Becoming Whole

      Голос Дахе по радио передаёт о том, что скорость ветра обещает быть до пятнадцати метров в секунду. По подоконнику барабанит косой дождь, морось врывается в окно. Она поднимается, чтоб выбросить окурок, пишет сообщение Чеён, бросает телефон на стол.       Запускает пальцы в свои короткие чёрные волосы. Тот пацан. Он пялился на неё. Он точно не отстанет. Соён достаёт ещё одну сигарету, подпаливает, затягивается. Экран её телефона загорается. Чеён пишет что-то о том, что их нужно держать подальше, чтоб они не мешались под ногами. Прячется за грубыми словами. Соён опирается локтями на раму открытого окна, подставляет лицо дождю.       Промышленный район пахнет мокрым бетоном и гарью. Из своего окна на втором этаже она смотрит на блюющего мужика у входа в подвальный бар. Единственное, что осталось их убогому городку. В отличие от Чеён, ей на них плевать. И на того, что на неё вчера всё выступление находил возможность попялиться, и на всех остальных. Она смотрит на компанию несуразных, тощих мальчишек в чёрном, слышит их гогот. Знает каждого из них. Соён затягивается и выкрикивает:       — Ну на фасаде уже не гадьте, а.       Они смотрят на неё вверх и скалятся, пряча баллончики с краской под толстовки. Она качает головой и затягивается. Давит ухмылку. Тёмная маленькая кухня, мокрый от дождя подоконник. На Соён чёрная футболка-алкашка и старые спортивные шорты. Ей прохладно, но не настолько, чтобы закрывать окно.       Разблокировав телефон, она отправляет Чеён одно слово в ответ.

***

      На часах около одиннадцати, когда Джуён встречается с Джису около школы. Шедший с утра дождь немного утих, и он снимает с головы капюшон серой толстовки. На нём всё та же куртка, всё те же старые джинсы, всё те же кроссовки. У Джису волосы завязаны в низкий хвост. Чёрные джинсы заправлены в высокие красные сапоги, поверх тёплого зелёного свитера надето короткое твидовое пальто. Тоже зелёное. Она не пахнет персиками — вместо этого запах от неё исходит резкий, почти отталкивающий. Она стоит одна у ворот. Здороваясь с ним, замечает его взгляд. Коротко улыбается. В её руках красная, лакированная сумочка. Джису вешает её на своё плечо.       — Я не позволю ему думать, что у него есть и капля преимущества.       — Где ты этому научилась? — Джуён идёт за ней следом — через пустынную, серую территорию школы, в сторону небольших ворот, ведущих к лестнице на заброшенную спортивную площадку.       — Оппа, — короткий ответ. Она меняет тему: — Обычно по субботам он не работает, но в это время вряд ли с остальными. Так что заглянем в гости, — толкает от себя скрипучую железную калитку. Джуён придерживает рукой, чтоб та его не ударила.       — Не лучше ли было поехать на чём-то? — он смотрит в сторону кратера. В сторону проходящей внизу дороги, двухполосной и совершенно пустой. Смотрит вниз, на заброшенную площадку с ржавеющими и отвалившимися местами сидениями. На ведущую куда-то ниже, в сторону леса, тропинку.       — Нет, велик шанс встретиться с кем-то.       Джуёну хочется спросить, сколько она спала. Он вспоминает постеры с фотографией Рюджин возле постеров с фотографиями пропавших собак. «Вы не видели эту девушку?». Джуён знает, что увидит, если попросит Джису открыть сумочку.       — Расскажи мне о нём, — вчера, после праздника, они договорились, что встретятся следующим утром. Утром шёл сильный дождь. Джуён не знает, какой именно у неё план. Надеется, что всё по-прежнему складывается так, как она хочет.       — Мингю немного старше нас, одногодка брата Джэхёна. Они вместе учились. Были лучшими друзьями. Вообще, все, кто живёт там, между собой знакомы и как-то… варятся вместе, что ли. К примеру, они хорошо общались с Хёком оба. Хотя брат Джэхёна лучше. Он был их лидером, что ли. У него была, знаешь, харизма. Легко со всеми сходился, вытаскивал из проблем младших, брал девчонок под свою опеку, всякое такое. Говорят, он сделал что-то, когда ему лет четырнадцать было. Заслужил уважение. Я… Не знаю, что. Мингю был его правой рукой. Сколько себя помню, такой был, — она выдыхает коротко, слегка морщится, — легкомысленный. Не знаю. Как ребёнок, что ли. И к Рюджин лез, сколько себя помню. Проходу ей не давал в школе просто.       — Он стал их лидером после того, что случилось с братом Джэхёна?       Джису кивает. Она не смотрит на Джуёна. Преодолев пустой, скрипучий стадион, они ступают на мокрую, узкую тропинку. Неровная, она криво спускается вниз. Один неверный шаг, и с холма можно покатиться кубарем. Нужно смотреть под ноги. Шквалистый ветер, приглушённый цвет умирающей зелени. Словно весь мир медленно засыпает. Готовится к холодам.       — Всё изменилось после того, что случилось. Джэхён, Рюджин, Мингю. Случай был просто ужасный. Его… Его собирали по частям. И его, и байк. Я не знаю, куда он так нёсся. В дождь, посреди ночи. Но он сказал, — Джису колеблется, — что видел огни на болотах. И он странно себя вёл. Дёрганный стал такой. Тогда же как раз Хёк пропал, и он что-то заладил, — Джису затихает. Джуён не видит её лицо. Не знает, почему она замолчала. Он хочет спросить, но она поскальзывается, он её ловит, придерживает за локоть и талию, и Джису, вырвавшаяся из своих мыслей, говорит: — Спасибо. Вот смешно было бы, если бы я штаны испачкала. Короче, после этого стали про огни на болотах говорить. И Рюджин там ходить поэтому ненавидит.       В смешанном лесу землю устилает опадающая листва. Шуршит под ногами. Её запах, сырой и прелый, заполняет нос Джуёна. Он идёт по следам Джису. Посматривает по сторонам. Они всё ещё идут по узкой, протоптанной тропинке.       — Здесь часто ходят, как я посмотрю.       — Здесь немного дальше раньше площадка была. Приезжал цирк бродячий или какие-то… Торговцы, что ли. Я совсем маленькая была, не помню. Там ярмарки ещё делали. От имени завода нашего. Ну, до того, как он прекратил работать. А сейчас это, — Джису продирается между зарослей. Джуён — следом. Заросшая, огромная поляна со следами от шин и грунтовой дорогой, ведущей куда-то в сторону той асфальтированной, на которую Джуён смотрел, пока они спускались, — в лучшем случае место для сборищ ночных.       Джуён бросает на неё взгляд. Может, Джису и права. Тем не менее. Она не знает про заброшенный парк? Джуён смотрит, как она двигается вперёд. Спокойно, уверенно. Джуён думает о словах Джэхёна. Она далека от той стороны. Бедные улицы, подростки из неблагополучных семей. Он получает ответ на вопрос, не оставлявший его со вчерашнего вечера. Он не знает, что ему делать с ответом.       Ему нужно быть честным. Он хочет, чтобы Джису могла ему доверять.       — А не было у вас никогда проблем с наркотиками тут? — он заходит издалека. Придаёт голосу безмятежности, как умеет. Джису замедляется, оборачивается. Рассматривает его лицо.       — Почему ты спрашиваешь? — настороженно, но спокойно. Доверительно и с подозрением одновременно. Красивые глаза девочки-оленёнка смотрят в его глаза. Джуён пожимает плечами.       — Не знаю. Пальцем в небо тыкнул, по сути.       Момент немного растягивается, прежде чем она опускает глаза и отворачивается. Продолжает свой путь. Они идут по грунтовой дороге, окружённые тихим лесом, лёгким шелестом листвы. Джуён совершенно не слышит птиц. Ни единой. Только ветер. Слабая морось касается его лица. Она говорит:       — Были. Давно. Мой оппа… Тогда, это было связано с наркотиками. То, что с ним случилось. Какие-то маргиналы думали выбить за него выкуп, чтобы купить дури.       На её лице отражается дискомфорт. Джуён думает о том, что ей придётся потерпеть. Ему жаль.       — И после этого — всё?       — Ну, вроде всё. А что такое? Есть какие-то, — она взмахивает рукой. Неуверенно спрашивает, — зацепки?       Нужно быть честным.       — Помнишь, мне нездоровилось, — она медленно кивает. — Я в больницу попал, потому что… Я кое-что принимал. Выписанное врачом, — добавляет, когда видит, как меняется её лицо. — И мне от тех таблеток было плохо. Ну я и перестал. Немного Джэхён повлиял, конечно, — Джису вторит тихим «конечно». Ожидаемо. В его характере. Это слегка забавно. — Короче, нельзя было бросать так внезапно. Те таблетки. И я в больницу попал. А меня на следующий день спрашивали, не принимаю ли я чего. Дахе в принципе странно себя вела. Дёргалась.       Джису не отвечает. Джуён видит, как она крепче жмёт край своей сумки. Он знает, что она хочет спросить.       Дорога местами мерзкая, расплывшаяся. Джису перепрыгивает лужи. Джуён их переступает. Он замечает, как её пальцы постепенно начинают краснеть. Сырость, морось и ветер бьют их в лицо. Потом Джису сворачивает на другую тропинку. Более широкую, чем та, что вела в лес. Она объясняет:       — Так выйдем прямо на окраине. А там минут десять и его дом. Главное, чтоб он один был. Меньше будет выделываться.       Больше они не разговаривают. Джису погружена в свои мысли. Шевелит губами, сосредоточенно смотрит себе под ноги. Она выглядит печальной. Естественной. Другой. Она вписывается в пейзаж, в происходящее: защищённая от всего мира главная героиня истории, бросающаяся на поиски своей лучшей подруги. Немного соприкасающихся с ней чужих травм, немного старого, пыльного семейного багажа. Он смотрит ей в затылок, на её тонкую шею. Если бы это только было дорамой. Из тех, что крутили по телевизору в больнице. Сюжет которых мама пересказывала, пока он массировал её ступни и надевал на неё тёплые носки. В дораме Джису встретила бы любовный интерес, и вместе они раскрыли бы дело, остановили подпольную торговлю наркотиками, раскрыли бы все страшные секреты, прошлись по всем клише. Падение, потеря надежды, осознание, последний рывок, счастливый финал.       Но её компаньон — он. И его история не про то. В ней нет исчезающих детей, проблем с наркотиками и политических стычек. Его история закончилась, когда он взял в руки урну с прахом. Один, в тишине крематория. Гудела какая-то машина, воздух был холодный.       Та, что баюкала его маленьким, поместилась в его ладонях. Джуён не сможет помочь Джису с её счастливым финалом.

