Слуховая перегрузка

Это было больно. Её дар причинял ей боль. До своего пятого дня рождения Долорес была тихим, но любознательным ребёнком. Часто её родители бегали вокруг, пытаясь найти её, ошибочно полагая, что она сбежала, только чтобы обнаружить, что она всё время была неподалёку. Хотя большинство детей были бы несколько обескуражены этим, Долорес не возражала. Любопытство и её желание всё знать были главным интересом в её жизни. Именно благодаря своему тихому характеру Долорес была посвящена во все виды информации. И, возможно, это было связано ещё и с другим фактором, который делал её такой скромной и наблюдательной. Изабелла. В таком юном возрасте Долорес уже знала, каково это — чувствовать себя на заднем плане. Трудно было сравниться с идеальной Изабеллой. Она была старшей внучкой в семействе Мадригаль, обладала внешностью и обаянием, которые остальные чаще всего искали в своих собственных детях. Поскольку она была идеальным образцом женственности и воплощением присущей Касите магии, все в Энканто смотрели на неё как на один из символов, который не давал магии умереть. Тем временем Долорес держалась особняком. А потом наступила её церемония зажжения свечи. Мать Долорес была бурей, маскировавшейся под женщину, одетую в солнечные юбки. Она была в отчаянии, почти в ужасе, когда наступил день церемонии. В течение дня Долорес прихорашивалась и баловалась, в то время как остальная часть семьи делала всё возможное, чтобы украсить и подготовиться к пробуждению её силы. Такое внимание было почти чрезмерным для Долорес. Всё, чего ей хотелось, — это вернуться в детскую и прижаться к Луизе. Теперь, когда Изабелла переехала в новую комнату, детская была не такой тесной и непостижимой, как ужасная церемония со свечами. Но тревога и страх, которые испытывала Долорес, становились только хуже. С каждым шагом она приближалась к двери, которая должна была принадлежать ей в конце ночи. Каждый шаг отдавался эхом и, казалось, звучал всё громче и громче по мере того, как Долорес чувствовала, что зрители окружают её — наслаждаются зрелищем, молча наблюдают. Судят. Ей почти казалось, что её заперли в клетке, в то время как она продолжает идти. Каждый её шаг, казалось, становился всё громче, хотя она старалась идти к своей двери тише. С каждым шагом она будто слышала вздохи всех гостей, когда шла к своей бабушке со свечой в руках. Её мать, непривычно тихая, рыдала, уткнувшись в плечо отца. В небе были грозовые тучи, которые росли и отступали в такт учащённому сердцебиению своей создательницы. Тем временем члены семьи тёти Джульетты были спокойны и невозмутимы, как фундамент, на котором покоились стены Каситы. Тётя Джульетта помахала ей, положив одну руку на плечи Изабеллы, и та тоже ободряюще улыбнулась. Это был небольшой жест, но тем не менее, он согрел сердце Долорес. Даже если Изабелла изменилась, она всё равно оставалась её кузиной, первым доверенным лицом, которое у неё когда-либо было, кроме матери. Тем временем дядя Агустин поднял на руки Луизу, и широкая улыбка озарила его красивое лицо, когда та заворожённо оглядела освещённый свечами двор. Дядя Бруно пытался спрятаться в тени. На его лице была неловкая улыбка, но он мгновенно приободрился, как только его глаза встретились с глазами племянницы. И наконец, бабушка… Она стояла, высокая и гордая, уважаемая и почтенная матриарх семьи Мадригаль. Даже в юном возрасте Долорес знала, что бабушку следует уважать, возможно, даже восхищаться ею. Ей уже рассказывали истории о дедушке Педро, первом чуде, магии Каситы. Расти в окружении магии было похоже на сказку, и Долорес буквально купалась в ней. И теперь, когда Долорес взялась за ручку, магия стала её частью. В тот момент, когда её дверь засветилась ярким золотом, звуки, которые, как показалось Долорес, она слышала всего несколько мгновений назад, разразились взрывом — какофонией ощущений, от которых у неё перехватило дыхание, а голова закружилась. Сбитая с толку болтовнёй и шумом — шумом, шумом, ШУМОМ, Боже, каким ужасным шумом! —Долорес зажала уши руками. Она могла слышать всё: от слов ободрения, которые бормотала бабушка, до того, как в предвкушении загрохотали плитки и ставни Каситы. Долорес слышала всё это, и это причиняло боль. Это больно, это больно, это больно, это больно, это больно, это больно, это больно, это больно, это