In London

Красный берет так очаровательно подчеркивал тёплый оттенок кожи и россыпь веснушек на горящих румянцем щеках. Феликс сиял. Сиял ярче звёзд, что прекрасным беспорядком были разбросаны по тёмному небу в эту ночь. Хриплый голос звучал прекрасной мелодией по небольшому залу заведения, с каждым разом всё более громким эхом отдаваясь в сознании. Парень улыбался, ловко поправлял берет и старался уловить каждую эмоцию на лицах слушателей. Джисон лишь подпирал руками щеки, горящими глазами следя за каждым движением красивых губ, меняющейся интонацией и короткими улыбками, брошенными словно в пустоту. Феликс писал замечательные стихи: чаще о любви, о чём-то невесомом — Джисон был самым преданным слушателем, предпочитающим оставаться в тени. Не выходило. Парню думалось, что эти стены уже давно впитали наивную влюбленность молодого поэта. Едва искренняя улыбка слетает с губ Феликса, перед тем как глаза найдут настоящее сокровище. Знаком. Парню невероятно знаком изучающий взгляд карих, что полностью выдавали все эмоции до последней. Джисон успевает лишь горько усмехнуться, прежде чем аромат ягодного парфюма заполнит лёгкие. Феликс отодвигает потёртый деревянный, озорным ребенком глядя на парня напротив. — У меня наверное ужасный акцент. Фраза, звучащая так часто, заставляет бабочек в животе до боли взлететь к солнечному сплетению, заставляя чувствовать слишком много, слишком ярко. Феликс улыбается теплее, по-настоящему, стараясь повторить всё своё стихотворение на родном Джисона, на английском. Раньше писавшему лишь о боли революций Джисону теперь жизнь показывается совсем с другой стороны. Джисону хотелось бы посвятить все свои работы лишь одному человеку. Написать десятки поэм о самом глупом, наивном и очевидном — оттого и прекрасном. Восхвалять чужие веснушки, низкий смех и взгляд, который лондонскими ночами схож с настоящим чудом. Подписаться обыкновенным и привычным «Peter», зная, что вместе с улыбкой с пухлых и родных губ шёпотом сорвётся настоящее имя. Лёгкий гул в заведении лишь создаёт уютную атмосферу. Феликс затихает, легко улыбается и плавно встаёт из-за стола, кивая в сторону выхода. И как Джисон может отказаться? Сегодня слишком прекрасная ночь, которой судьбой предначертано стать чем-то волшебным. У Феликса лёгкое бежевое пальто никак не сочетается с беретом, по мнению Джисона. Ужасно-родная привычка парижан. И Феликс даже готов признаться, что от родного города ему не чужды теперь лишь привычки. Домом оказывается можно назвать не только место. — Я хотел снова объехать часть Европы, — тихо шепчет парень, останавливаясь под тусклым жёлтым светом фонаря, благодаря которому было видно совсем мелкий снег, — возможно спустя время вернуться во Францию. — Вот как, — Джисон выдыхает ровно, прячет руки в карманах темного пальто, — тебе никогда не сидится на месте. — Я и в Лондон забрёл случайно, потому что хотелось, да и вдохновение искал, — младший смеётся, разворачивается к Джисону и всё заметнее становится серьезность на чужом лице, — но кажется нашел кое-что другое. Кто бы мог подумать, мистер Питер, что вы окажетесь совсем другим. Джисон коротко улыбается, опуская взгляд на едва покрытую снегом землю. Рядом с Феликсом приятно находиться, приятно слушать его голос, хотя и зная, что моменту не суждено продлиться вечность. Их встречу хочется высечь в памяти жирными чернилами, которые не сотрутся и через долгие года. Снег становится очевиднее, падает крупными хлопьями с небес, оседая на ресницах. Феликс улыбается, делает несколько шагов ближе, позволяя себе детальнее рассмотреть чужое лицо. Джисон очаровательный. Парня хотелось скрыть от всех проблем, ожидающих где-то там, на улицах ночного города. Осторожно протягивая руку к худой щеке, Феликс успокаивающе гладит, заставляет верить. Губы у Джисона холодные и шершавые — самые красивые. Поцелуй осторожный и трепетный. Хан жмурит глаза, хватается за руку на своей щеке словно в последний раз и хочет лишь одного. «Чувствовать». Чувствовать снова чужое тепло, трепетные касания по всему телу и дыхание на шее. Феликс мягко улыбается, позволяет ощущать все в полной мере. Даже больше. Главное желание Феликса кроется в строчках его стихов, полных криков чувств. Все последние посвящены Джисону. О нем хотелось писать на языке любви, подбирая самые красивые слова. Взбалмошный лондонский поэт, с загадочным псевдонимом Питер, отказался ловким преступником, так легко укравшим сердце. — В Париже редко можно увидеть снег, — шепчет совсем тихо Феликс, — но там есть парочка красивых мест. — Покажешь мне их? — Конечно.