Пока сияют звёзды

«До встречи», - произносит уже хорошо знакомый голос, и Эсперанс выкидывает в физический мир. С каждым днём её прохождение в Рев становится более плавным и быстрым, а присутствие Куре́ра девочка замечает почти мгновенно. Тем не менее, нахождение в Реве ограничивается для неё получасом за 24 часа. Курер говорит, что это лишь начало, и в перспективе Эсп сможет проводить в четвёртом измерении чуть ли не целые сутки, как он сам. Её родители проповедовали заветы Концесса – сообщества, предлагавшего развиваться через совершенствование собственного интеллекта, а не жизни с опорой на технический прогресс. Отец был математиком в институте робототехники, мать вела курсы по литературе для тех немногих, кто на Текономе считал необходимым «иметь кругозор» и разделял её «религию». Страшная автокатастрофа, случившаяся в результате сбоя в работе головного ИИ планеты, остановила движение по трассе на целых десять часов, но унесла всего лишь две жизни. Родители Эсп презирали «усовершенствования тела», считали их самообманом и прямой дорогой к деградации. После их гибели все были уверены: дочь отречётся от взглядов родителей, присоединится к мнению большей части населения Теконома и проживёт «счастливую жизнь в обществе Века Транс-эволюции». Эсперанс сбежала из квартиры задолго до приезда социальных служб, чтобы сохранить свободу, которая стоила жизней маме и отцу. Загородный дом на лоне природы, а точнее, отдалённая местность, до которой пока не дотянула свои щупальца урбанизация, был просторным, светлым и тихим. Тут вся семья проводила выходные и отпуска, тут отец дал Эсперанс первые уроки медитации. Тут мать учила её сочетать физический труд с моральным обогащением без потери концентрации на одном из двух занятий. Тут был их настоящий дом. Папа часто говорил ей, что, по его расчётам, к пятнадцатилетию Эсп они накопят достаточно денег на космический перелёт и посетят, наконец, Венеру – Родину Концесса – планету, жители которой, вопреки всем трудностям заселения, презрели преобразование тел и воцарение искусственного интеллекта, и построили «Рай в жерле вулкана». До исполнения отцовской мечты оставалась два года. Эсперанс понимала, что с учётом её возраста и скудных возможностей найти работу на планете, где почти всем заправляет техника, два года превратятся во все десять. Но это её не пугало. Страшнее была другая мысль: «Что, если папа был не прав? Что, если на Венере я найду Ад похуже, чем здесь?». Тревожные мысли окружали её коконом. И тогда девочка снова вспоминала отца: «Когда всё идёт наперекосяк, найди свою звезду и следуй за ней – неважно, насколько достижение цели кажется невероятным. Отбрось расчёты и просто верь». Отец был одним из пяти математиков, которых не смогли заменить машины, и если даже он мог прекратить вычисления в уме ради Венеры, то сможет и она. Первая неделя прошла как в тумане. Эсп плакала или сидела, смотря в одну точку. Когда физиология напоминала о себе – шла на кухню за полуфабрикатами. Отчаяние топило лучше любого океана, и ничто не могло вытянуть её из жалкого существования, скорее напоминавшего самоуничтожение. На вторую неделю Эсперанс решила, что сходит с ума. Голос, до этого ей не знакомый, ворвался в сознание. Он не называл имени, не представлялся сам, но лишь вторил: «иди ко мне». Перепуганная и уставшая, Эсп в ужасе упала на кровать, спрятала лицо в подушку и начала плакать. Позже, когда голос утих, девочка крепко заснула. Во сне она стояла на поляне около дома. Под вековым дубом был папа. Радостная, Эсперанс понеслась к дереву, бросилась в объятия отца и воскликнула: - Папочка, ты здесь, ты живой! Живой! А я думала… Мне сказали… Её обняли в ответ, но ответили тем же голосом, что напугал ранее: - Ты видишь тот образ, который хочешь. Ты слишком юна, чтобы воспринять того, кого не знаешь в физическом мире. Выбери любое знакомое лицо, и я буду носить его при встречах. Но я бы предпочёл не быть Обом Бравом – не в глазах его дочери. Отпрянув, Эсп испуганно спросила: - Кто вы? - Друг твоего отца – я приезжал на Теконом семнадцать лет назад. С тех пор мы общались в Реве почти ежедневно. Уже неделю не могу