Как ты себя выносишь?

В тебе сорок раз повзрослевшее тепло, чувствительность трещин и отполированная преданность на поверхности радужки. Я, как тупой мотылёк, очарован светом – всё пытаюсь пробить собственным упрямством твоё обжигающее тепло. Разглядываю тебя через безжалостно скривлённые тонированным стеклом свето-тени и вижу то же, что и всегда: задержанное дыхание, оранжевый, блядское как-будто-бы-понимание; вторые сутки без сна, спрятавшиеся в опущенных уголках губ, дрянное любопытство, пьянящее послушание, уместность, кофе, поседевший заблаговременно смех, сбитые скорости, горячие ладони, вибрацию в висках, ласковость, задыхающееся намерение; глаза, которые одинаково безошибочно определяют присутствие моего так называемого сердца как под застёгнутым наглухо пиджаком, так и под нелепо психопатичным слоем льда. Делаю над собой усилие и выхожу из авто навстречу декабрьскому воздуху. Без тонированного окна вечерние сумерки обретают какую-никакую чёткость, но у меня всё равно ощущение, будто я смотрю на тебя через мутное бутылочное стекло. Как на персональное затмение. Меня раздражает, как, даже не глядя в мою сторону, ты точно идентифицируешь моё присутствие. Я вижу это по тому, как ты комкаешь изнутри ткань карманов пальто, выпрямляешь спину и резко сбавляешь собственную громкость. Выпускаешь фактурное облачко пара в предрождественский мороз и отсылаешь Донован подальше, чтобы не упустить возможности переброситься со мной парой слов наедине. Как это жалко, инспектор Лестрейд. Почти так же нелепо, как воротник твоего потёртого пальто. Послушай, как ты себя выносишь? — Добрый вечер, мистер Холмс. Если вы за Шерлоком, то он только что уехал, — ты не подаёшь мне руки для приветствия наверняка потому, что ладонь у тебя вспотела. А ещё ты заговариваешь за секунду до того, как я с тобой поравняюсь, и это тоже выдаёт тебя с потрохами. Не смотрю на тебя, потому что не хочу ослепнуть. — Какая жалость, инспектор. Это рушит все мои планы, — конечно, я приехал за Шерлоком — не для того же, чтобы в сочельник сделать себе подарок и полюбоваться на твоё глупое лицо. — Добрый вечер. Всё равно снимаю перчатку и протягиваю тебе руку. Моему воспитанию нет дела до твоего стыда, а мне — нравится заставлять тебя испытывать неловкость. В конце концов, это самое безобидное, что ты можешь ко мне почувствовать. Твоя рука на поверку оказывается почти горячей, а я наконец смотрю тебе прямо в глаза. В моих, скорее всего, сейчас нет ничего, но ты щуришься, как будто нашёл там осколок солнечного света. Скорее отблеск офисной лампы, конечно, но ты любишь неверно интерпретировать. Руку стараюсь одёргивать не слишком резко, не хочу, чтобы ты догадался, как меня нервирует твоё общество. Уверен, если дать тебе хоть один намёк, ты тут же вгрызёшься в него, а следом — и мне в глотку. Я уже говорил, что у тебя глупое лицо? Хочу его целовать. Глупые морщины вокруг глаз, глупые глаза цвета бельгийского шоколада и просто фантастически идиотские обветренные губы. Я бы хотел никогда всего этого не видеть, не знать тебя, чтобы сейчас, стоя за жёлтой оградительной лентой, не бороться с желанием уехать отсюда не одному. Ты бесишь меня до покалывания в пальцах, смотришь с очаровательно отвратительной нежностью — и от этого мне так невыносимо шумно становится, что я и самого себя терпеть не в силах. Только я выяснил, что руки у тебя даже в мороз тёплые, как мне тут же захотелось — захотелось сдаться им без боя, упасть в отвар из расплавленной жадности. Бой — война — разворачивается у меня в висках; я точно знаю, какое у неё имя, и ни за что по имени позвать не смею. Нет, и всё-таки как ты себя выносишь, а? Впервые, наверное, отвожу взгляд. Молюсь, чтобы ты оказался ещё тупее, чем я привык тебя считать, и не заметил, как лихо меня несёт. — Мистер Холмс… Если ваши планы отменились, может, вы хотели бы… Хотели бы поужинать со мной? — прерываешь затянувшуюся паузу, ещё что-то мямлишь про Рождество и про отсутствие компании, а я уже не слышу, потому что у меня в ушах кровь отбивает тарантеллу. С трудом хватаюсь за проблески оставшейся у меня адекватности и беспомощно кривлю губы, которым нечего сказать, кроме как «сделайте одолжение, инспектор, отъебитесь, отъебитесь по-быстрому, пока мне ещё есть чем дышать». Я вовремя прикусываю язык. Молчу, наверное, слишком долго, потому что вид у тебя такой, будто ты теперь приговорён пожизненно нянчить Шерлока. Бормочешь извинения, осознавая теперь степень собственного безрассудства, и уже