больно, это больно, это больно… Даже годы спустя Долорес так и не вспомнит, что произошло после того, как её рука коснулась этой дверной ручки. Шум. Боль. После этого всё почернело. Горожане, присутствовавшие на церемонии зажжения свечи, были в ужасе за девочку. Что случилось? С ней всё в порядке? Неужели дар причинил ей вред? Только слова ободрения от бабушки успокоили их. Конечно, Касита не причинила бы вреда ни одному из них. Конечно, Долорес была в порядке! Просто дар, видимо, оказался могущественным, и она попросту переволновалась. Ничего плохого в этом нет, верно? Когда Долорес проснулась, она обнаружила, что её комната была именно тем, что ей требовалось. Высокая, со сводчатыми потолками, мраморными колоннами и расписными стенами. Это было похоже на один из тех фантастических бальных залов, которые она видела в сборнике сказок. Большой, внушительный, но с акустикой, которой мог бы восхищаться любой музыкант. По мере того, как Долорес постепенно привыкала к своей силе, отныне текущей по её венам, она начала понимать кое-что важное. В воздухе витала музыка. Это была простая мелодия, похожая на колыбельную её матери, чего Долорес не могла не понимать. Это заняло некоторое время, и всё же она поняла, что может контролировать то, что слышит, находясь в комнате. Её комната могла быть тихой и неподвижной, как камера, или такой же громкой и какофонической, как у горожан на празднике. На мгновение все мысли о новом даре перестали беспокоить её и мучить звуками внешнего мира. Но ей нужно было выйти на улицу. И вот тогда она поняла, что будут и плохие, и хорошие дни. Хорошие дни были следующими: она слышала, как снаружи беззаботно щебечут птицы, как радостно болтают люди между собой, и как свистит ветер, проносящийся мимо деревьев. Иногда, вернее, большую часть времени, звучала музыка и раздавался смех. Так много смеха от детей Энканто. Но слишком часто случались плохие дни. Плохие дни были, когда мать Долорес начинала выходной с облаков, чёрных как смоль, и грома, который сотрясал весь дом. Плохие дни были, когда Долорес приходилось рассчитывать на то, что Касита и её кузины вытащат её из комнаты. Плохие дни были, когда всё, чего хотела Долорес, — это убежать обратно в свою спальню, туда, где она могла контролировать то, что слышала. Тишины там не было — никогда не могло быть,— но она могла попытаться заставить звуки исчезнуть в приятном гудении, которое не пронзало её уши и не вызывало приступов мигрени. Часто Долорес плакала и зарывалась головой либо в одеяло, либо в мамины юбки. Мать, охваченная беспокойством, изо всех сил старалась не допустить, чтобы по дому пронёсся ураган. И именно здесь Долорес должна была заговорить — только тихо, очень тихо. Даже её собственный голос иногда мог быть слишком громким. К счастью, всё было в порядке. Мать отводила её в сторону, напевая колыбельную, которая успокаивала боль от того, что она так много слышала, и проводила пальцами по её волосам. Это было нормально, потому что в какой-то степени мать её понимала. Яркая, милая Пеппа могла контролировать свои эмоции, а значит, и погоду, но казалось, что большую часть времени эмоции контролировали её саму. То же самое было и с Долорес. За пределами своей комнаты она не могла контролировать то, что слышала. Самое большее, что Долорес могла сделать в любой день, — это попытаться проанализировать и разобрать то, что она слышала, и заблокировать то, что она могла. Этого никогда не случалось, но главное в том, что она пыталась. Тётя Джульетта и дядя Бруно делали всё возможное, чтобы оказать Долорес помощь и поделиться своим опытом. В конце концов, они были двумя из тройняшек Мадригаль. Они были самыми первыми обладателями даров, первыми волшебниками в своём семействе. Они рассказывали Долорес о том, как её мать училась управлять своей силой, когда они были детьми. В какой-то степени это сработало, но уши у неё всё равно продолжали болеть. Однако Долорес знала, что беспокойство и жалобы только разожгут гнев бабушки, которая и без того была слишком критична к своим детям и внукам — за единственным исключением в лице Изабеллы. Вынужденная преодолевать свои недостатки, Долорес прибегла к молчанию, но всё же оставалась всезнающей. И так проходили месяцы. До тех пор, пока не настала церемония зажжения свечи Луизы. В течение последних