***

      Джэхён громыхает ящиком с пустыми бутылками. Они звенят в такт его действиям, когда он ногой придерживает для себя дверь, прежде чем выйти из подсобки. Дядя Хван ящики перегружает в прицеп своего пикапа. Джэхён вытирает пот со лба, смотрит вверх, на пасмурное небо.       — Это последний.       Дядя Хван бурчит что-то в ответ.       — Неплохо ночка прошла сегодня?       — Ты же знаешь, — мужик бросает на него взгляд. На них одинаковая тёмно-синяя форма, только Джэхён верх комбинезона снял, завязал рукава на поясе, щеголяет голыми руками и грязной белой футболкой. — На праздники всегда так.       Джэхён бормочет «ну да». Половина двенадцатого. На задворках обтёртого бара пахнет гниющим мусором. Шквалистый ветер выдувает запах прочь, в сторону бетонных улиц, каждую ночь тонущих в зеленоватом свете фонарей. Джэхён спрашивает:       — Я свободен на сегодня?       — Пиздуй, — отвечает мужик. — Деньги в понедельник будут.       Джэхён уходит переодеваться. Стягивает висящий на нём рабочий комбинезон в маленькой тёмной комнатушке с крошечным окошком под потолком, переодевается в треники, потёртый джемпер и анорак, читает все пришедшие ему сообщения. Холодный свет экрана в плохо освещённом помещении подчёркивает тёмные круги под его глазами.       Помещение бара воняет впитавшимся в древесину пивом. Оно тёмное. Жена владельца пересчитывает деньги, касса перед ней зияет раскрытой пастью пустых ячеек. Она не смотрит на него, когда Джэхён проходит мимо — только кивает в ответ на его «до свидания».       За углом его ждёт Ёнджун и ещё несколько младшеньких. Они повытягивались, худосочные и все в чёрном, голоса огрубели. Джэхён помнит, как Ёнджун учился кататься на чьём-то двухколёсном велике и расхерачил коленку, когда ему было десять. Вроде, лет пять-шесть прошло.       — А че вас так мало? Где Минхо с Тэхёном? — вместо приветствия.       Ёнджун неопределённо кивает:       — Тэхён вроде в подсобке чановой сидит. Вонгов малой и Минхо с ним.       Джэхён помнит эту подсобку. Помнит, о чём они там говорили в последний раз. По старинному квадратному телевизору шло какое-то ток-шоу с айдолами, его нога неконтролируемо дёргалась, когда этот уёбок как ни в чём не бывало заявил, что всё слишком сильно изменилось. Что он хочет двигаться дальше. Что у них теперь разные ценности. И кучу прочей хуеты.       — М, — Джэхён отцепляет свой велик, седлает его. Бросает: — Ну вы идите тогда. Мне ещё надо кое-куда заскочить.       Он слышит, как они улюлюкают, но не придаёт этому особого значения.       Улицы почти безлюдные. Джэхён не обращает внимания на состояние зданий, забитые окна или завешенные фасады, теги ядовитых цветов, оставленные его же ребятами, валяющегося в одной из подворотен мужика в луже собственной блевоты.       Крошечный магазинчик с мутными от уже въевшейся грязи стёклами работает каждый день с девяти до одиннадцати.       Джэхён всё своё детство ходил сюда за чипсами, тянучками и прочей дрянью, которую покупал на те деньги, которые мама давала на день. Внутри спустя несколько лет всё то же самое: квадраты белой и грязно-коричневой мелкой плитки, посеревшие от времени белые стены, высокие полки с лапшой быстрого приготовления, снэками и консервами; холодильники с пивом, соджу и сладкими газировками у стены. По углам виднеется вековая пыль.       Тарахтя, играет старое радио. Места внутри так мало, что между заставленной коробками дешёвой бутилированной воды и полкой с лапшой приходится протискиваться боком. Джэхён знает, что стоящий за прилавком провожает его взглядом. Джэхён двигается медленно. Задевает упаковки чипсов, и несколько из них падают. Он их не поднимает. Рассматривает ряды пива с яркими этикетками. Дешёвое мороженое, привкус которого он словно ощущает, только глядя на синюю упаковку. Он медленно разворачивается, двигается по стороне с консервами, подходит к кассе, и, не глядя выцепив какой-то чупа-чупс, кладёт его на прилавок. Чистый, но старый. Заставленный полками с удешевлёнными товарами, за которыми чуть позже подтянутся местные старухи.       — Хёнджэ, — Чан произносит его имя c лёгким нажимом. На нём огромная белая футболка с синим скелетом рыбы и тёмно-синяя толстовка на молнии поверх. Она настолько большая, что закрывает его кулаки, которыми он опирается на прилавок.       Джэхён берёт в руки чупа-чупс. Со вкусом апельсина. Открывает его и бросает обёртку на прилавок.       — Ну, считай, — кивок головы. Леденец стукается о зубы. Короткостриженый темноволосый парень по-прежнему на него смотрит. Он недоволен. Джэхён смотрит в сторону подсобки за его спиной.       Чан медленно вбивает в старинной кассе цифры со штрих-кода. Если прислушаться, то из подсобки доносится звук телевизора. Там есть маленький столик.       — И как они там втроём сидят, а? Там нам с тобой тесно было, — Джэхён неотрывно смотрит на закрытую дверь. — Боками тёрлись, когда пытались разойтись. А у тебя целых трое прячутся.       Чан поднимает на него взгляд. Смотрит долго. Джэхён видит это боковым зрением.       — Я убрал, — односложный ответ. Наконец-таки пробивает чупа-чупс, говорит: — С тебя, — не успевает закончить, потому что Джэхён рявкает:       — Минхо!       Приглушённый звук резко отодвигаемого стула, мгновенно открывающаяся дверь, пара широко распахнутых глаз. Джэхён бросает на прилавок мелочёвку, совершенно игнорируя Чана, его выражение лица. Обращается к Минхо:       — Пойдём. Тебя захочет видеть Мингю, нехуй тут прохлаждаться.       — Хёнджэ, — начинает Чан, явно собирается протестовать, но Джэхён бросает в его сторону резко, смотрит в глаза с нескрываемой неприязнью:       — Завали ебало, пока я тебе его не начистил.       На улице по-прежнему сыро и ветрено. Накрапывает. Минхо выходит за Джэхёном следом. Нерешительный, почти потерянный.       — Ты нахера тут сидел? У нас планы были, или ты забыл уже? Похуй на вонгового или Тэхёна, но ты-то, — Джэхён залезает на свой велик. —Садись давай, придурок.       — Прости, хён, — тихо отвечает.       — Давай уже, — нетерпеливо.       На площадке с разрисованными, ржавыми трибунами уже все собрались. Беспорядочные восклицания и возня прерываются с его приходом. Джэхён кивает на мяч, который держит Ёнджун:       — Давай, на две команды разошлись.       — Но нас мало, — возникает Чану. Щуплый тринадцатилетка в куртке старшего брата, который пару месяцев назад свалил в соседний город работать в порту.       — Нормально, делитесь давайте. Ёнджун, Бин, ворота.       Минхо хочет присоединиться к разбредающимся по сторонам подросткам, но Джэхён придерживает его за локоть. Ёнджун и Бин роются в мусорке, кто-то хохочет, кто-то изображает рвотные позывы, Джэхён не позволяет Минхо отвести взгляд, когда говорит:       — Ты не едешь сегодня с нами. Что угодно пизди, но с нами не едь. Ты понял меня?       — А зачем ты сюда меня притащил тогда? — Минхо слегка изгибает рот, смотрит снизу вверх. Джэхён сильней сжимает руку на его локте.       — Потому что этот пидарас тебе не защитник.       Минхо опускает голову. Смотрит в сторону. Джэхён дёргает его, заставляя снова на себя посмотреть. Ёнджун и Бин ставят пустые бутылки по разные стороны заросшего, неухоженного бейсбольного поля, обозначая ими ворота. Джэхён говорит тихо:       — Отвечай ему коротко и не лебези. Он подъедет к двум. Я сейчас откачу домой велик и вернусь. Малых суди. Ты за старшего, — Джэхён окидывает взглядом начавшуюся игру, прежде чем отпустить Минхо.       Джэхён думает переодеться перед выходом.       Оглядывается на подростков, смотрит на часы. Как раз успеет вернуться до того, как Мингю с остальными подтянутся. И, всё же, решает проехаться по длинной дороге. Говорит себе, что в этом нет ничего особенного. Что он просто хочет убедиться. По прямой, потом налево. Несколько вонючих улиц, крошечный магазинчик, в который он уже заходил. Ему бы только знать, что машина стоит всё там же. Чего Джэхён не ожидает, так это знакомых лиц на перекрёстке у бара, в котором подрабатывает по выходным. Он резко останавливается, бросает велосипед.       — Какого хера вы тут делаете? — мгновенная волна злости, подступающая из самой глубины. Сжимаются его кулаки. Джуён, смотревший на что-то в телефоне Джису, слыша его голос, реагирует мгновенно. Выступает вперёд неё. Чёртов рыцарь.       От Джису пахнет чем-то резким. Она смотрит на него из-за плеча Джуёна.       — С чего бы тебе сюда, принцесса, заявляться? — он смотрит прямо на неё. Он знает, зачем она здесь, и именно это знание выводит его из себя. Становится последней каплей.       — Джэхён, — Джуён как будто предупреждает.       — Нет, всё нормально, — подаёт голос Джису. Становится рядом с Джуёном, смотрит на него хмуро. — У меня к тебе вопрос. Чего ты его так защищаешь, а? — Её рот кривится от неприязни.       Она подразумевает, что Мингю что-то сделал.       Возомнившая себя следовательницей, наивная девчонка из богатого семейства, бросается обвинениями в сторону его друзей. Джэхён говорит:       — Смотри, чтоб тебя тут не грабанули, — кивает на её сумочку. — Эта херня явно дороже всего имущества его дяди, — со злорадным удовольствием смотрит, как крепче она сжимает свои пальцы. — Я не его защищаю. Я считаю, что ты конченая дура, если веришь, что Рюджин было на тебя не похуй. Она ходила к тебе пожрать, если ты не знала. И померить красивые дорогие шмотки. Ты была у неё дома хоть раз? Видела, в каком состоянии обычно её мамаша? Или может спрашивала про синяки на её руках? А, или, — Джэхён упивается каждым словом. Тем, как Джису на него смотрит. Ебучая неженка, — может, ты знала, что до неё постоянно домогаются, и предлагала ей пожить у себя? — Джэхён склоняет на бок голову. Улыбается. — Или может быть хоть раз предлагала довезти её до дома, чтоб она не шлялась по ночам по лесам? — она не знала. Это написано на её лице. Джэхёну её даже самую малость жалко. — Дело вот в чём, Джису, — он делает шаг ближе, и хоть Джуён предупреждающе кладёт руку на его плечо, он неотрывно смотрит на девушку. Он пошёл на праздник не ради неё. Он предложил пойти тогда с ними не ей в угоду. Все эти годы он её терпел только потому, что Рюджин в ней что-то нашла. Он всё пытается понять, что. — Ты ебучая лицемерка. Ты вообразила себя героиней, которая спасёт нас, убогих, своими деньгами, своей «ласковой рукой». Ты думаешь, что мир добрый, и справедливый, и люди будут с тобой честны, и обязательно скажут тебе, жертвеннице, спасибо, — в его голос, монотонный, ехидный, добавляются нотки фальшивого сочувствия, когда он повторяет: — Да, точно. Жертвенница. Страдалица, прям как твоя святая предшественница. Ах, какая беда, за тобой всегда приезжают на машине. Ох, какие страдания, твой брат ходит к психиатру.       — Довольно, — Джуён его отталкивает — Джэхён и не заметил, как приблизился. — Она тебе ничего не сделала.       Джэхён смотрит на него так, словно Джуён бросает ему вызов. Такой серьёзный, что Джэхёна невольно пробивает на смех. Он помнит, как сидел на нём верхом, и как Джуён рассказывал ему про того пацанчика из прошлой школы. Простой, как пять пальцев.       — Ты хоть понимаешь, что ей нравишься? Скажи ей, что вы в одни ворота бьёте, а то бедняжка уже небось всю вашу будущую жизнь расписала. Деток там и прочее. Или ты из тех, кто для вида семью заведёт, а потом под видом рабочих путёвок будет на стороне с несовершеннолетними ебаться?       Следующее, что Джэхён чувствует — оглушающая, горящая боль в области челюсти. Его отшатывает так, что он бы упал, если бы Джуён следом не схватил его за ворот, только чтоб ударить в лицо снова. Джэхён чувствует привкус металла во рту, боль начинает пульсировать, Джису говорит что-то. Сориентировавшись, сквозь боль, Джэхён пытается его оттолкнуть, но Джуён сильнее.       — Прекрати, — настойчивей говорит Джису — теперь Джэхён разбирает её речь. Джуён смотрит на него с ненавистью, над лицом занесён крупный кулак с покрасневшими костяшками. Кажется, ещё чуть-чуть — и харкнёт в него.       Он слушается. Джэхён фыркает, сплёвывает на тротуар — слюна с кровью. Он улыбается, зная, что его зубы сейчас от крови розовые:       — Ну ты блять и шавка, оказывается.       — Джуён, — Джису обращается к нему, как к собаке, которая вот-вот сделает что-то, чего делать нельзя. Джуён встряхивает рукой, которой дважды его ударил, и прячет её в карман. — А ты, — её голос спокоен. Грациозная, чистенькая и воняющая чем-то отталкивающим, — должен был уже давно понять: Мингю не твой старший брат и никогда им не будет.       Джэхён сплёвывает снова. Ему хочется её ударить. Чтобы она хоть раз почувствовала то, что чувствует он. Джэхён говорит:       — Иди ты нахуй, сучка претенциозная. И ты, и вся твоя ёбнутая семья. Включая братца, — словно искра, желание дать сдачи, заставляет его злорадно ляпнуть: — Надеюсь, в следующий раз вместо того, чтобы открывать свой рот, он сам сядет на мотоцикл и к хуям разобьётся.       Дискомфорт, откровенное непонимание, вопросы в спину. Джэхён поднимает свой велик, приближающемуся Джуёну говорит:       — Только попробуй, уёба. Если ещё хоть пальцем меня тронешь — обо всех твоих секретиках узнает твоя тётушка. Я пойду ко дну и потащу тебя с собой.       Ненависть. Ему хочется орать. Джуён, едва повысив голос, спрашивает вдогонку:       — Полегчало?       Джэхён показывает средний палец, не оборачиваясь. Здесь, у них, нет никого, кроме друг друга. Чану, пацана в большой куртке, избивал бы до сих пор его отчим, если бы не Мингю. Ёнджун уже полгода ест только из-за того, как они надрывают жопы. Пока она выбирает, попить ей латте с корицей или раф с карамелью, он возит Минхо в верхний город за бесплатным льдом, когда его слишком сильно пиздят. Мингю не его хён, но он пытается. Он старается, хотя никогда не просил всего этого. Вся их жизнь, более менее устаканившаяся, пошла по пизде, потому что Хёк решил съебаться, а его брата больше нет. Джэхён до сих пор помнит, как тряслась его нога, когда Чан ровным голосом сказал, стоя к нему спиной, притворяясь, что переставляет что-то там на полках, что у них теперь разные ценности. Разные, блять, ценности. Ебучее кидалово. И Рюджин туда же.       — Сука! — Джэхён бросает велик во дворе дома. Его слегка потряхивает от злости, когда он открывает дверь. Его лицо болит, пульсирует. Привкус крови начинает проходить.       — Джэхён-и? — голос матери.       Джэхён еле сдерживает раздражённый стон, быстро поднимаясь по лестнице до того, как она увидит его лицо. Он бы заперся в ванной, но в ней нет больше задвижки. Джэхён открывает воду, смотрит на своё лицо. Слегка опухшее, краснеющее. Смотрит в свои глаза. В то, что в них отражается. Ему противно. Он умывается, сильно сжимая челюсть, несмотря на усиливающуюся боль. С тех пор, как не стало его брата, всё разваливается. Джэхён полощет рот.       — Ну вот, опять, — охает его мать, когда он, открыв дверь из ванной, проходит мимо неё в свою комнату. — С кем на этот раз?       — Ни с кем, — старается ответить спокойно, сдёргивая с себя анорак и переодеваясь в чёрную тёплую толстовку на байке, натягивает сверху куртку.       — Опять с кем-то из старших? — она продолжает. — Господи, что ж ты за ребёнок, — осуждение в её голосе только сильней распаляет бурлящий в нём котёл эмоций, и Джэхён быстро перекладывает, прячет в кармане ключи. Он не планирует тут оставаться.       — У меня дела, — говорит он, проходя мимо неё. Ему надо выйти до того, как она решит его запереть.       — Какие дела? Опять с Мингю этим будешь шляться где попало до ночи, а мне потом тебя искать?       — У тебя есть моя геолокация, тебе не нужно меня «искать», — раздражённо отвечает, сбегая вниз по лестнице.       — Джэхён! — она спускается вслед за ним. — Ты никуда не пойдёшь в таком виде! Ты должен быть послушным! Достаточно того, что у тебя съехали оценки по всем предметам! — он быстро завязывает шнурки на кроссовках под привычные причитания.       Учёба. Мнение окружающих. Пустое место, которое он должен заполнить. Зияющая дыра, расколовшийся стержень, вазочка, которую он спрятал в шкафчик, когда к ним перевёлся Джуён.       «Почему ты так себя ведёшь?» — немой вопрос на лице Джису, который постоянно задаёт его мать, который задавала та женщина, который задал Чан, когда Джэхён пихнул его так сильно, что полки в подсобке затряслись.       — Да потому что я не он! — поднявшись, рявкает. — Сука, разве так сложно это понять?! Я никогда не буду таким же умным, смелым, сильным, собранным и замечательным, как он! Его нет! Пойми, блять, ну нет его больше! И я — не он! — Джэхёну жжёт глаза. — Отъебитесь от меня все! — его голос срывается. Он толкает от себя дверь, быстро выходит из дома, бросает телефон на траву перед тем, как выйти за калитку.       Небо всё такое же серое. Снова начинает накрапывать.