его найти. Что случилось? Курер знал ответ. Знал он и то, что вынуждать девочку рассказать о произошедшем - кощунственно. Но такова обратная сторона человечности: до конца верить, что предчувствие его обмануло. - Мама с папой… Они… В прошлую среду… Этого Куреру было достаточно. Он прижал девочку к себе и дал поплакать вдоволь. Когда Эсп наконец успокоилась, то удивлённо произнесла: - Но… Я ведь не в Реве. Это слишком сложно, и у меня ещё ни разу не получалось, и… - Ты спишь. Это единственный путь, который я нашёл к тебе. Эсперанс, верно? Меня зовут Курер. Нам нужно серьёзно поговорить. Усадив заплаканную девочку на траву под сенью дуба, Курер устроился напротив. Он устало взглянул на ребёнка – как спасти её? Нужно забрать отсюда, и поскорее! Но для этого понадобится минимум полгода! Как беречь её всё это время? Заговорил он, вопреки отчаянию, уверенно и быстро: - Послушай, Эсперанс. Мы с твоим отцом были добрыми друзьями. Я заберу тебя на Венеру, но не раньше сентября: из-за высоких температур все наши космические корабли находятся в крио-заморозке до похолодания хотя бы до 49⁰С. Продержишься? Эсп неуверенно кивнула. - Я буду рядом. По возможности буду посещать твои сны, а ты учись выходить в Рев. Сказав это, Курер приложил указательный и средний палец к виску девочки. Эсперансс почувствовала что-то наподобие электро-разряда и охнула: - Опасно! - Не для меня., - уверенно сказал Курер, а после поднялся и мягко улыбнулся: - Мне нужно уходить. До встречи, Эсперанс. Выспись хорошенько, наберись сил. Через пару дней я буду ждать тебя в Реве. Мужчина, чьё лицо всё меньше походило на отцовское, закрыл глаза – Эсперанс подхватил поток ветра - её выбросило обратно на кровать. На другом конце Галактики третий советник главного собрания Венеры вышел из состояния транса и свалился без сил. Проснувшись, Эсп долго не могла поверить в произошедшее, но жжение в левом виске и состояние умиротворённости говорили сами за себя. Отец рассказывал ей о том, что жители Венеры могут делиться своими эмоциями и даже сознанием. Последнее папа считал крайне опасным: «ощипывание души» - так он называл процесс «передачи пространства». Но именно это Курер и сделал – поделился с ней крупицей собственного сознания, чтобы девочка могла попасть в Рев. А заодно внушил новой знакомой спокойствие. Осознание, что с её эмоциями кто-то поработал, вселяло одновременно возмущение и страх перед человеком, способным на подобные трюки. Но выбора у Эсперанс не было, и через три дня она сидела в комнате для медитаций, выравнивала дыхание и надеялась, что ей удастся пройти в четвёртое измерение. Рев – мир плоской земли и единого временного потока – был чем-то сродни Рая для приверженцев Концесса. Даже мать Эсперанс ни разу не удалось приоткрыть дверь в иное измерение. Об говорил, что причина в позднем начале тренировок, Бев возражала, что ответ кроется в её неискоренимой практичности, на что глава семейства лишь печально махал головой. «Твоя мама считает, что для просвещения надо отпустить реальность. – Любил говорить он дочери: - На самом же деле нужно принять, что мы просто не способны осознать её полностью. Неизвестное – не значит нереальное, неосознанное – не значит невозможное». Сейчас Эсп очень надеялась, что признание своей человечности и глупости по отношению к высшему разуму – ключ к успеху. Других вариантов, как попасть в Рев, она не видела. «Ты слишком напрягаешься, расслабься», - голос, как бы она ни хотела, вновь напугал. «Вдохни, выдохни, и прекрати считать себя глупой. Что-то не понимать и не понимать ничего – абсолютно разные вещи. Твоё сознание не деградированное, а примитивное. Примитивизм – одна… из первых ступеней эволюции. Позволь себе… идти… вперёд…». Голос ослабевал с каждым словом, а после и вовсе исчез – Эсп словно выдернули из медитации, но прежде она успела почувствовать мягкий свет, словно обнимавший её тело. «Неплохое начало» - решила она. «Как же… тяжело…» - подумал обессиленный Курер на другом краю галактики. С каждым днём – с каждой попыткой у Эсперанс получалось всё лучше. Инициировать процесс без помощи голоса, к которому не прилагалось тело, не удавалось, но