Избегающий тип

Лист из характеристики появляется на белой доске во вторник. Распятый магнитиками на каждую часть света, он висит на обозрение всего отдела и наполовину закрашен желтым — важное подчеркнуть. Желтый — избегающий тип — что-то там — агрессия — траляля — желтый-желтый-желтый. Игорь жаждет любви, но боится быть отвергнутым, поэтому отвергает всех сам, до того, как это сделают с ним. Другими словами, Игорь ссыт, что его никто не полюбит из-за того, какой он мудак, но перестать быть мудаком — нет уж, увольте. Его, кстати, почти увольняют. Прокопенко вызывает к себе на ковер и долго выматывает угрозами не подписать заявление, требует объяснительную и желательно, конечно, еще объясниться словами, но Игорь в слова не умеет. Цыкает, мол, спросите стажера, у того слов вагон. Игорь не видит смысла в глубокой рефлексии, он всегда только в реальность, он для всего приличного общества non conforme — слишком не соответствует, видит и сразу бьет. Эта муть тоже от стажера, его херня. Звучит как заученый фрагмент методички, скучно, плоско, хуй знает, что по контексту. Игорь прописывает стажеру гепариновую мазь на пол-лица, выступая не то что посредником, скорее следствием. Не играй, дитятко, со взрослым дядей в заумные фразочки, у дяди одна команда только — фас сразу в рожу. Прокопенко воет у-него-же-очки-а-если-стекло-в-глаз-ты-хоть-думаешь, Игорь подставляется под предумышленное и признается: очки он снял. Одной рукой снял, другой тут же добавил. В одном стажер прав: у Игоря механизм бей-беги сломанный, бегает он, конечно, хорошо, но сначала — бьет. Потом тоже бьет. И дальше по одной схеме. Игорь не склонен не только к самоанализу, но и менять поведение, если ситуация не располагает. Ситуация не располагает. Немного стыдно. Игорь думает, надо же, от стыда вроде избавился еще в школе, потом думает, там таких, как Дубин дрессировали мордой по кафелю, откуда ты выполз, тварина диковинная. Стыд как симптом нивелирует при одном только взгляде на стажера. Тот в ответ смотрит зло целым глазом, ощетинивается, едва не рычит, ох ебать псина, залезь обратно. Псина скорее щенок, только запуганый, но так же константно мерзостный в своем стремлении что-то доказать. Ходит с видом мрачным и рожу кривит — или не кривит, просто так кажется под фиолетовым. Хорошо впечаталось, урок усвоен: пиздит еще много, но больше хвостом не бегает. Гром тоже константно мерзостный, его мудачества не отнять, по-мудачески и подъебывает при встрече — давай второй для симметрии? Давай еще зуб выбью, свистеть удобнее, а то задрал кукарекать. Дубин про петуха не реагирует, делает вид а-ля нихуя не вижу, не слышу, и вообще, четвертая обезьянка из набора. Игоря задевает чисто по факту игнора, какого хера, еще не договорили. Задевает и тут же импульс замирает внутри, за пределы тела не выходит. Остановочка, думай, думай. Че за хуйня. Че за детские игры в подергать косичку. Игорь взрослый мужик, Игорь мент. Ему дергать положено только оружие из кобуры и, может быть, наркош из притонов. Так что, решает, договорили. Холодит в холке, холодит где-то справа, где вечно мелькал мелкий. Когда Игорь первый раз оборачивается — списывает на мышечную память, но мышечная память какая-то слишком охуенная (или охуевшая в край), оборачивается раз за разом и не перестраивается. Переебывает уже не по-детски. На третий день Грома тянет в участок, он еще борется, замечая «да хули-то там не видел», продолжает путь притон-сдать в наручниках-искать новый притон, но внутри грызет, на четвертый тянет опять — конкретно извиниться, вот это вообще в новинку. К извинениям Гром не склонен. Еще он знает, что к извинениям не склонен, и это совсем не помогает, наоборот. В груди разверзается, туда скинуть можно всякое «ну и не надо», «ну вот и похуй», и сводится все к тому- С-сука. Сводится же. Думай-думай, раз опер — так оперируй фактами. Пару интересных слов из себя выудить Игорь тоже способен, не одному стажеру книжки выдавали. Он знает, что речи в сторону «нахуй Дубина» — апология принципа «Игорь не ошибается». Волюнтаризм в действии: делаю как хочу, как хочу — так и делаю. И всегда было, не открытие. Если отбросить предвзятость, ничего нового не узнается. Игорь гандон. Конец, продолжения не следует, отменяйте подписку. Прокопеныч еще требует объяснительную. Пока стажер будет синей мордой светить — не отстанет точно. Такое напоминание каждый день не способствует. Игорь ортодоксальный гандон, манеры не меняет, переучивать поздно: псина сформировалась, смиритесь и авось