нескольких дней вся семья Мадригаль была занята подготовкой к предстоящим празднествам. Изабелле уже было поручено украсить множество дверей и окон Каситы яркими цветами. Был даже спрос на венки из цветов, которые каждый мог бы носить в знак признательности и предвкушения обретения дара самой юной из Мадригалей. Тем временем Долорес внимательно следила за теми, кто нуждался в помощи, за любыми проблемами, которые могли возникнуть. Однако, как только разнеслась весть о церемонии зажжения свечи Луизы, многие горожане попытались облегчить бремя, которое так часто ложилось на Мадригалей. Это была очень приятная мысль. Долорес слышала шёпот горожан, гадавших про себя, в чём может заключаться сила Луизы. В Касите было так много разных даров, чего ещё могли желать жители Энканто? Воображение было нетрудно развить, и какое-то время, когда Долорес не нуждалась в приготовлениях, она развлекала себя тем, что сидела на крыше Каситы, а черепица образовывала для неё удобное сиденье, которое не позволяло ей упасть. Именно там Долорес анализировала и просеивала разговоры и перешёптывания людей. И вдруг она услышала что-то очень милое, очень душещипательное и очень-очень громкое. Это был голос маленького мальчика — уверенный, хотя и немного дрожащий. Какое-то мгновение Долорес не совсем понимала, что он говорит, но чем больше он говорил и чем больше она сосредотачивалась, тем отчётливее слышала обрывки стихов и мягкое царапанье пера по бумаге. Долорес потребовалось мгновение, чтобы всё осознать, но когда она осознала, то не смогла удержаться от улыбки и наклонилась вперёд, подперев подбородок ладонью. Если она правильно помнила, это был Мариано, один из местных детей. Его мать и он сам бежали из города, расположенного за много миль отсюда. Очевидно, то, что случилось с жителями Энканто десятилетия назад, случилось и с его семьёй. Хотя прошёл почти год с тех пор, как Мариано и его мать были приняты в Энканто, пути его и Долорес никогда не пересекались. Она иногда видела его всякий раз, когда приводила свою мать или тётю решать какие-либо проблемы в городе. Она понятия не имела, что он пишет стихи… Это было прекрасно. Шло время, и солнце начало клониться к своей земной колыбели. Удивлённая тем, сколько времени прошло, Долорес чуть не вскочила на ноги. По какой-то странной причине то, как Мариано говорил, создавая стихи — такие трогательные и неуклюжие, — блокировало все остальные звуки. Если не считать её комнаты и колыбельных от матери, Долорес едва могла вспомнить время, когда она чувствовала себя настолько расслабленной, чтобы просто лежать и слушать. Вскоре, однако, Мариано и других детей пригласили на церемонию зажжения свечи. Точно так же Касита практически умоляла Долорес спуститься. Черепица и ставни, ведущие на крышу, самопроизвольно превратились в горку, с которой она легко сошла и соскользнула вниз. На мгновение приземлившись, Долорес остановилась и наслаждалась тихим шёпотом волнения, поскольку церемония зажжения свечи Луизы была всего в нескольких минутах от начала. После того, как она так долго слушала Мариано, переход от того, чтобы слышать только одного человека, к тому, чтобы слышать почти всех и всё, что может вызвать шум, был резким, но знакомым. Было бы неплохо снова слушать Мариано и только Мариано, но… — Вот ты где! Мы искали тебя! — старшая внучка Мадригалей появилась на качелях, сделанными из виноградных лоз; её длинные чёрные локоны развевались на ветру. Несмотря на своё раздражение, Изабелла схватила Долорес за руку. — Где ты была? Та не знала, с чего начать. Поколебавшись, она потёрла руку, пытаясь придумать ответ. Несмотря на молчание кузины, Изабелла легонько толкнула её в плечо, словно напоминая Долорес, что она ещё ничего не сказала. — Ну? Ты что, заблудилась? — Нет, я… я думаю, что слышала самую прекрасную вещь! И с этими словами Долорес не смогла не поведать о мальчике с голосом, который мог бы соперничать с любым другим звуком. Поэзия, страсть… Это успокаивало Долорес — бальзам для ушей и успокаивающая симфония, которая сохраняла её спокойствие и здравомыслие. — О, ты имеешь в виду Мариано? — Изабелла вздёрнула нос при упоминании о нём, но больше не выказала никакого недовольства. — Мне кажется, я видела его раньше с матерью. Долорес слабо улыбнулась. В одном из его стихотворений была похвала тому, какой