Очищение

— Это уже слишком, — говорит граф и торопливо отстраняется. Уголок рта у него дёргается. Андриану смешно — недовольный граф почему-то всегда вызывает желание его подразнить ещё, смутить, уронить на кровать и взъерошить эти тщательно уложенные волосы. — Я думал, ты не брезглив, — ухмыляется он. Теперь дёргается не только уголок рта, но и жилка на виске — поймать бы её губами, прижать его к стене, и языком провести по упрямой острой челюсти, такой пристойно-гладкой. Но граф перехватывает его запястья и тащит куда-то, и Андриан решает пока отложить все свои планы — из любопытства. — Я не брезглив, — сухо сообщает граф. — Но всему положены свои пределы. Он распахивает дверь спальни рывком и тут же замирает столбом, так что Андриан налетает подбородком на твёрдое плечо. — Ты собираешься вышвырнуть меня через окно? — вкрадчивым шёпотом осведомляется он. — Смею заметить, твоё благородство, окно кабинета ничуть не хуже подходило для этой цели. Его волосы щекочут нежное графское ухо, дыхание опаляет мочку. — Это было бы слишком просто, — граф до боли сжимает его руки. — Я так и поступлю… в следующий раз. Раздевайся. — Вот так сразу? Без поцелуя? Без бокала вина и кусочка хлеба? — Раз-де-вай-ся, — повторяет граф, отпуская его, отталкивая от себя. Подталкивая к камину, перед которым стоит ванна. Не медный таз и жалкий кувшин воды, не лохань, нет, самая настоящая ванна, покрытая белым полотном, полная воды, воздух над ней плывёт и дрожит от пара. — Madonna mia, — говорит Андриан ошеломлённо. — Ну же, пошевеливайся, — раздражённый, нетерпеливый граф не замечает его удивления. — Снимай свои чудовищные лохмотья и полезай. — Ты… хочешь, чтобы я что…? Граф вздыхает, закатывает глаза и тянет с него грязную рубаху. Впервые Андриан испытывает смущение, раздеваясь перед ним — граф прекрасно знаком с его тощими рёбрами, костлявыми коленями, бёдрами и задницей, под левой грудью у Андриана ещё не сошёл след от последнего их свидания, и всё же сейчас всё совершенно иначе. А граф на него даже не смотрит — он уже скинул сюртук и камзол, и закатывает рукава рубашки. Андриан переступает босыми ногами по груде одежды, остро чувствуя собственную неловкость, он не знает, с какой стороны ловчее подступиться, с какой ноги шагнуть, как устроиться, и гордость требует закрыть уже рот и сделать вид, что он каждый день принимает гребаную ванну с тёплой водой, и нет в этом ничего исключительного. Вода ещё горячая, она мягко толкается в икры, ткань на дне собирается в складки, и Андриан торопливо садится — колени торчат из воды двумя гористыми островками. Тесно. Горячо. От неудобной позы ноют ушибленные утром рёбра, саднит ободранная кожа. Проклятые bastardi оказались слишком быстрыми, приложили его об угол дома, и весь день Андриан старался не замечать — так быстрее заживёт, всегда заживает, но сейчас под напором новых удивительных ощущений воля треснула. А ведь он даже успел забыть из-за чего на этот раз его били. Андриан откидывает голову на высокий бортик и закрывает глаза. Вот так, значит, можно. Негромко плещется вода. Твёрдые пальцы взлохмачивают волосы на его затылке и отталкивают голову от бортика. — Держи ровно. — Зачем? — с подозрением спрашивает Андриан, открывая глаза. И тут же жалеет об этом, потому что тёплая вода льётся струйкой на голову. — Эй! Андриан рвётся в сторону, хватается за края ванны. — Сиди и не дёргайся, — непреклонным тоном говорит граф. — На ужин, к твоему сведению сегодня мясо. Он замирает. — Баранина. Сочная, жареная баранина, свежайшая, — тоном заправского мясника продолжает граф. Вода больше не льётся, он намыливает волосы — медленно перебирает прядку за прядкой, кончики пальцев впиваются в кожу, трут, гладят, массируют, и Андриан понятия не имеет, что с этим делать. Ему хочется вскочить и убежать, как есть, голым и намыленным, лишь бы оказаться подальше от графа, от беспомощного жалкого смущения, от желания продлить удовольствие. Мясо, напоминает он себе, баранина — и остаётся на месте. — Не открывай глаза, — советует граф. Вода льётся снова, смывая мыло, и Андриан чувствует его привкус на губах и отплёвывается. Мокрые волосы липнут ко лбу и к шее. Руки графа исчезают, оставляют его затылок. Долгое томительное мгновение Андриан чувствует себя одиноким. Покинутым. — Всё? — уточняет он шёпотом. Он открывает глаза — прямо перед ним промокшая насквозь рубашка, сквозь тонкую ткань видны тёмные ореолы сосков на бледной графской груди. Тот, видно, стоит на коленях перед ванной. Его больному колену должно быть чертовски неудобно в этой позе. — Разумеется, нет, — говорит граф холодно, но Андриан видит алые пятна на его шее. Он запрокидывает голову и улыбается графу. — А вы, сударь, вошли во вкус? Жилка на виске снова дёргается, раздуваются тонкие ноздри, губка трёт жёстко, но руки следом касаются аккуратно, почти нежно, тщательно и методично распределяют мыльную пену по коже Андриана, бережно обходя ссадины и царапины. Руки скользят и гладят, трогают сморщившиеся соски, путаются в волосках на груди. От противоречивых прикосновений в паху тяжелеет, и Андриан забывает вдруг про неловкость и смущение. Он шипит и вздрагивает, когда граф задевает рёбра, и тот хмурится. — Что это? — Неудачное стечение обстоятельств, — Андриан думает, что немного загадочности не повредит, и небрежно пожимает плечами. Возможно, граф решит, что его опять настиг чей-нибудь ревнивый муж, жених или брат. Возможно, тогда он немного взревнует и сам — и будет в постели зол и требователен, почти груб. Может быть, он даже привяжет его к столбикам кровати, как грозился однажды, и будет вдолбливать его в матрас именно так, как Андриану нравится — до головокружения, до умопомрачения, до подкашивающихся наутро коленей и звенящей прекрасной пустоты внутри. В злости граф становится прекрасен, привычная кислая мина соскальзывает с него, обнажая живое человеческое лицо, он краснеет и тяжело дышит и извергается, вцепившись в Андриана так, словно тот его единственное спасение от всех опасностей мира, а потом — потом он утыкается в его ключицу и замирает, позволяя гладить себя по голове. — Вот как, — сухо комментирует граф. — Надеюсь, обстоятельства того стоили. Андриан облизывает губы в предвкушении. Как жаль, что это корыто такое маленькое и вдвоём здесь никак не поместиться. — Nulla, — говорит он и тянется мокрыми руками к шее графа. — Просто ушибленный бок. Зато внизу у меня всё в полном порядке. Можешь проверить. Жилка на виске бьётся под его губами.