вот находиться в Реве без помощи Курера становилось всё проще. В их первую встречу в чётвертом измерении Эсп снова увидела отца. Услышав чужой голос, она словно отторгла Рев и вновь очутилась на полу комнаты для медитации. Тяжёлое дыхание и липкий пот от испуга, тошнота из-за неестественности происходящего – вот те эмоции, которые испытывала девочка к своему спасителю и встречам с ним. Надо было найти ему лицо, причём срочно. Давным-давно отец показывал ей немые фильмы. Образы без голоса, эмоции без звука. Единственная проблема – все они были комедиантами, а «звучание» её нового знакомого предполагало задумчивость и глубокую печаль. Как бы то ни было, лучше лёгкий диссонанс, чем тотальное отторжение, решила Эсп, и на следующий день отправилась в Рев с образом Гарольда Ллойда в голове. То был день, когда Эсперанс впервые услышала смех Курера. Звонкий, но в то же время мягкий и печальный, он указывал на то, что смеётся владелец голоса редко, и почти никогда не делает это искренне. - И почему я чёрно-белый? Эсп не сразу поняла, о чём речь, а после густо покраснела: - Прости… - Всё в порядке. Я рад, что ты нашла мне лицо. С тех пор начало выходить общаться. Эсперанс всё ещё пугалась голоса Курера, сама не понимая причины, но разговоры с ним всегда были содержательными, а сам собеседник вёл себя приятно, даже по-отечески. Он рассказывал о жизни на Венере, читал ей стихи, учил физике, советовал книги. Так незаметно прошло шесть месяцев, и в один прекрасный день Курер спросил: - Это поле – рядом с твоим домом. Ты ходишь туда? - Нет. Зачем мне? - Сходи сегодня вечером. А послезавтра расскажешь мне сама. При встрече. От неожиданности Эсперанс чуть не подпрыгнула: - Ты прибудешь через два дня? - А как иначе? Уже ведь сентябрь, - с улыбкой напомнил Курер. - Я и не заметила… Тут время течёт как-то иначе. - Время трёх измерений неизменно, меняется лишь твоё восприятие, - мягко напомнил он. – До встречи, добрая знакомая. - Ты же не знаешь, где я живу! - Твой отец называл мне адрес. - Но ты не знаешь, как добраться – ты не найдёшь дорогу! - Найду, - Курер был, как и всегда, невозмутим. «До встречи», - звучит в голове Эсп, и она возвращается в дом родителей, который, и девочка на это очень надеется, скоро покинет навсегда. Третий советник главного собрания Венеры Курер Нэ-Лам стоял у иллюминатора и смотрел на бескрайние просторы космоса. Пустота с россыпями звёзд успокаивала его утомлённый разум. Полгода разделения собственного сознания с кем-то могли разрушить почти любого, Курер отслеживал собственное состояние и поведение и заметил лишь раздражительность и нарушения сердечного ритма. Его немного пугало, что это слабое тело может подвести его – раньше, чем он сможет позаботиться о будущем девочки. Об Брав души не чаял в дочери. Каждый день он находил новые поводы для радости и гордости за своего ребёнка. Его любовь и вера были заразительными. Так Курер, которому не суждено было иметь своих детей, проникся любовью к ребёнку, которого ни разу не видел. - Жду не дождусь, чтобы познакомить вас с малышкой. Ты ей понравишься! - Не думаю. Дети меня побаиваются. Об весело смеялся и хлопал друга по плечу: - Курер, мы – «большие страшные взрослые». Сознание детей гибче, и первое впечатление никак не повлияет на будущую крепкую дружбу, которую я вам предсказываю. Нэ-Лам лишь хмыкал и переводил тему. Интересно, что бы сказал Об сейчас? Эсперанс, как ни старалась, не могла подавить животный страх в присутствии Курера – он это чувствовал. Благо, жить с ним девочке не придётся: он уже подобрал ей отличный интернат и даже оплатил будущие пять лет обучения. Также Курер открыл счёт на имя Эсперанс и написал завещание в её пользц. Его второй раз за полгода посетило дурное предчувствие, но в теперь он решил его не игнорировать. Дверь тихо приоткрылась, в комнату вошла женщина лет тридцати с глазами цвета весеннего неба – его верная служанка Аманта. - Чего желаете на ужин, мой господин? - Совсем нет аппетита. Принеси сыворотку – тысячи килокалорий будет достаточно. Аманта скривилась, опустила голову, но, решив что-то для себя, резко её подняла, всем видом выказывая