***

      Ёнджэ никогда не был на радиостанциях. Два небольших помещения, больше напоминающих каморки, не похожи на те фотографии в новостных статьях про радиоведущих айдолов, про которых читала его соседка по парте. Окно с трещиной, возле которого он сидит, покрыто слоями грязи. Мутноватое. Рядом с ним — пепельница в виде божьей коровки. Вымытая. Аппаратура, за которую его усадили, на обычном письменном столе из дешёвого материала. Она тоже не выглядит новой. Никаких постеров, ярких вывесок, красок в принципе. Серость, стопки бумаг, заваленный папками железный шкаф у стены. Чеён показывает ему палец вверх, и он нажимает кнопку, которую она сказала нажать. По помещению разливается музыка, которая теперь будет литься из радиоприёмников местных жителей. Вроде, это какая-то новая группа. Ёнджэ слышал, как одноклассницы болтали об этом. Чеён усаживается рядом с ним. Заплетённые косички, болотного цвета вязаный кардиган, закинутая нога на ногу.       — Ну, как тебе? — она спрашивает, кивая на будку, из которой вышла. Маленький, пустующий аквариум с микрофоном и кучей проводов.       Ёнджэ смотрит на пластмассовый цветок, пожелтевший от времени. Он стоит там, внутри, напротив второго микрофона. Ёнджэ спрашивает:       — А та бабуля, которая нас впустила, — и затихает, не закончив. Седая, древняя женщина посмотрела на него недобрым взглядом. Весь этот дом, само здание напоминало ему крошечные малосемейки, в которых обычно живут студенты.       — А, она владелица, — Чеён отмахивается. Крутанувшись, упирается в колени ладонями, смотрит на него с улыбкой: — Хочешь после школы помогать? Можешь сам выбирать музыку.       У неё всё та же улыбка. Та, которая должна быть дружелюбной. Выверенная, отработанная. Джуён думает, что они врут про ту девушку. Но зачем? Он не может спросить. Будь он смелее, будь хоть капельку более храбрым. Ёнджэ смотрит на будку, цветок, два микрофона.       — Тебе нравилось в Сеуле?       Молчание. Он упёрто смотрит в пластиковый цветок и ждёт ответа. Скрипит стул, что напротив. Чеён отодвигается подальше, откидывается на спинку.       — Ещё как нравилось, — хмыкает. Ёнджэ смотрит на неё. Полуулыбка на губах мягче. — Но мне там не место.       — Почему? Просто ты никогда не рассказывала, как там учёба. А я не знаю, куда поступать. Папа говорит, — он осекается. — Говорил, — поправляет себя медленно. Знакомое чувство расползается внутри. Но Ёнджэ уже большой. Ему целых пятнадцать. Он может перетерпеть. — Что в Сеуле лучше всего университеты. Он там с мамой познакомился.       Возможно, Чеён видит перемену в его лице. Он неопытный, он не умеет врать. Она тянет «хм», а потом пожимает плечами.       — Связалась не с той компанией. Бывает так, понимаешь. Когда восхищаешься кем-то, ну или просто кажется, что люди хорошие. И закрываешь глаза на звоночки. А они всё звенят, звенят, звенят… Пока бац, — смотрит на него снова. Улыбается. Опять. Всё так же. — И кто-то не оказывается на больничной койке. А там уже как будто головой в колокол засунули и стучат. И видишь, как всё плохо, да так плохо, что аж тошнит. А сделать уже ничего не можешь. Поздно.       Замолкает. О чём-то думает. Руками слегка подлокотники сжимает. В тусклом уличном свете лицо её кажется восковым. Никаких эмоций.       — Цзыюй сказала мне, что я следующая. Ну, может она и не была права, теперь уже смысла думать об этом нет. Я же уже здесь. Обратно не собираюсь. Сойдёт.       — Это твоя подруга?       — О, — Чеён коротко смеётся, мотает головой. Смотрит на него с этой смешинкой в глазах, как будто бы он выдал хорошую шутку. — Совсем нет. Далеко нет. Ну, а ты сам-то что? Хочешь в Сеул? Ты хорошенький. Мог бы айдолом стать. Или моделью там. Актёром.       — Ой, нет, — он ощущает приливающий к щекам жар, начинает мотать головой. — Это же… камеры всякие…       Замолкает. Поющий об успехе бойзбенд, ритмичный бит. Стопки бумаг в шкафу. О чём они, интересно? Может, и правда помогать начать после школы. Нога уже всё равно почти не болит.       — А друзья у тебя как, были в предыдущей школе?       — …Знакомые, — нехотя отвечает на её вопрос. Она никогда прежде не интересовалась. Тоже что-то прощупать пытается? Он спрашивает в ответ: — А у тебя?       — В школе-то?       Кивает. Чеён поднимается, потягивается, щёлкает какой-то её позвонок.       — Не-а. Кроме Дахё никогда у меня никого не было. Ну, поехали. Надо сводку погодную зачитать.       Ёнджэ смотрит, как она заходит обратно в будку. Она только что соврала. Он не знает, как понял это. Её равнодушный тон, спокойные слова — ложь. Но почему? Нажимая на кнопку по её команде, Ёнджэ думает о том, что спросит в следующий раз. Это вовсе не так захватывающе, как в дорамах. Скорее, нервно. И странно.

***

      Они сидят в кустах. Облетающих и влажных. Джуён почти уверен, что сапожки Джису стоят приличное состояние, но они измазаны в густой коричневой грязи, и она совершенно не обращает на это внимания. Джису поглядывает на часы. Она сказала, что им бы просто не открыли дверь, если бы они подошли в неё позвонить. Мелкий дождь мягким шумом окутывает окружающее их молчание. У Джуёна саднит кулак. Он рассматривает свои костяшки, сильнее сжимает челюсть. Они покрасневшие.       — По поводу того, что он сказал, — голос кажется ему чужим. Слишком низким. Равнодушным.       Джису, встрепенувшись, смотрит куда-то вперёд, и, вставая, коротко бросает:       — Потом.       Она выдирается из кустов. С влажными следами от листвы тут и там, с прилипшей к ботинкам грязью, запутавшейся в длинных волосах ветке. Стоит с прямой спиной, смотрит на конкретного человека.       — Малышка-богачка, — Джуён знает его голос. Что-то нехорошее, как-то предчувствие в их первую встречу, снова раскрывает свои глаза. — Чем обязаны такому визиту? Ты уж прости, ковровой дорожки расстелить для тебя не могу.       Джуён выходит медленней, вслед за ней, словно тень. И поза, и наклон головы, и выражение лица его сразу же меняются. Мингю в чёрном свитере и чёрной куртке поверх, на нём джинсы и какие-то тяжёлые ботинки. Испачканные в чём-то, напоминающем Джуёну глину. Когда он снова смотрит в его лицо, то понимает, что за ним наблюдают.       — Мне надо с тобой поговорить, — Джису крепче сжимает сумку. Игнорируя её, он обращается за её спину. Словно не видит больше.       — Ты. Я тебя помню. Мальчишка с остановки. Как тебя зовут, ещё раз?       Он высокий. Крупный. Если драться с ним, то повалить его не получится. Он посильнее и неопытного Джэхёна, и пьяного дружка Дахе. Да и Джису слишком близко.       Всё повторяется. Снова, и снова, и снова. Ловя ход своих мыслей, Джуён тяжело выдыхает. Фокусируется на себе, своих плечах, своём напряжении. Ему нужно расслабиться. Ему нужно сосредоточиться. Важна каждая деталь. Цвет глины на ботинках (она рыжеватая), кольцо на указательном пальце (оно с какой-то печатью), зажигалка в руке. Он, конечно же, курит. Джуёну нужно, чтоб он сказал что-то ещё. Он отвечает:       — Не помню, чтоб представлялся.       Уголки губ Мингю медленно ползут вверх. Слегка щурится.       — Ммм, ну да, — делает несколько медленных шагов ближе.       Джису крепче цепляется за свою сумку. Джуён бросает на неё короткий взгляд. Она его боится. Или как минимум побаивается. Это не значит, что он страшный. Это значит, что его тактика работает. Джуён такое уже видел. Он хочет встать между ними — на всякий случай. Джису, словно чувствуя движение позади себя, слегка отводит руку в сторону, словно приказывая стоять на месте. Мингю прорывает. Его смех лёгкий, неспешный. Что-то среднее между наигранным и удивлённым. Он вскидывает брови, и, теперь, смотрит на Джису.       — Ну надо же! Ты всё-таки завела себе питомца, а, умница-красавица? Рюджин вечно болтала о том, как тебе не разрешают заводить собаку, — очередной взгляд в сторону Джуёна другой. К нему потеряли интерес. Мингю смотрит на Джису. — Я знаю, зачем ты пожаловала. Хёнджэ мне уже всё доложил, детка.       Он становится так близко, что нависает над ней. Это словно смотреть на оленёнка перед пантерой. Джису приходится задирать голову, чтобы держать зрительный контакт. Они репетировали, что спросят. Джису должна надавить на него, узнать, где Рюджин была, когда они в последний раз виделись — Джису подаётся вперёд, слегка вверх, склоняет на бок голову:       — Тогда тебе не составит труда сказать мне, как ты причастен к её пропаже, да?       Он не понимает. Джуён тоже — не понимает. Это не по сценарию, и как будто бы они оба осознают это одновременно, испытывают те же эмоции. Как если бы только Джису сценарист выдал бумаги с правками, и теперь всем остальным придётся импровизировать, подстраиваться под неё, чтоб не разочаровать аудиторию.       Их сеттинг — узкая улица с корявыми заборами, облупившимися домами и серым, грузным небом над головой. Их массовка — парочка вопящих в конце этой улицы котов и женщина в старом пожелтевшем халате, которая тащит полупрозрачный голубой пакет с мусором в сторону баков.       На самом деле, не только у Джису сценарий с правками. Джуён узнал его голос. Он знает теперь всех троих. Минхо, потому что проследил. Мингю, потому что он сказал достаточно. Джэхён, потому что его голос ни с чьим не спутать. Он мог бы спросить сейчас. Но Мингю его больше не видит. Может, это к лучшему.       — Какой ещё пропаже, дура? Ты новости не читаешь?       — Да ладно, — Джису хватает его за рукав. Не в отчаянной, просительной манере. Она знает, что он растерян, и она этим пользуется. Она тянет, не давая теперь попятиться. Она улыбается. — Ни за что не поверю, что ты ни при чём. Я ж тебя знаю. Ким. Мин. Гю, — по слогам. Сбрасывая оленью шкурку.       Коты в конце улицы кричат всё громче. Как будто сейчас схватятся в драке. Джису крепче сжимает рукав его куртки. Выбрасывавшая мусор женщина начинает забрасывать бутылки в специальный бак, и дребезг разбивающегося стекла их спугивает — Джуён слышит, как, громко мяукнув, коты разбежались в разные стороны. Мингю вырывает руку из её хватки. Шаг назад не делает. Морщится.       — Не выдумывай. Я был с ребятами все выходные. Минхо всё хотел притащить Наён, так что я согласился. Мы зависали вместе. Я не знаю, где была твоя любимая.       — Наён, которая из мороженной?       — Какая тебе, блять, разница? Иди отсюда. Это не для таких, как ты, район, — Мингю наконец-таки шагает назад, лицом к ним, кивает на её сапожки. — Ты бы поаккуратней здесь с таким, красавица, — возвращается наглость, которую легко спутать с прежней. Он хмыкает, а потом хлопает калиткой. Они слышат копошения, потом — открываются ворота, и он медленно, профессионально выруливает на своей машине. Он уезжает, оставляя ворота открытыми.       Джуён смотрит вслед его чёрной машине, а потом переводит взгляд на Джису.       — Что это было?       — Значит, Минхо, Наён и Мингю были вместе. Минимум они. Рюджин ни за что бы не пропустила это. Она недолюбливает Наён, не говорила в деталях, но она вполне себе могла проводить время у Минхо, они хорошо общаются из-за того, что она заступалась за него перед его родителями, насколько я знаю, — Джису как будто бы не слушает. Она начинает быстро шагать, и Джуёну остаётся только идти следом. — Мы должны зайти к её родителям и узнать, где она ночевала, и тогда я поделюсь с тобой своей теорией, — смотрит на него наконец-таки. Слегка поджимает губы в улыбке. — Прости, что не говорю всего. Это просто прозвучит, как бред, если я не буду во всём-всём уверена.       — Ну хоть в общих чертах можешь объяснить?       — Я просто, — она взмахивает рукой, нервно, с призвуком выдыхает, не замедляясь. — Я всё думаю о том, что Наён тогда тебе сказала. Она говорила… Она говорила в прошедшем времени. Ты заметил? Она сказала дружила. Не дружу. И, во-первых, они не дружат. Рюджин сказала вот так: «Она мне не нравится. Она пользуется Минхо, и Мингю это тоже заметил. Так что мы стараемся не поощрять их общение». А, во-вторых, почему прошедшее время?       — Ты намекаешь, — доходит до Джуёна. — Что она знает больше, чем сказала?       — Я говорю, что она врёт. И Мингю только что дал нам очень ценную информацию о том, почему она может врать, — прежде, чем Джуён задаст очередной вопрос, они доходят до конца улицы, и Джису кивает в нужном направлении. — Нам туда.       — Так, по-твоему, в день её пропажи мог назреть конфликт? — Джуён не отступится. Он хочет понять, с чем работает.       — Вроде того, — Джису отвечает уклончиво. — Главное было сделать при Мингю вид, что он весь такой злой серый волк, которого я боюсь, и я получила то, что нужно. Видишь, как просто с такими, как он? Дьявол в мелочах, а из мелочей в итоге…       — Целая картинка, — заканчивает за неё Джуён. Джису улыбается.       — Ты хороший напарник, Джуён. Это всё, что мне нужно знать, — говорит.       Отвечает на не озвученный вопрос. Даже не смотрит на него. Словно это всё неважная мелочь. С Джуёном впервые так. Он чувствует, как горло больно стягивает, и он тоже от неё отворачивается. Проглатывает обратно.       Дождь то усиливается, то слабеет. Улицы одинаково обшарпанные. Много заколоченных окон. Джуён вспоминает о многоквартирных домах где-то там, в районе завода. Заброшенных, не достроенных. От былого процветания ни следа.       Джису наконец-таки останавливается возле очередного небольшого домика. От Мингю их отделяют две длинные улицы однотипных маленьких зданий. Джуён бы сказал, что они, примерно, на параллельной, и, наверное, если бы он залез на крышу дома Рюджин, то увидел бы крышу дома Мингю. Дом Джэхёна тоже должен быть где-то рядом. Джуён пытается вспомнить, не были ли они соседями. В голову информация никак не идёт. Спросить уже не получится. Не сегодня.       Его нужно будет выловить и спросить обо всём потом. Одного. Может, в школе. Джуён переключается на идущую к дверям Джису. Калитка была распахнута настежь. Во дворике неухоженная, слишком высокая трава, из которой выглядывает выцветший пластмассовый заяц. В самом углу стоит стол со стеклянной столешницей. Когда-то красивый, теперь покрыт слоем грязи и окурками. Рядом с ним — грязный плетёный стул с проетыми временем дырками. Сам дворик маленький, гаража для машины у них нет. Окна явно давно не мыли, у стыка с землёй сероватое покрытие дома такое же грязное. Рядом с небольшой лестницей, ведущей к двери, несколько больших чёрных пакетов с мусором. Когда проходящая мимо Джису их задевает, они знакомо звенят. Её родители пьют. Джуёну стоило догадаться. В его голове постепенно собирается мозаика, и он хочет поскорее остаться наедине, чтобы всё для себя рассортировать, собрать.       Джису стучит в дверь. Довольно нерешительно сначала. Ей не отвечают. Если вслушаться, то откуда-то изнутри доносится громко работающий телевизор. Какое-то шоу. Джису стучит громче. Джуён смотрит на белые кружевные шторы, которые явно следовало бы постирать. Всё вокруг кажется грязным, мерзким и запущенным.       — Давай я, — говорит он после нескольких минут тягостного ожидания, обходит её, не дожидаясь ответа, зная, что она скажет, и стучит кулаком. Громко. Требовательно. Хлипкая деревянная дверь аж дрожит.       Она выдыхает с лёгким осуждением. Сдерживается. Джуён снова делает шаг назад. Это её дело, она хочет всё сама. Джуён прекрасно это понимает.       За дверью, наконец-таки, раздаются шевеления. В замке ворочают ключом, и, вот, она распахивается. Несмотря на свежий, сырой воздух, затхлость бьёт в нос. И перегар, смешанный с запахом спирта. Женщина в растянутой ночнушке, разношенных фиолетовых штанах под ней, явно больших для неё тапках и расстёгнутой белой толстовке смотрит на них не совсем трезвым взглядом. Недобрым. Опасливым.       — Здравствуйте, матушка, — Джису выдаёт свою самую очаровательную, нежную улыбку. — Мы можем войти?       Женщина смотрит в её лицо. Вглядывается, и, постепенно, всё больше морщится. Смесь эмоций не совсем понятная. Она как будто бы не может различить, кто перед ней стоит. Или ненавидит. Джуёну уже начинает казаться, что она просто захлопнет дверь, когда, качнувшись, держащаяся всё это время за дверную ручку женщина тянет:       — А-а, это ты… Входи.       И уходит внутрь, оставляя дверь открытой.       Внутри запах ещё хуже. Бутылки, в пакетах и просто валяющиеся на полу, повсюду. Откуда-то со стороны гостиной разносится храп, перебиваемый хохотом участников телешоу. Обои старые, пожелтевшие. Пол слегка липкий — ни Джису, ни Джуён не снимают обуви, и от них остаются грязные следы. Хозяйка, прошедшая на кухню, этого не замечает. На маленькой грязной кухоньке неожиданно светло. Женщина достаёт из старого холодильника с парочкой магнитиков пиво, открывает его о сбитый край кухонной тумбы, пожелтевшей от времени, и делает несколько глотков, прежде чем закурить. Вместо пепельницы толкает дверку тумбочки, и перед ними предстаёт прикреплённый к внутренней стороне мусорный бак. Джуён смотрит на магнитики. Один из местного магазина сувениров, а другой — детская фотография, какие иногда делают в школах. Маленькая девочка явно Рюджин. Рядом с ней — неизвестный Джуёну мальчик. Они на фоне неловко прифотошопленного пиратского корабля, рассекающего водную гладь. Оба улыбаются, и у Рюджин не достаёт зуба. Тумбочки на удивление довольно чистые. Может, они не пьяные сутки напролёт.       Воздух, тем не менее, спёртый. Женщина и не думает приоткрыть окно. Джуён уже чувствует, что они с Джису будут вонять дешёвым куревом до самого конца дня.       Джису отодвигает стул и усаживается за стол из добротного тёмного дерева. Джуён замечает, что и раковина, и плита довольно дорогие, пусть и старые, неухоженные. На столе стоит ваза с одной засохшей розой. Женщина всё смотрит на Джису.       — Мне Рюджин кое-что должна была отдать, — говорит, глядя в пол.       Женщина делает глоток пива, не отрывая от неё взгляда. Медленно, нетвёрдой рукой ставит бутылку на столешницу. Почти промахивается.       — Ты богатая. Можешь купить.       — Это… не купишь.       Женщина смотрит на её лицо. Потом на кофточку. На сжимаемую в руках сумочку. На обувь. Поджимает губы в характерном «мда». На мгновение вздёргивает брови.       — Ну, раз не купишь, иди ищи.       — А вы, — Джису поднимается, — не покажете, где её комната?       Очередной взгляд. Она делает затяжку, и теперь приценивается ещё дольше.       — Вверх по лестнице и направо.       Лестница старая, каждая ступенька скрипит. Коридорчик на втором этаже крошечный. Джису не медля сворачивает направо. Джуён, прежде чем она откроет дверь, придерживает её за локоть и спрашивает тихо:       — Что ты задумала?       — Джэхён в чём-то прав.       Она мягко обхватывает дверную ручку. Сжимает чуть крепче. Поворачивает её. Дверь открывается наружу.       Они заходят внутрь. Шторы завешены, но Джуён сразу же обращает внимание на запах. Он не такой, как во всём доме. Словно в её комнату никто не заходил.       