пронесет. Подстраиваться нет ни желания, ни смысла и вообще. И вообще, злит нечеловечески. Приползает на пятый день. Просачивается тихо за толпой задержанных в кабинет, стекает на стул. Прислушивается, чтоб никто не торчал за дверью и не крысятничал, как обычно. Ну че, драсти, как там писать и о чем. Прокопенко выпрямляется, убирает ладонь с лица; Игорешь, ты как вообще, все нормально? Игореша не знает, как-то не до того было. Только гадостное ощущение заткнуть хочется, ничего больше. Самоубеждение работает ровно до того момента, как Игорь выбирается обратно за дверь с пятнами от чернил на пальцах, и попадает в немую сцену. Дубин стоит напротив. Пялится весь отдел, все, даже те, кто не должен — и те пялятся. Игорь на автомате (не от неловкости) бросает взгляд на доску — там все еще пригвозден лист, только изрисован сильнее, исписан и перечеркнут. Возвращается к Дубину, тот все еще щенок и все еще хочется кинуть пряник. — Слушай, это, — в горле сухо и колет, сказать долго не получается, Дубин верно ждет. — Ты прости за… — обводит пальцами вокруг глаза — блять, зачем на себе показал, надо теперь по дереву постучать, — ну ты понял. Дубин не реагирует. Игорь выдыхает и вечером держится, чтобы не сорваться на стенке. Легче не стало. Должно было сработать. Должно было, план надежный, как неубиваемая дубленка Прокопеныча. Думай-думай. Как еще извиняются. Цветочки носить вообще вот не вариант, цветы носят или в больницу или на могилу — от исхода зависит. Дергать за косички (бить в морду) — с чего началось-то? Думай, думай, откапывай. Да сука. Да нет. Избегающий тип. Гром думает: твою мать. А за что извинился-то по итогу? Вперед, анализируй, удиви себя, скажи что-нибудь умное. Игорь проводит переоценку, а так ли работает его бей-беги, выясняется, что нихуя не так, и получается, когда Игорь бьет — все равно бегает, но уже в другом плане. Ловит инсайт. Потрясающе. Амбивалентность отношения к Дубину — его личные тараканы, приправленные латентностью и упрямством. Смесь взрывоопасна и радиоактивна, и варится в котле глубоко внутри. Да лучше б не знал. Агрессивность — защита, перенос или депривация, разбираться пока не хочется, в это болото и потом можно залезть. Как-то надо ответить за косяки, вот это действительно главная из проблем. Гром подстраивает свиданку встречу через Прокопеныча. Тому всего знать не обязательно, только в общих чертах — так и так, хочу загладить вину нормально, а то не по мужски, отправь сюда этого, он звонки сбрасывает. Уже достаточно для да, Игорешь, конечно, через час все будет, только снова не начуди. Вырывается вздох. Да, было бы неплохо не налажать в этот раз. Дубин с сумкой и блокнотом появляется на крыше удивительно пунктуально, минута в минуту. Видит Игоря, подается назад — хорошо кнут сработал, рефлексы огонь. Но остается стоять. Гром по его взгляду вдруг понимает, что проебался. Его сдали, Дубин знал, что здесь будет, и в элементе неожиданности не оказывается неожиданности. С одной стороны, к лучшему. Значит, Дубин шел по своему желанию и сбегать не планирует. С другой стороны, одолевает нервозность. Опять все идет не по плану. Подстава. Подстава конкретная. Сбивает с настроя. Гром выкручивает красноречие на максимум. Пиздит, мол, я, прости, эгоцентрик, не обижайся. Дим, ну это, давай по-нормальному, друг от друга бегать глупо. Забудем? И вообще, ты был прав там, кароче. Это характеристика, ты нового не придумывал, я сам не знаю чего так резко… Ну мир? Давай мир? Напарники? Внутренности скручивает. Прохладненько. Дубин молчит, молчание растекается парализующим эффектом, и что, если все, финита? Молчание не у всех означает согласие, оно вообще к согласию редко относится. Дубин смотрит по сторонам, прикидывая, судя по выражению, а как еще Гром проебется после прощения, вернее, а как он еще до этого не проебывался. — Ладно. Игорь подступает. Подступает еще к горлу — волнение, ох нихренассе, вот это кроет. Протягивает руку. Дубин на рукопожатие отвечает вяло, зато становится в разы спокойнее. Гром смотрит сверху вниз. Синяк бензиновым разводом на его лице — пиздец красиво. На фоне серого питерского неба и других крыш вообще романтик, но сказать надо «ох нифига, это я так?..» и извиниться еще раз. Тогда нормально. Игорь думает: теперь надо разобраться с агрессией. Но это чуть позже. Вообще-то, под агрессией Гром больше понимает непринятие латентности. Дима смотрит — глаза собачьи, что-то в груди скребет, неприятно так, как по стеклу пенопластом. Отвести взгляд никак, он в моменте