разворачиваешься, чтобы сбежать, но моя рука хватается за грубую ткань твоего пальто. Честное слово, я готов отсечь эту руку прямо сейчас, на глазах у твоих коллег, потому что с этого момента, предавшая меня, она ощущается как чужая. Едва снова поймав твой взгляд, отдёргиваю пальцы и киваю в сторону авто. У тебя в зрачках замершее время сменяется таким потрясением, что вслед за рукой, мне хочется отсечь себе и голову. Не хочу больше терпеть это унижение, поэтому разворачиваюсь и надменно удаляюсь в чёрную бронированную крепость. Я знаю, что ты за мной последуешь — знаю тебя как облупленного. Скрываюсь в салоне и утыкаюсь в телефон, бездумно открывая и закрывая переписки, спящие вот уже как пару часов. Тебя долго нет, но я не переживаю, что ты не явишься — тебе ведь нужно ещё как-то оправдаться перед коллегами за свой побег, закрыть пару вопросов по делу, раздать инструкции, поздравить всех с Рождеством. Ты точно придёшь, я совсем об этом не беспокоюсь. Ты ведь не можешь упустить свой, возможно, единственный шанс. Трудно сказать, сколько времени проходит с тех пор, как я назвал водителю адрес собственного дома и мы выехали с парковки, но ты, сжавшийся в комок и прячущий нос в шарф, всё ещё пахнешь морозом. Я чувствую это со своей стороны сидения, и мне тоже становится холодно — начинает потряхивать и скручивать в одну сплошную нервную судорогу. Не представляю, что делать с тобой, когда мы приедем, что делать с тобой в принципе. От тишины, повисшей в салоне, неловко становится, кажется, даже водителю. У дома я первый сбегаю на улицу, отсыпав водителю сухих поздравлений с Рождеством. Всё-таки признаю в себе некую наэлектризованность, пока трясущимися руками пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Твои шаги за спиной — как обратный отсчёт: 3. Трещинами покрывается моя хвалёная выдержка. 2. Дверь наконец поддаётся, и я впускаю нас в мрачное тепло. 1. Одиночество моё, привычное и родное, корчится у меня в районе солнечного сплетения и толкает на самый необдуманный, самый страшный поступок в жизни. Одним резким толчком впечатываю тебя в дверь и не сразу осознаю, что вот эта терпкость, хрупкая невозможная сладость эта — вкус твоих губ. Я отшатываюсь от него, дёргаюсь непроизвольно, спотыкаясь о ласковую колкость в твоих волосах; кислород в лёгкие приходится проталкивать силой, потому что там уже успела во всю развернуться, заполнить собой всё пространство отчаянная в своей дикости злоба. Я злюсь на себя. Меня начинает неконтролируемо трясти, страшно открыть глаза. Я делаю ещё одну попытку отстраниться, спастись бегством, но ты делаешь непоправимое. Ты целуешь меня в ответ. И я распадаюсь на трепещущий первоцвет, нелепость и сотни грачиных крыльев, остервенело бьющихся в районе селезёнки. В волосах — песни, по телу — мурашки и ты. Я узнаю запах своего сумасшествия и намеренно ныряю в него с открытыми глазами. От такой близости зрачки пощипывает, но мне нравится, я в замедленном восторге — ловлю наощупь тёплые пальцы, собираю в горсти и вытаскиваю на тусклый свет, бескомпромиссно впечатывая костяшками в холодную дверь; с силой пережимаю пястные кости, чтобы лишить воли твою руку — я боюсь, что она меня оттолкнёт. Подводит зрение, подводит координация, но другая твоя рука находит меня во тьме, скользит лихорадочно к перекрёстку сонной артерии. Ладонь у тебя удивительно мягкая — та самая неизведанная земля — и я ложусь щекой на эту почву, расправив пальцы у собственной шеи. Война моя ёжится, в крошечном пространстве прикосновения просто не помещаясь. Я всё ещё вгрызаюсь в твои губы, когда ты, кажется, не в первый раз зовёшь меня. — Майкрофт, пожалуйста... — Проталкиваю язык в твой податливый рот, пытаясь запихать собственное имя поглубже в глотку, ласкаю бархат губ твоих, в каждое прикосновение вкладывая столько мятежной нежности, сколько у меня за всю жизнь не бывало. — Пожалуйста, остановись, я не могу больше, — ты едва не всхлипываешь, у тебя трясутся пальцы, когда ты кладёшь их мне на грудь — в то самое место, где у меня должно быть сердце. Вот он — момент, который должен меня прикончить. Я отстраняюсь, отвечая твоим мольбам, и впервые с момента сегодняшней встречи по-настоящему вижу твоё лицо. Ошалевший, с совершенно пьяными глазами, чёрными, как моё наваждение, будто похоть моя выжгла в них весь тёплый янтарный свет. Бедный, бедный Грегори. Наверное, всё это для тебя уже слишком. — Прости, — мне не жаль, и я не в силах больше тебя щадить. С глухим стуком ударяюсь коленями об пол, стекая