У комнаты стены выкрашены в тёмный зелёный. Шторы, плотные, светлые, закрывают окна. Кровать в углу, несколько маленьких ковриков, несколько полок с непонятным хламом, ловец снов над кроватью и пустующий аквариум на тубмочке. Над письменным столом с дешёвеньким компьютером целая доска фотографий. Эта комната напоминает ему комнату Чеён, только опрятней, красивей, новей. Он смотрит на фотографии. Держащая мячик маленькая девочка в ярко-красном платье, щурится и улыбается во все зубы. Летящие на пожилого мужчину голуби — он прикрывается руками, в одной из которых трость. Снятая со спины держащаяся за руки пара, голов не видно, только руки, на одной из которых тату в виде маленькой звёздочки прямо на мизинце. Селфи Рюджин: волосы тёмные, снято слегка сверху, во рту чупа-чупс, она щурит один глаз и показывает кончик языка, улыбаясь. Рассвет над заброшенным стадионом позади школы. Люди в масках вроде той, что Джуён видел на недавнем празднике. Джису в гамаке. Вовсю смеющиеся незнакомые подростки, бабуля под цветущей сакурой, тот книжный, у которого Джуён всегда переходит дорогу, вид на спешащих людей из окна старого автобуса, кратер, её белые кроссовки с какой-то надписью сбоку прямо посреди лужи и со знакомым лесом на фоне, фото с Джэхёном и незнакомым парнем, и все улыбаются, Рюджин посередине.        Джису делает глубокий вдох и начинает потирать плечо. Она выдыхает и сглатывает так, словно пытается взять себя в руки. Прокашливается. Джуён смотрит, как она медленно идёт мимо валяющихся на полу бордовых подушек, распахивает шторы, впуская в комнату слабый свет с улицы. Медленно оборачиваясь, она окидывает комнату взглядом. Кивает на стул. Рюкзак Рюджин на месте. Джуён расстёгивает, заглядывает — учебники к понедельнику. Это нехорошо. Он показывает один Джису. Та понимает его без слов. Джуён кладёт обратно, застёгивает. Джису рассматривает полки, приклеенные к стенам листы с заметками, задерживается на плакате группы с тем же символом, который Джуён видел на рюкзаке Джэхёна. Потом подходит к доске с фотографиями и начинает их срывать. Методично и аккуратно. Говорит:       — Им без разницы.       Она крепко сжимает рот. Сложив их в свою сумочку, из которой выглядывают всего мгновение печатные листовки, Джису подходит к шкафу с вещами. Открывает. Хмурит брови. Джуён тоже заглядывает в шкаф. Вещей много. Джису выдыхает тихое «хм». Не ему. Она погружена в свои мысли. Она выглядит так, словно не понимает. Словно её напрягает то, что она видит.       Джуён говорит:       — Всё на месте?       — Да… Всё на месте, — Джису отвечает медленно. Джуён вдруг понимает: это не то, что её волнует. В том, что Рюджин не сбегала, она и так была уверена.       — Что-то не так?       Джису выходит из комнаты, быстро спускается по лестнице, Джуён идёт за ней следом, чтобы ничего не упустить. В гостиной, развалившись на диване, спит мужчина. Его рот открыт, он похрапывает. Диван выглядит засаленным. В комнате пахнет алкоголем, несколько пустых бутылок валяются на полу, ещё несколько стоит у телевизора. Шторы завешены, и оттого единственным источником света является экран, с которого смеются на каком-то ток-шоу люди.       Женщина сидит в раскладном кресле, которое видало лучшие дни.       — Можно вас спросить, — Джису обращается к женщине, которая в ответ смотрит на неё недобрым взглядом, прежде чем сделать глоток из своей бутылки.       Джуён замечает, какие покрасневшие её глаза в исходящем от телевизора свете. Женщина ничего не говорит, и Джису продолжает:       — Как она вернулась домой в пятницу?       Женщина, покачав головой, делает ещё один глоток.       — Ты и сама прекрасно должна знать.       Джуён не знает, что значит этот ответ. Почему ни один вопрос не совпадает с тем, чего он ожидал. Но он видит реакцию: Джису как будто бы хлестнули по лицу. Она делает шаг назад. Слегка кланяется, после чего разворачивается и идёт на выход. Так быстро, что Джуён едва успевает быстро кивнуть не обращающей на него внимания женщине. Джису быстро спускается, быстро идёт к распахнутой калитке, и Джуён за ней следует.       — Может, ты мне объяснишь?       Они выходят на улицу. Морось сразу же касается его лица, шеи. Прямая улица, в конце которой развилка. Этот район похож на тот, в котором живёт Дахе. Только убогий. Заветшалый. Заброшенный. И забытый. Джису останавливается, но не оборачивается. Джуён медленно подходит ближе. Видит, как она сжимает сумочку. Смотрит на её грязные сапожки. На её лицо. Она взяла себя в руки.       — Я пока не могу сказать. Но я узнала достаточно. Я расскажу потом. Мне надо кое в чём убедиться.

***

      В кабинете Ким Кюрин тепло. Даже жарковато. Она предлагает ему воду, но Джуён отказывается. Она усаживается на свой стул напротив него, отделённая от него добротным столом из тёмного дерева. На ней тёмно-бордовый костюм. Юбка узкая, ниже колен, и пиджак, съедающий её талию. Она кладёт на стол руки, смотрит на него с намёком на улыбку, спрашивает:       — Продолжим на том, на чём остановились?       — Я не помню, на чём мы остановились, — врёт.       Он должен быть осторожен. Смотрит в окно позади неё, на улицу, парк, где протестующих уже не так много. Они в дождевиках. Намокают их плакаты. Он думает о Джису. Как они молча шли, как быстро она попрощалась. Как не задавала вопросов о том, куда он идёт. Как не сказала ничего о том, что думает.       Он не должен быть здесь. Он должен быть один в комнате, пересобрать всё, организовать информацию заново.       — Ну, тогда расскажи мне, как проходит лечение.       — Я лучше сплю.       — Это хорошо, — она открывает его дело, щёлкает ручкой. Точно так же, как в прошлый раз. — Мы снизим дозировку до нижней границы. Я хочу перевести тебя на другие препараты. Как ты к этому относишься?       Она на него смотрит. Словно его мнение важно. Джуён вяло пожимает плечами. Она это помечает.       — Тебя напрягает, что я всё записываю? — она спрашивает, не отрывая взгляда от его дела. Знает, что он смотрит.       — Мне без разницы. Вы все так делаете.       Она смотрит на что-то в его деле. Сейчас будет вопрос.       — Не хочешь рассказать мне о том, как сделали это фото?       Он смотрит на документы перед ней. Вся его история. Сухие факты — так она выразилась в прошлый раз? Он не понимает, почему сухих фактов недостаточно.       — Это просто фото, — отвечает, слегка опустив голову, но всё ещё глядя на неё.       — Ты довольно… — Она снимает прикреплённое фото. Показывает ему, словно он его не видел. — побитый здесь.       — Потому что это фото из полицейского участка.       — И как ты туда попал?       Джуён смотрит на неё. Она выглядит такой доброй. Как натянувшая на себя чужую кожу химера. Он и о таких слышал. Она пытается выудить из него информацию, чтобы задать больше вопросов. Ей, естественно, плевать. Он отвечает ровным, хорошо контролируемым голосом, глядя ей прямо в глаза. Не мигая:       — Я попал туда, потому что я агрессивный. Маргинал, не способный функционировать в здоровой среде, — каждое слово — топор мясника, разделывающего свежий кусок говядины. Умелая рука знает, как правильно разрубать мясо. Джуён говорит: — Я бил одноклассников, и они били меня в ответ.       Ким Кюрин слегка склоняет голову, смотрит на его фото. Снова смотрит на него. Её лицо не выражает никаких особых эмоций. Оно по-прежнему открытое. Может, даже дружелюбное. Джуён чувствует, как сжимает челюсть.       — Слова, которые ты сказал о себе. Откуда ты это взял?       Джуён кивает на лежащее перед ней дело. Агрессия начинает напоминать кастрюлю на плите, на дне которой постепенно появляются пузырьки. Если не снять с огня, то закипит.       — Там разве не так написано?       Она снова смотрит на его фото. Пролистывает дело, не задерживаясь взглядом на страницах. Закрывает его, прихлопнув рукой сверху.       — Без понятия. Что насчёт твоих одноклассников? Их тоже отвезли в полицейский участок?       Джуён помнит запах полицейского участка. Потный офицер, его фотографировавший, пыхтел на него кимчи и сигаретами.       — В тот раз — нет.       — Почему?       — Потому что они защищались.       Выученная тактика похожа на дом. Квартиру, в которой он ориентировался в темноте, шаря по стенам пальцами. Он не верит, что что-то может измениться. Даже если бы и могло, то не имеет значения. Джуён смотрит в окно позади неё. На серое небо, на скользящие по стеклу капли. Почему Джису так испугалась того ответа? Почему Джэхён говорил про её брата? Почему Наён врёт?       — Знаешь, я бы не хотела так говорить, — Ким Кюрин приглаживает рукой папку, словно выравнивая несуществующие смятые линии, — но я ведь тоже человек. Так что, пожалуй, скажу, — у неё мягкий голос. Джуён думает о том, сколько она тренировалась перед зеркалом, чтобы научиться этому. Он сжимает челюсть сильней. Она смотрит ему в глаза. — Я не верю, что ты большой злой монстр из-под кровати. Я не верю, что ты хулиган или задира. Всё, что я перед собой вижу, — она не улыбается. Она не улыбается. Она его жалеет, — это испуганный ребёнок, которому очень больно.       Мышцы в его теле напрягаются, сжимаются его кулаки, горло стягивает, чайник начинает закипать, крышка на кастрюле ходит ходуном, кипяток вот-вот начнёт разливаться повсюду — Джуён осознаёт, что поднялся, только когда сильный порыв ветра заставляет стекло в оконной раме задребезжать.       — Не надо меня доводить, — говорит, пытаясь дышать ровней. Он знает, на что способен. — И не надо меня жалеть. Я не ребёнок. Я совершеннолетний.       Ким Кюрин сидит всё так же: чуть подавшись вперёд, рука на его деле. Потом встаёт. Подходит к стоящему в помещении кулеру, берёт бумажный стаканчик, наливает в него воды. Джуён провожает её взглядом. Она ставит стаканчик посреди своего стола, садится, кивает:       — Присядь.       Медленно, напряжённый, он слушается. Ким Кюрин говорит:       — Выпей воды, пожалуйста.       Она, скорее всего, комнатной температуры. Не совсем приятная, но не настолько мерзкая, как простоявшая какое-то время на солнце. Джуён обхватывает стаканчик, в его руке кажущийся крошечным, и делает глоток. Она смотрит с ожиданием. Скользит взглядом по его разбитым костяшкам, прежде чем снова посмотреть в лицо. Джуён делает ещё один глоток. И ещё один. Допивает. Ставит стаканчик на стол. Он четко осознаёт комнату. Свои действия. Направленный на него взгляд.       Каждый скрип кресла, каждый порыв ветра, каждый вдох — все оглушающие его звуки требуют сидеть ровно. Смотреть прямо. Слегка опустив подбородок, но не настолько, чтобы казаться испуганным. Нет. Надо казаться шире и больше.       Уметь постоять за себя.       — О чём бы ты хотел поговорить?       Джуён не отвечает. Нет ни одной интересующей его темы, которую он мог бы с ней обсудить. Даже если спросит — она не станет говорить с ним о том, о чём он хотел бы. Молчание растягивается. Она, посидев ещё некоторое время, медленно поднимается. Кресло издаёт едва слышный скрип. Она подходит к окну, из которого виден парк, стоит к нему спиной. Медленно выдыхает.       — И не холодно же им. Ты знаешь, почему они там стоят?       — Какие-то политические разборки.       — А что становится причиной политических разборок? — она отходит от окна, медленно возвращается к своему креслу, проводит ладонью по спинке, прежде чем посмотреть на него.       — Разница интересов.       Она слегка оглядывается назад.       — Думаешь, люди бы стояли так только из-за разницы интересов? — он не отвечает, и потому она продолжает. — Мёрзнуть, трястись, да ещё и целыми днями. Сменять друг друга, чтобы каждый день, вне зависимости от погоды, кто-то стоял и напоминал одним своим существованием, о чём это. Что люди думают. Это не разница интересов, а моральные принципы. Какие у тебя моральные принципы, Джуён?       Она знает своё дело. Вот, о чём он думает. — У меня их нет.       Её губы едва трогает улыбка. Она ему не верит, но это не важно. Она оборачивается к окну и смотрит куда-то вдаль. А потом внезапно говорит:       — Ты слышал легенду о Чхве Хэвон?       — Я… слышал это имя, — Джуён слегка настораживается. Это может быть обычной дурацкой историей, но может быть связано с тем, что Джуён общается с Джису. Или с тем, чем они заняты. В зависимости от того, с кем эта женщина общается. Или что о нём знает. Джуён не доверяет ей.       — Она была дочерью основателей города. Говорят, они и перебрались сюда только из-за неё. Её беременности. Доподлинно не известно, от кого родился её ребёнок. Она была нежной и красивой девушкой, младшая дочь семейства Чхве очень на неё похожа. Ты знаком с ней?       — Да, — Джуён смотрит женщине прямо в глаза, когда она оборачивается, чтобы спросить.       Она выдаёт тихое «м», после чего вновь отворачивается к окну.       — Она погибла, ты ведь знаешь? Слышал от кого-нибудь. Трагичный случай на озёрах. Когда нашли господина Донкю, её сына, он сидел совершенно один. Полностью промокший. Ни лодки, ни тела. Её так и не нашли. Это было большим ударом, ведь она только-только вышла замуж и объявила о второй беременности, — женщина усаживается. Разглаживает его закрытое дело, словно убирая с него соринки. — Люди довольно суеверные, не считаешь? Сначала кто-то в сезон засухи нарекает внезапно пошедший дождь милостью почившей благодетельницы, а потом ей воздвигают храм, дабы упокоить её душу. А после приписывают в ряд местных святых, называя её покровительницей и спасительницей.       Джуён смотрит за её спину, на едва виднеющихся людей. Так вот о чём это. На болотах есть храм, значит.       — А потом у вас тут ужасный кратер и дети пропадают, — кто бы удивлялся. Ким Кюрин внезапно смеётся. Её смех лёгкий, доброжелательный, она подносит ко рту руку:       — Ну, Джуён, когда ты так говоришь, это всё внезапно звучит куда сложнее, чем есть на самом деле.       — Тем не менее, дети у вас тут и правда пропадают. Я наслышан.       Она слегка поджимает губы. Она выглядит немного грустной.       — Многие из пропавших посещали меня хотя бы раз. Это были дети, недовольные жизнью здесь. Маленький городок, отсутствие возможностей. Многие из них были из неблагополучных семей, которые даже не стали бы их искать.       — Они приходили к вам… добровольно? — с сомнением.       Она снова слегка улыбается.       — Ты очень умный, Джуён, — это её ответ на его вопрос. Она не станет говорить об этом дальше, но у него появляется идея.       Он опускает голову и начинает теребить свои пальцы. Слегка горбится. Как кто-то, кому есть, что сказать.       — Рюджин сидела от меня через проход. А теперь через проход от меня пустое место. И её подруга переживает.       Он смотрит на женщину из-под отрастающей тёмной чёлки, следит за её реакцией. И она реагирует. Практически незаметно, как человек, умеющий сдерживать свои истинные эмоции. Но ей немного некомфортно. Она слегка напрягается. Она отводит взгляд. Джуён, нащупывая, продолжает:       — Мы даже ходили сегодня к её родителям. Разве это нормально — сбегать, не предупредив даже лучшую подругу?       — Значит, малышка Джису переживает, — она расстроена. Вздыхает. — Мне придётся сообщить её семье.       — Для чего?       — Она ребёнок с хрупкой душевной организацией. Скорее всего, из-за случившегося с её братом, — женщина делает пометку на клейком зелёном листочке. — Прости, мы отклонились от темы. Тебя волнует то, что Рюджин сбежала?       Джуён потирает ладони.       — Я… не знаю. Я не думал об этом. Это просто… странно. Вот и всё. Все смирились с тем, что она исчезла. Даже не говорят об этом. Как будто бы её никогда и не было. Ещё даже недели не прошло.       — По-твоему, это несправедливо?       Джуён вспоминает Рюджин, натягивающую на Джису свою куртку. Хватающуюся за предплечье Джэхёна. Поддразнивающую толпу в парке. Протягивающую ему апельсинку.       — Да. Это несправедливо.

***

      Заходя в комнату, Джуён хлопает за собой дверью, трёт рукой лицо, кивает Эрику:       — Свали, — и тот быстро поднимается с его кровати, движется к матрасу, — вообще свали. Помойся там или ещё что. Дай мне посидеть одному.       Джуён падает на кровать лицом вверх, смотрит в потолок над собой. Белый. Низкий. Джуён отворачивается. Эрик стоит возле двери, рука на ручке, смотрит на него.       — Как… как погулял?       Джуён поднимает голову. Смотрит на него. Эрик делает неловкое нервное движение — сдаётся, выходит из комнаты и тихо прикрывает за собой дверь.       Джуён садится, упирается ладонями в колени, лицом — в ладони. Потом пропускает волосы через пальцы, массирует кожу головы. Плохо, всё это плохо. Он смотрит в сторону окна, на соседнее здание. На жёлтые уродливые шторы. Мрачная, тихая комната, сдавливающее грудь ощущение. Подростки распространяют наркотики. Дети из неблагополучных семей, образующие компанию. Нет, не компанию. Они сплотились, как группировка. Отсюда верность Джэхёна. Рюджин была с этим связана, а в день её пропажи Джуён видел кого-то в лесу. Огни на болотах, погаснувшие, когда он окликнул; снующая там зачем-то тётушка; построенный там храм. Если их где-то и производят, то там. Это понятно. Это его не касается. Он думает о реакции Джису, о заданных ею вопросах. О комнате Рюджин. Фотокарточки на её стене, книги в её рюкзаке, одежда в её шкафу. Возможно, она бежала, потому что сделала или увидела что-то, чего не должна была. Оставила позади всё, словила попутку на дрянной остановке, и исчезла. Растворилась в воздухе. Отправилась делать фотоснимки где-то ещё. Но если она была напугана, то она должна была бежать от кого-то. Никто не бежит просто так.       Джуён вспоминает, на что указала Джису: Наён говорила в прошедшем времени. В прошедшем времени говорят только в двух случаях, и если бы Рюджин просто покрывали, то чужачка в группировке малолетних преступников об этом бы не знала.       Джуён резко поднимается с постели. Чувство в груди становится сильней. Тяжёлое, болезненное, похожее на то, когда ему позвонили из больницы. Но в этот раз плохое предчувствие —виднеющаяся впереди виселица. Ему остаётся только волочить ноги как можно медленней, чтобы оттянуть встречу с неизбежным лицом к лицу. Он выходит из комнаты, находит Эрика топчущимся с обратной стороны.       — Так теперь можно?       Он смотрит в лицо Джуёна. Слегка приподнятые брови, заметное напряжение. Поддаваясь интуиции, Джуён делает шаг назад, наконец-таки расстёгивая куртку, и кивает ему, чтоб прошёл внутрь.       Джуён вешает куртку на стул, Эрик плотно закрывает дверь и прижимается к ней спиной.       — Помнишь, ты говорил, что что-то нечисто? — он шепчет. В тишине его слова звучат громкими. Джуён бросает взгляд в сторону окна, на жёлтые шторы. Они не шевелятся, но между ними маленькая щель. Джуён подходит к окну, становится к нему спиной. На всякий случай. Отвечает Эрику коротким кивком. — Так вот, я тоже так думаю.       — С чего?       