неповиновение: - Так нельзя! Курер улыбнулся краешками губ. Аманта была преданной и вот уже десять лет служила ему верой и правдой. Она редко высказывала своё мнение, но, когда делала это, демонстрировала огромный эмоциональный спектр, который поражал своим разнообразием и скоростью переходов. Он знал, что придётся сильно постараться, чтобы сконцентрироваться на словах доброй подруги, а не на «эмоциональных скачках» в её невербальной речи. - Вы уже два месяца питаетесь только для поддержания жизненных сил! Вы не просите десерта и не пьёте любимое вино. Ваши показатели в порядке, не считая редких перебоев в работе сердца и усталости, которая легко объясняется ежедневной передачей пространства. И не говорите мне о том, как на вас подобное не влияет! Я проработала на вас десять лет, и хочу проработать ещё десять, поэтому сегодня вы ужинаете нормально. Аманта отвернулась, вышла и хлопнула дверью. У Курера защемило в области сердца. В ином мире они могли бы быть мужем и женой, в ином мире у них могли бы быть дети. Но лишать женщину, которую любишь, счастья материнства, радости безусловной и безоговорочной любви ребёнка – кощунственно. И потом, он лишь считал, что любит её. Что, если он ошибается? Подобные мысли были сродни пытке. Курер пожалел, что не заказал вина, и надеялся, что Аманта сама догадается принести бутылочку… а лучше две. Ужин подали ровно в шесть. Аманта была приверженцем «часового времени» - точного подчинения механическому отсчёту. Благодаря ей, всё в жизни Курера было расписано по минутам. «Расписание» действовало на Нэ-Лама умиротворяюще, давало иллюзию контроля. Но дурное предчувствие, дамокловым мечом висевшее над сознанием, заставляло желать сломать устоявшиеся порядки. - Поужинай со мной, Аманта, - предложил Курер ровным, спокойным голосом, смотря служанке прямо в глаза. Женщина ответила взглядом, сочетавшим привязанность, сочувствие и горечь. - Не сегодня, мой господин. Курер вопросительно поднял бровь, на что служанка замахала головой и печально усмехнулась: - Вы руководствуетесь дурным настроением и осознанием собственной смертности, предлагая мне поужинать с вами. Я обрадуюсь приглашению, которое не будет связано с вашими душевными терзаниями и хронической усталостью. Я у вас в услужении, а не в рабстве. И, пусть я и не раб, но и не друг тоже. Не я должна лечить ваши душевные раны. Не с нынешним положением вещей… Курер взял в руку бокал вина и, глядя на блики хрусталя, скривился: - «Душевные раны»? Да какие… - Не надо. Не начинайте этот спор. Я не вступала в него ранее, не вступлю и сейчас. И, господин… Эн-Нам поднял голову. Аманта стояла прямо у его лица. Удивлённый, он не сразу понял, что происходит. Женщина положила указательный и средний пальцы Куреру на висок и, делясь с ним пространством, прямо в губы произнесла: - Порой предчувствие – не более чем сочетание усталости и глубокой печали. Порой оно уходит, не исполнив своих пугающих обещаний. У радужки Аманты появилось красное пятно, она убрала пальцы и поспешно удалилась. Эн-Нам ещё долго смотрел ей вслед. Эсперанс гуляла по полю уже битый час и никак не могла понять, чего хотел от неё Курер. Сумерки ложились на землю, небо покрывали звёздные узоры, воздух становился холоднее. В голове девочки огоньком загорелось воспоминание: они с отцом, это поле и сумерки ранней осени. - Эсперанс, что ты видишь? Она усмехнулась тогда: - Почти ничего, кроме звёзд. Спроси через полчаса, и я отвечу: «совсем ничего, кроме звёзд». - Хорошо. А теперь закрой глаза. Что видишь сейчас? - Совсем ничего. Нет даже звёзд. Эсперанс почувствовала, как крепкие папины руки обнимают её: - Держись за тот свет, который имеешь, дочка. - А когда он исчезнет? - Держись за воспоминания, пока не найдёшь новый источник света… Девочка посмотрела на звёзды, закрыла глаза, и, не ощутив тепла отцовского тела, открыла их вновь. Звёзды всё так же светили с неба. - Однажды город поглотит и вас, - прошептала она. – Надеюсь, к тому времени у меня будет, за кого держаться даже самой тёмной ночью. Эсп подумала о Курере. Он мало рассказывал о себе, но не потому, что не хотел – просто было не о чем. В его жизни имели значение только три вещи: работа, лучший друг и служанка. Работа изматывала, лучший друг погиб, а между ним и той женщиной была непреодолимая пропасть, о содержании которой Курер предпочитал не распространяться. «За что же он держится? - подумалось Эсперанс.