добра и красива его мать. — Ты бы послушала его стихи, Иза! Они так красиво и хорошо написаны, и то, как он их читает, так… — Долорес замолчала, не зная правильных слов, чтобы полностью передать то, что она хотела сказать. Изабелла нежно погладила её по щеке, и на её лице появилась едва заметная, но счастливая улыбка. — Я думаю, что это самое громкое, что я когда-либо слышала от тебя. Поговорим позже, пока мы не опоздали! К тому времени, как девочки наконец вышли на середину дома, Долорес снова услышала несколько стихотворений Мариано. Он пробормотал серию строк, некоторые из них с разными формулировками и словами, чтобы слова текли как река, но в других случаях он повторял фразы про себя, просто чтобы убедиться, что всё звучит нормально. Долорес думала, что вся его поэзия была такой же освежающей, как стакан прохладной воды в летний день. Они были так поглощены разговором — Долорес наконец заговорила о том, что услышала, а Изабелла в кои-то веки её слушала, — что не заметили, как… — Уф! Долорес случайно столкнулась с мальчиком примерно их возраста. Он был худощав и невысок, так что ему было легко упасть. К счастью для всех участников столкновения, Изабелла махнула рукой, и вокруг талии мальчика обвилась лоза, чтобы спасти его от беды. Смутившись, Долорес попыталась извиниться, как вдруг обнаружила, что у неё перехватило горло, а во рту пересохло. Это был Мариано. Как только он встретился взглядом с Долорес, на его лице озорная ухмылка. — Это так круто! Это ты сделала? Долорес молча покачала головой, указывая на Изабеллу. Не желая упускать возможность продемонстрировать своё мастерство, та немедленно вышла вперёд. — Это я! Я могу выращивать цветы и растения, а Долорес может услышать падение булавки за милю, — изящный смех наполнил воздух, когда Изабелла посмотрела на их нового знакомого. — Мариано, верно? Извини, что столкнулась с тобой: Долорес случайно подслушала некоторые твои стихи. — О… она сделала это? Мариано взглянул на Долорес, которая застенчиво улыбнулась и кивнула. Он выглядел немного смущённым этой новостью, но Изабелла вмешалась, прежде чем он смог хотя бы на секунду задуматься об этом факте. — Ага. Если судить по тому, что я слышала, ты прекрасно пишешь. Именно в этот момент Долорес услышала нечто такое, что предвещало много горя и тоски в грядущие времена. Обычно она слышала дыхание человека, но со временем начала перекрывать шум, потому что стала рассматривать такой звук как часть окружающей среды. Концентрация была необходима, чтобы слышать, как поднимается и опускается грудь человека в соответствии с его дыханием. Однако с Мариано… и он был так близко… Долорес услышала, как у него перехватило дыхание. Если бы она могла слышать биение его сердца — а она могла бы поклясться и годы спустя, что слышала, — она бы сказала, что оно заикалось и трепетало от слов, готовых вот-вот сорваться с его губ. — Ты думаешь, мои стихи звучат красиво? — глубокие карие глаза Мариано были широко раскрыты и полны благоговения. Заворожённый видом Изабеллы, легко распускающей виноградные лозы изящными движениями запястий, он не заметил, что Долорес пытается привлечь его внимание. Не обращая на это внимания, золотое дитя семьи Мадригаль просто кивнуло. — Да, Долорес мне говорила, — она ослепительно улыбнулась Мариано, прежде чем притянуть кузину к себе. — К сожалению, нам пора бежать. Увидимся позже, Мариано! Долорес повернулась, чтобы застенчиво помахать ему, но остановила руку, когда поняла, что Мариано не смотрит на неё. Он смотрел на удаляющуюся фигуру Изабеллы. И он сказал кое-что — Долорес отчётливо это расслышала, несмотря на радостные возгласы и аплодисменты горожан, столпившихся в Касите. — До свидания, Изабелла. Я думаю, что ты тоже красивая. Это было просто прощание. Всего лишь шёпот, который ветер мог легко разорвать и отправить прочь, как будто он ничего и не говорил, но Долорес услышала его. Она слышала слова и то, как он это произнёс… Благоговейно и нежно, как будто он баюкал имя Изабеллы на ладони. И это причиняло боль. Это было больнее, чем крики младенцев, соперничающих за внимание своих родителей. Это ранило сильнее, чем гром, сопровождавший эмоциональные потрясения её матери. Это было больнее, чем в тот день, когда она получила свой дар. Её дар причинял боль, и она ничего не могла с этим поделать.