Он волнуется. Вдыхает рвано, язык быстро скользит по пересохшим губам, он бегает глазами по полу:       — Я, вроде, просто спросил её про школу. Про друзей в школе. Я не знаю, я просто чувствую, что она соврала. Но для чего о таком врать?       — Так что она сказала?       Он смотрит в пол, в одну точку. А потом, резко, в глаза Джуёну. Не мигая. Говорит едва слышно:       — Что у неё их не было. Что у неё не было никогда никого, кроме Дахе. И это ложь. Я знаю, что она врёт. Я видел, что она постоянно переписывается с Соён, которая из библиотеки. Дахе и Чеён обсуждали какие-то посиделки, когда мы ездили в этот город рядом. Они же сверстницы. С Соён этой. Вроде бы.       — И Рюджин недолюбливает Чеён. И из-за Чеён кто-то чуть не умер, — медленно добавляет Джуён.       — И из Сеула она уехала из-за плохой компании.       Они молчат какое-то время. Ёнджэ напряжённо смотрит на Джуёна. Чувствует, как колотится его сердце. Пропавшей девушке Чеён не нравилась, про друзей она врёт, и та фраза, про то, что она следующая, от какой-то там не-подруги. Он понятия не имеет, что это может значить. Как человек, который покупает ему вкусности, весело комментирует фильмы, может казаться таким незнакомым, когда они остаются наедине. Он хочет сказать про её улыбку, но Джуён явно думает, и Ёнджэ не хочется его злить. Слегка склонив на бок голову, Джуён спрашивает:       — Она сказала, почему вернулась?       — Нет. Только про плохую компанию. И что какая-то девушка сказала ей, что она следующая.       — Её подруга?       — Н…нет, — Ёнджэ медленно мотает головой. — Я тоже спросил, и она аж рассмеялась.       — Тогда, у меня есть небольшое подозрение.       — Какое?       — Возможно, у нашей Чеён, — и он звучит так, будто она — подозреваемая, а они с Ёнджэ расследующие дело детективы, — очень плохое прошлое, — Ёнджэ не понимает. Джуён едва заметно закатывает глаза, прежде чем пояснить: — Издевательства. Я подозреваю, что она связывалась с людьми, которые издеваются над другими.       — И… как ты… почему ты так решил?       — Рюджин очень легко сходится с людьми. Единственный расклад, при котором можно ей не понравиться — это вредить её друзьям. А теперь смотри, — Джуён едва заметно ухмыляется. Он выглядит так уверенно и так… круто. Ёнджэ хотел бы так же, — умалчивает, с кем общалась здесь, уехала в Сеул, связалась с плохой компанией, и кто-то сказал ей «ты следующая», да ещё и не подруга. Я подозреваю, что это сказала жертва её друзей.       — Она сказала, что старалась не замечать плохого, что-то такое.       Джуён выдыхает «так», отступает от окна, проходится по комнате, кивает Ёнджэ на матрас, и тот садится. Джуён начинает говорить, но говорит словно не с ним:       — У Рюджин был лучший друг, который исчез, и после этого Рюджин изменилась. В газетах писали, что он уехал в погоне за неразделённой любовью. Он был сверстником брата Джэхёна, то есть, учился плюс-минус одновременно с Чеён. Которая уехала в Сеул. Тогда, возможно, — Джуён говорит медленно, делая паузы между каждым словом: — все решили, что он уехал за ней, но, если Рюджин называет её «своеобразной» и не хочет даже ногой ступать сюда… Возможно, Чеён и над её другом издевалась. Или общалась с кем-то, кто над ним издевается. Хотя, если Джису сказала, что он был довольно популярен… Не знаю. В любом случае, Дахе пишет газеты. Чеён и Дахе близки. Хм, — он смотрит на Ёнджэ. — Тебе не кажется, что они что-то покрывают?       Ёнджэ чувствует, как у него падает сердце. Он крепче сжимает края матраса.       — Пропажи детей? — ему даже не стыдно того, как слабо звучит его голос.       — Ага. Если верить тому, что сказала Джису, то Рюджин вряд ли верила, что её друг сбежал. Да и Чеён бы его упомянула, если бы он за ней поехал. Но, — Джуён садится на кровать, — нам нужны доказательства. Пока что мы можем точно сказать только то, что Чеён, скорее всего, связывалась с людьми, издевающимися над другими, и что каким-то образом смогла встать на плохую сторону человека, которому сложно не понравиться.       Ёнджэ не хочет об этом думать. Он горбится, смотрит на свои колени, и чувствует, как хочется плакать. Это кажется таким… жестоким поступком. Зачем врать? Что, если с ними что-то случилось? А полиция? Неужели никто никогда ничего не делал?       — Эй, эй, — Джуён становится перед ним на колени, кладёт обе ладони на его плечи, встряхивает. — Ну, прекращай, — Ёнджэ понимает, что говорил вслух, и его омывает волна стыда. — Этот город… Херовый. Тут и дети пропадают, и собаки, и бог знает, что ещё творится. Один только праздник вспомнить, что на днях был.       — Дахе сказала, что люди тут очень суеверные.       Джуён поднимается, хмыкая так, словно что-то вспомнил.       — Ты даже не представляешь, насколько, — после чего меняет тему. — Голодный? Я хочу заварить рамён.       — Немного.       На кухне уже совсем сумеречно. Джуёну приходится включить свет. День становится всё короче. Темнеет всё раньше. Он представляет себе, каким унылым этот город выглядит зимой. Голый, безжизненный, и с зияющей дырой неподалёку.       Он ещё столько всего не знает. Ему казалось, что, рассортируй он информацию, то найдёт нужные ответы. Единственный, что он нашёл, это тот, о котором теперь старается не думать.       Они с Эриком готовят, и он даже не раздражает. Помогает, молчит. У них нет общих тем для разговора, кроме той, которая себя исчерпала. Накладывая Эрику еду, он думает о том, что нужно надавить на него посильней, чтоб уехал.       — А где они, кстати?       — А, — Эрик, затягивая в рот ещё пышащую жаром лапшу и добавляя в рот маленькую сосиску, говорит с набитым ртом: — Ну, Чеён на станции должна быть, а Дахе… Не знаю.       Джуён смотрит на время. Восьмой час. Обычно они обе уже сидят в это время в соседней комнате, Дахе пьяная, они смотрят какие-то шоу или ругаются на новостные сводки.       — Ну, возможно, Дахе опять по болотам прыгает, — говорит он, откусывая варёное яйцо.       — Для чего? — Эрик не понимает. Выглядит слегка испуганно, и это заставляет Джуёна усмехнуться. Он мотает головой. Он не хочет втягивать его ещё больше.       Эрик впечатлительный. Ранимый. Эмпатичный. Он маленький. Ему не нужно это знать. Джуён снова думает о том, что надо надавить на него. Он должен уехать.       После тихого ужина, разбавленного тиканьем часов, они оба идут обратно в комнату.       — Ты темноты бояться начал? — Джуён спрашивает, потому что Эрик держится за его рукав, когда они поднимаются по лестнице.       — Тут эти ужасные… Тут это ужасное рядом.       — Не думаю, что оно выбирается дальше болот.       — Ну да, волк тоже за окном стоит и смотрит. От этого спать не легче.       Может, именно на это Джуён и надавит. Он включает свет, починенная лампа под потолком освещает комнату неприятным белым светом.       — Как в больнице, — говорит Эрик, и, щёлкнув переключатель, следом включает напольную лампу.       Он садится делать домашнее задание. Джуён проверяет, не написала ли чего Джису, но от неё ни слова. В ка-токе значится, что она не заходила в сеть с шести часов. Подумав, Джуён пишет ей короткое «ты как, нормально домой добралась?». Смотрит на отправленное сообщение. Потом открывает переписку с Джэхёном. Никаких новых сообщений, в сети не появлялся ещё дольше. Он буравит взглядом отправленную Джэхёном ссылку на очередной наркотический трек, стараясь игнорировать сообщение выше. «У нас тоже есть каморки для инвентаря в школе, могу провести экскурсию». Чувствуя подкатывающее раздражение, Джуён бросает телефон на кровать, переворачивается, утыкается лицом в подушку. Ему нужно будет и правда затащить Джэхёна в каморку, но не с той целью, о которой Джэхён думает.       Время тянется. Джуён, чувствует, как его начинает сковывать дремота. Он начинает думать о том, чтобы принять таблетки и поскорее провалиться в бессознательное состояние. В комнате тепло, приятный жёлтый свет освещает её бóльшую часть. Эрик завесил окно, включил тихую музыку с однотипными битами на ютубе, пишет что-то в тетрадке по корейскому, и на секунду, всего на секунду, Джуён забывается.       Исчезнувший на мгновение мир врывается в реальность хлопком двери внизу. Джуён сразу же открывает глаза и садится. Он видит, как напрягся Эрик, и понимает, что он тоже не слышал, чтобы кто-то открывал ворота. Джуён встаёт, выходит из комнаты так же быстро, как кто-то бежит вверх по лестнице. Снаружи темно, но свет из открывшейся двери даёт рассмотреть немного растрёпанную Дахе. На ней пальто и обувь, она говорит:       — Немедленно собирайся.       Её лицо. Джуён чувствует, как пропавшее было чувство возвращается в его грудь.       — Что такое? — Эрик встаёт, идёт к ним, но Джуён обрывает:       — Останься здесь. Не выходи из комнаты. Сиди и жди.       Дахе крепко сжимает челюсть. Её ноздри раздуваются при дыхании, её глаза полны этого чувства. Гнетущего, всепоглощающего. Эрик подаёт Джуёну куртку, Джуён повторяет:       — Сиди и жди. Всё нормально.       Он врёт. Эрик неуверенно кивает. Он хочет верить, скорее всего, что это правда. Дахе разворачивается и быстро сбегает вниз по лестнице, Джуён застёгивает на ходу куртку, даже не садится, чтобы завязать шнурки на кроссовках — просто заправляет их внутрь.       На улице сыро и моросит. Воздух тяжело втягивается в лёгкие, снаружи их ждёт полицейская машина. Джуён знает, что тащить ноги и дальше не получится. Он движется прямо навстречу к висилице.