, что вдруг отчаянно хватаются за пальцы Чонгука и несильно сжимают. — Хотел, чтобы вышло... ну, по-волшебному? — и неловко ему улыбается, а потом вновь отводит глаза. — Но не получилось.       — Ты ведь знаешь, что я тоже, да?.. — негромко интересуется в свою очередь Чон, замирая, словно к полу приклеенный.       Немыслимо.       Невозможно, без шуток.       Не бывает же так, словно в сказке?       А Тэхён негромко смеётся и головой лишь кивает:       — Намджун сказал. После того, как мы напились на прошлой неделе и я открыл ему свой секрет, он воскликнул что-то вроде: «Дык чё ты не скажешь ему, я уже устал слушать о том, как он любит тебя!». Так что, вот... да. Как-то так? — и смеётся негромко, когда Чонгук пытается было податься вперёд с объятиями или, может быть, поцелуем, хмурясь игриво и тыкая в чужой сопливый нос указательным пальцем: — Сначала глинтвейн. Потом суп. Потом жаропонижающие и пара таблеток. И только потом — поцелуи.       — Потом уже будет новогодняя ночь, — вздыхает Чон в свою очередь, но не согласиться не может: в конце концов, Тэхён же хотел... волшебства?       Вот и пусть оно будет. Хотя бы остатками, не под коллективный отсчёт до полуночи и сквозь россыпь салютов, но всё же.       Такое небольшое, мерное, тихое, вот прямо здесь, в двушке, которую он так кропотливо украшал совершенно недавно и только недавно думал о том, что провести новогоднюю ночь в одиночестве с книгой идея вполне себе годная.       Ведь Чонгук отродясь не водил домой девчонок, но всегда водил Ким Тэхёна — лет с четырнадцати, если быть точным.       И наконец-таки рад в кои-то веки предложить тому всё же остаться.       Может быть, навсегда.