Чёрный космос и белые карлики

На крыше одного из ангаров Старого Склада открывался прекрасный вид на звёздное небо. Именно поэтому Экспериментатор нередко ставил там телескоп… водил туда Парадигму. На первый взгляд трудно сказать, было ли это свиданием. Больше похоже на наблюдение за небесными телами, любование редкими вспышками разломов и мерцанием угасающих комет. В ее чёрных как само космическое пространство глазах отражался весь Млечный Путь, каждая крохотная звёздочка и тусклая точка, так хорошо и четко, что ему даже не нужны были очки. Его глаза, холодные и светлые, словно белые карлики, умершие звезды, также отражались в загадочной темноте ее очей. Порой они сидели так даже не десятками минут, нет, часами. Телескоп мог даже остаться неоткалиброванным. Да и какое им дело до каких-то далеких звёзд, бездушных тел, существование которых сведено к миллионам лет заточения в ледяной тишине космического вакуума? Она заменяла ему космос, он был ее звёздами — не нужно было запускать ракету, задавать курс, организовывать посадку, чтобы оказаться ближе к этим звёздам. Они и так близки друг к другу как никогда. Пальцы сплетаются в единое целое, в то время как свободные ладони скользят по креплениям щитков, пластин, сапог и перчаток. Движения, казалось, заучены наизусть, до автоматизма, будто Второй и Четвёртая делали это чаще, чем могло бы показаться. Его волосы, такие же светлые, белые, мерцающие сединой, непривычной для мужчин его возраста, постоянно немного растрепанны и взъерошены. Парадигме трудно удержаться, чтобы не потрепать его по волосам, наводя там ещё больший беспорядок. На бледных, острых плечах они смешно топорщатся. Создаётся впечатление, что на свою шевелюру тот выливает по утрам не лак, а самый настоящий клей. У неё же, в отличие от Экспериментатора, послушные, мягкие волосы всегда собраны в аккуратный пучок. Ему нравится их расплетать. Неброская резинка послушно сползает на костлявое запястье, а длинные волнистые волосы начинают широкой рекой струиться по смуглым плечам. А ещё ему нравится утыкаться носом в ее плечо и что-то блаженно бормотать, прикрыв глаза. Ее тёплый, такой приятный аромат выбивает въевшийся в носоглотку и прилипший абсолютно повсюду горький запах ракетного топлива, сварки и чего-то горелого. Постепенно он, очарованный ее загадочным и в то же время таким необыкновенно-прекрасным существом, теряет хватку, мякнет, сползая ниже, ниже, а затем складывает голову к ней на колени, устремляя взгляд вверх, улыбаясь так беззаботно, будто он не один из защитников этого мира, а подросток, впервые удачно пригласивший на свидание одноклассницу. Обычно, лежа в таковом положении, Вольта вспоминает строение созвездий, звездных систем и галактик, рассказывая ей все это так, будто она сама не видела всего этого и ни разу не улетала с Земли. Но иногда он говорит и самые простые и сердечные приятности. Парадигма этого больше чем заслуживает. Она всегда заслуживала. Всегда была достойна каждого из них, готовая идти до конца, неважно, каковы будут риски, что придётся предпринять.

• • •

Они ее не заслуживали. Не заслуживают и теперь. Лёжа на крыше одной из небольших построек острова «Артемида», он также устремлял взгляд вверх, к звёздам, но теперь ее не было рядом. Рядом не было её, той кто сняла бы с тощего, долговязого тела тяжёлый доспех, подставила бы плечо, растрепала белоснежные волосы, выслушивала бы его беспрерывную болтовню о давно знакомых звёздах… и маленькие приятности. Белые карлики тускло и одиноко мерцали, готовые потухнуть в любой миг, ведь теперь они не отражались в космических просторах её чернильно-чёрных очей.