приклеенный на момент. Дима таскает кофе. В принципе, Игорю нравится, и кофе, и такое… внимание. Даже называть стажера по имени как-то свыкается. Уже не кажется слишком по-пидорски. Обстоятельства так уж располагают. Спорить не то чтобы есть желание — ну по-пидорски, и ладно, ни к чему же не обязывает. Игорь ничего делать не собирается, то есть, вообще ничего, необходимости нет. Поначалу убеждение снова работает. Перетерпит, не обратит внимания, как-нибудь уляжется-успокоится. Че, первый раз. Потом следом приходит понимание — такое в первый. Невербальные сигналы от Димы прямые и явные, как кирпич в морду — подсаживается ближе, украдкой смотрит (иногда прямо) (иногда пялится), расположение максимальное, но вербально одни только эвфемизмы. В блокнотике временами чиркает его профиль — Игорь замечает через отражение очков и старательно делает вид, что ничего не знает. Игорь в своем стремлении притворяться слепым удивляет даже себя. Вот здесь никакого восхищения-обожания нет, вот здесь я тяжелый вздох упущу, вот здесь Дима просто оговорился, оговорился же, Дим? Да чего ты так краснеешь, со всеми бывают промахи. Издевательски-искренне, смутить, но не дать осознать. В какой-то момент снова начинает злить. Гром чувствует, что скоро рванет, в воздухе запах озона, не понимает, откуда выползло желание снова прибить Дубина, чтоб не мучился. Держит себя в руках, долго грызет карандаш, потом ломает. Думай, думай. У них с Дубиным могло бы быть — спьяну, настолько спьяну, чтоб припечатало после алкогольной амнезией, считай, что и не было. Диме наверняка с детства сказано с такими, как Игорь, в одной песочнице не сидеть, натаскан он хорошо и команды послушно исполняет, вряд ли пойдет своевольничать. Игоря бесит, что, при всех обстоятельствах, он без шансов. А раз без шансов, нахрена все это, ждет, когда уже кончится у стажера наивная склизкая влюбленность, а она не кончается, только тянется-тянется-тянется полумертвым грузом. Бесит еще, что так якобы нельзя; Гром, не порти породу, и голос совести — откуда вообще — читает нотации. Трогать нельзя, мальчик хрустальный, ни-ни, лапами своими заляпаешь, и не думай. Даром что хрустальный мальчик ломает все пальцы мудиле с пистолетом при задержании. Игорь такой же мудила с пистолетом, но иной масти: других таких садят в камеры, а тут конкретно он садит. После допроса трясет. Нихуя себе, господибоже, Дима, а если б шмальнул, ты куда лезешь. Давит в себе тираду, тирада не давится, требует выхода. Тираду утаскивают в архив, от чужих глаз подальше. Стажер оправдывается — ты так делаешь. Шкет, отмена, я вольфрамовый сплав поверх нокии, — но почему нельзя? Гром выдыхает нервно. Решается на эскападу. Вперед, один раз живем, получить от стажера им уже примерно трижды заслужено, один можно использовать. Целует, подтянув к себе аккуратно под локоток. Вот почему. Получает в висок — куда уж попало. Рука у стажера тяжелая, лицо недовольное, идет пятнами. В остальном — камень. Сожаление и вина за проеб как всегда с мыслью явно-не-следовало приходят тут же постфактум. Монолог в голове раздирает болячки в кровь; а думать не пробовал, — пробовал, не мое. Болячки метафорические, ментальные, от них больно на уровне телесного дискомфорта, и ярче прямого удара, занятное уравнение. Псинка срывается с цепи, высказывает все, что о нем думает, лает громко, до хрипа, в выражениях не стесняется. Сводится к одному да-как-ты-меня-достал. Игорь думает: точно финита. Ему. Такой Дубин нравится даже больше, от него под ключицами нервозно покалывает. Опа, точно влюбился. Выводит эту мысль на язык, слегка обработав. В голове звучит лучше, чем по итогу. Но Диму замыкает. По Диме видно все стадии принятия и осознания, — немного в другом порядке, но порядок не особо влияет, тут от перестановки мест результат не меняется, как в умножении. У них нет шансов изначально, ретривер с дворняжкой рядом не смотрится, но Дима сгружает на стол новое дело и подвигает Грому кофе — выведал, наконец, какой нравится. Довольный ходит с зеленушно-желтым вокруг глаза. Другое прячет — пластырь на шее, рубашка на все что можно застегнута, думает с аванса прикупить водолазок. Гром теперь все его планы знает. И не только это. Ты собака, я собака, и прочая херня. Днем переглядки, под столом ненавязчиво рука на коленке, в архиве уже более чем навязчиво, — Дима смущается красиво-ало и почти по-настоящему; вечерами целуется с языком, вгрызаясь, хватает за волосы. Было спьяну, было на трезвую. Что лучше неважно, Игорю все нравится.