прикосновениями к рёбрам твоим, к бёдрам, к затвердевшему члену под плотной тканью пальто и брюк. Руки, которые я не так давно мечтал отсечь, теперь нужны мне, чтобы очертить каждый изгиб твоего тела. Они стремительно прокладывают путь к твоей пылающей коже, лихорадочно вытаскивают пуговицы из петель. Ты смотришь на меня расширившимися от ужаса зрачками, а я силюсь не отвести взгляд. Никогда не воображал себе, какой ты без своей дешёвой одежды, поэтому буквально захлёбываюсь ощущениями, когда медленно, заставляя себя не торопиться, заглатываю твой член. Ты возбуждён, ты зарываешься пальцами в мои волосы. В какой-то по счёту раз моё сердце делает кульбит, и я отстраняюсь, чтобы не подавиться. Обвожу влажную головку кончиком языка, скольжу к основанию, слизывая с тебя последнюю возможность оттолкнуть меня и послать к чёрту, снова беру тебя в рот, позволяя толкнуться к глотке. У меня на глазах выступают слёзы, но я слышу очередной твой гортанный стон и запрещаю себе останавливаться. У меня самого в брюках уже давно невыносимо тесно. Приноровившись к твоим лихорадочным толчкам, я сжимаю пальцами собственное возбуждение в попытке принести хоть какое-то облегчение и начинаю оглаживать прямо через ткань. Мои стоны, совершенно неконтролируемые, отдаются вибрацией по твоей головке — и вскоре ты больше не можешь терпеть — кончаешь, вцепившись в мои плечи, подвывая совершенно уже бесстыдно. Дурея от ощущений, от вкуса твоей спермы на кончике языка, я срываюсь следом, так и не успев расстегнуть брюки. Голова кружится, меня будто выбрасывает из собственного тела, я почти счастлив в этот момент, потому что удовольствие наконец заглушает зудящее отвращение к самому себе. Мне настолько нравится стоять перед тобой на коленях, что, придя в себя, я всё-таки осмеливаюсь поднять на тебя взгляд, слизываю каплю спермы из уголка губ и улыбаюсь. Ужас от содеянного ещё не успел накрыть меня. — Счастливого Рождества, инспектор Лестрейд, — тяну подозрительно радостно, переигрывая. В прихожей становится тихо. Дышать тяжело, но я продолжаю стоять перед тобой, больше совсем к тебе не прикасаясь. Только смотрю всё ещё, смотрю, смотрю на твоё глупое лицо и кривлю губы в почти ласковой улыбке. Не отвожу взгляд, даже когда со спины начинает неслышно подкрадываться липкий страх. Наверное, я всё же плачу, потому что ты выдыхаешь жалостливо, спускаешься ко мне и стираешь что-то влажное с моей щеки. Слёзы или сперму? — Майкрофт, Майкрофт, — это жалость пополам с восторгом, и я оказываюсь в тёплом кольце твоих рук, утыкаюсь носом в основание шеи и дышу часто-часто. Не могу осознать себя в этой комнате, поэтому начинаю стремительно скатываться в чертоги. Ты баюкаешь меня как маленького, гладишь по волосам, плечам, спине — мне тепло и беспокойно одновременно. . Одному богу известно, сколько мы стоим вот так в обнимку. Колени начинают ныть от жёсткости пола и статичности позы. У тебя дыхание такое глубокое, я цепляюсь за него изо всех сил, но даже оно не в силах удерживать меня достаточно долго. Я уже собираюсь оттолкнуть тебя, попытаться вернуть себе хотя бы самообладание (раз уж честь всё равно уже не спасти), но ты действуешь на опережение. — Только не прогоняй. Я один раз останусь, от одного раза же ничего не будет? — невыносимая ласковость. Немного дрожи, ещё чуть-чуть — мольба. И вот ей-то я отказать не в силах. Здесь, вблизи от помешательства, мне слишком тяжело оставаться в пределах собственного контура, так что я лишь выдыхаю разряженный воздух и сдаюсь тебе окончательно. Понятия не имею, сколько мы просидели так на холодном полу и как потом нам удалось проделать этот путь от тёмной прихожей до ванной комнаты и потом — до спальни. Я помню только твои руки, бережно смывающие с меня этот бесконечно долгий вечер, губы, пытающиеся стереть с моей кожи судорожность утопленника, с которой я проходил бог знает сколько времени до этого Рождества. Уже здесь, в прохладной спальне, прижимаясь к тебе, я ещё остаточно убеждён, что должен презирать тебя, только вот теперь не могу вспомнить за что именно. Впрочем, это уже не важно, ведь велика вероятность, что завтра я не вспомню и того, что вообще когда-то тебя презирал. Потому что ты, баюкающий сейчас моё воспалённое сердце, кажется, всё-таки меня переиграл: «от одного раза ничего не будет». Подумать только, купился как мальчишка. Да я и за меньшее стоял перед тобой на коленях, и если это ничего — то чем же я расплачусь теперь? Честное слово, не понимаю, как ты это всё выносишь.