- А может, его держат?». Она поняла, что при соприкосновении их с Курером разумов там всегда был уголок чего-то тёплого, светлого и одновременно сильного – судя по всему, это была Аманта. Но было и что-то ещё – какая-то важная часть жизни, которая держала и тело, и разум Курера «по эту сторону». «Неужели это я?». Мысль показалась кощунственной и тяжело легла на сердце Эсп. Если этот человек так любил отца, то теперь она, Эсперанс Брав, заняла пустующее место в душе всё ещё незнакомца. Она стала чьим-то светом. Груз ответственности тяжёлой ношей лёг на сердце. В голове вновь возник образ отца, чётко произнёсший: - Глупышка, в этом нет ничего сложного. И потом, как думаешь, чем ты была для нас с мамой? Пробирающий до костей ветер напал на поляну. Эсперанс побежала домой, надеясь оставить мысли далеко позади С самого утра Нэ-Лам чувствовал себя «грязным». Люди, больше похожие на роботов-терминаторов из старых фильмов, с которых смеялась вся галактика, населяли города подобно генно-модифицированным тараканам. Он в тысячный раз пожалел, что не убедил Оба взять его деньги и переехать на Венеру уже давным-давно. Об любил говорить, что Судьбе виднее. Потом он встретил Беверли, у них родилась Эсперанс, но даже ради дочери друг отказывался от щедрого денежного подарка. - Если она сможет стать человеком на Текономе – мне будет не страшно. Что бы ни случилось со мной или с Бев, что бы ни случилось с этой несчастной Галактикой – она справится. Возможно, он был прав. Возможно, смертельно ошибался. Курера не сильно это интересовало сейчас. Он хотел лишь забрать девочку, убраться подальше с треклятого Теконома и принять горячую ванную. Дорога обрывалась в получасе пешей ходьбы от дома Бравов. Нэ-Лам оставил машину и побрёл по прекрасному, не тронутому «цивилизацией» полю. Воздух тут был мягче, постоянно дул свежий ветерок, а земное притяжение – в разы меньше, чем на Венере. Теконом мог бы стать Раем трёхмерного мира. Вместо этого он превратился в техногенный Ад. Подойдя к дому, от которого так и веяло Обом, Курер замер у двери. Он знал: девочка поймёт, что он такое, в первое же мгновение. Мысль причинила боль. Но то была знакомая резь в сердце – его не принимали в детстве, многие не принимают до сих пор – будь он тысячу раз лучшим советником, какого видела федерация за последние сто лет. В конце концов, Эсперанс не придётся терпеть его долго, а в интернате она познакомится с массой настоящих людей. Курер вдохнул поглубже и постучал в дверь. Миниатюрная девочка с большими, карими, как у отца, глазами, овальным лицом и копной каштановых, материнских, волос, открыла дверь и замерла на пороге. Вот почему её пугал его голос - слишком мало для человека эмоций! На Эсперанс смотрели два зелёных глаза, которые отражали окружающий мир, словно были искусственными. Та мелочь, по которой «кощунственный эксперимент сорокалетней давности» можно было отличить от «настоящего человека». Выращенные в пробирке тела, которым подсаживались нейро-матрицы людей, пожертвовавших свои органы науке. Тёмное пятно в истории Венеры – попытка создать «расходный материал» для тяжёлого аналитического труда или, при необходимости, военных действий. Большая часть тел не пережила слияния с матрицей, оставшихся детей после огласки изъяли из лаборатории, поселили в семьи, но так до конца никогда и не приняли. Теперь всё – и одиночество, и пропасть между Курером и его служанкой, и даже болезненная привязанность к её отцу, обретали смысл. Об Брав не судил людей, но анализировал всех и каждого. Он понял, кем является Курер, как только увидел его, но смотрел глубже. Он любил в нём человека. А человеком, и Эсперанс это знала, Курер Эн-Нам был на девяносто девять и девять процентов – одну сотую она оставляла стеклянным глазам. Девочка переступила порог и крепко обняла его: - Я заждалась, - сказала Эсперанс. В её голосе не было и капли страха.