Rats Along His Back

      Жить жизнью проклятого жестоко.       Бруно всегда думал об этом в самые мрачные времена, сокрушаясь о том, какой мучительной была его жалкая жизнь, как все могло бы быть лучше без его дара — к черту этот отвратительный дар, который не давал ему ничего, кроме трудностей. Бесполезный, проклятый, покинутое дитя семейства Мадригаль. В него были брошены любые возможные оскорбления, хуже ножей и более похожие на мечи, которыми убили его папу.       Кошмары были худшими вещами, которые приходили вместе с этим, неспособный отличить сны от пророчеств. Однажды он предупредил беременную женщину, чтобы она избегала лестниц в своем доме, потому что она упадет, только чтобы потом узнать, что там один этаж. Следующее, что он подумал, было сном, в котором добрый старик умирает, съев яблоко. Это было невероятно, поэтому он отмахнулся от этого. Только для того, чтобы своими собственными глазами увидеть, как мужчина рухнул на землю, хватаясь за горло в поисках кусочка яблока, которое он откусил.       Его сестры, возможно, и не были такими жестокими, но он видел это — видел все это. Их нерешительность, то, как они избегают его, насколько это возможно, опасаясь, что он вызовет внезапное пророчество, которое разрушит их жизни . Даже его собственная мама боялась его.       Оставайся внутри Касмиты, дорогой... Здесь тебе безопаснее.       Это правда? Или это было ради людей, которых она защищала?       В его жизни, после того, как он получил свой дар единственными, кто хотел стать его друзьями, были вонючие худые крысы в доме. И их было много, особенно после того, когда они начали приглашать других крыс в город, когда Бруно предложил им жить с ним. Они добрее, чем кто-либо другой, мягкие и маленькие, пищащие, чтобы ответить даже на его самые глупые слова. Он наслаждался их компанией, работая вместе над созданием замечательных постановок. О, они так хорошо играют, что это доводит его до слез. Именно благодаря им он чувствует, что его понимают, что, даже если мир отвернется от него, он не одинок. В обмен на доброту, которую они ему оказали, он крадет еду с кухни.       Его сестра, Джульетта, добрая и щедрая женщина, та, что была отмечена лучшим подарком, ничего не замечала. Или, даже если бы она это сделала, у неё не хватило бы духу сказать это. Он поблагодарил бы её, если бы мог, если бы у неё не было этого настороженного выражения на лице, когда он приближается. На самом деле, только крысы понимают его.       Но этого было недостаточно, не так ли?       Нет, это было не так.       Его комната с самой высокой лестницей, которую кто-либо когда-либо знал — по крайней мере, в Энканто, — в настоящее время была его единственным спасением, где он получал желаемую безмятежность, тишину для своего собственного неумолимого разума. Это долгий путь, с ловушками, дверями и подделками, чтобы отвлечь тех, кто хочет войти. У него есть время, так много времени даже до того, как человек, ищущий его, достигнет своей истинной комнаты.       Достаточно времени, определенно достаточно.       Веревка в его руках казалась тяжелой, как цепи, затянутые в петлю для подвешивания, другой конец которой был прикреплен к прочному выступающему дереву у потолка. Он дрожит и потеет, он уверен в этом. Холодный пот стекает по его лицу, когда он задыхается.       Ты действительно этого хочешь?       Я должен, мне это нужно.       Ты правда?..       Его бьет дрожь, губы потрескались. Тревога пугает его сейчас, но он должен — хочет, чтобы всё это закончилось.       Он взобрался на табурет, на что ушли секунды, чувствуя себя так, словно провел долгие часы на солнце. Когда он уверенно стоит наверху, он вступает в зрительный контакт со своим семейным портретом, как раз напротив. Снимок сделан до того, как кто-либо из них провел церемонию, примерно в возрасте четырех лет. Там Пепа и Джульетта зажали его между собой, его старшая сестра целовала его в щеки, в то время как Джульетта гладила его завитые и растрепанные волосы. Их мама даже не смотрит в камеру, широко улыбаясь серповидными глазами, когда обе её руки потирают голову дочери, её собственный подбородок поверх его.       Они были счастливы.       Они были счастливы.       Стиснув зубы, он надевает веревку на шею. Вдыхай и выдыхай, вдыхай и выдыхай — точно так, как тебя учила Джульета, — бормоча чистое небо, там чистое небо, чистое небо. — например, как это делает Пепа, когда она встревожена.       Теперь он видит это, счастливый конец, когда его семья и город наконец-то будут в мире, больше не беспокоясь и не боясь его. Дети больше не будут плакать, потому что он больше не пройдет мимо. Весь ужас исчезнет из Энканто, как только он уйдет.       Все будет хорошо.       Три.       Его семья снова будет счастлива.       Два.       Так и будет.       Один.       Он оттолкнулся от табурета.       Бруно этого не хочет.       Откуда у него это внезапное изменение мнения, он не знает. Что он знает, так это то, что лица его матери и сестер вспыхивают в тот момент, когда веревка затягивается вокруг его шеи и начинает душить его дыхательную трубку. Лица, полные ужаса, горя. Если он достаточно сосредоточится, то сможет услышать их крики и мольбы.       Нет, нет, я не могу потерять ещё и тебя, только не тебя, пожалуйста       Его пальцы отчаянно протискивались между веревкой и шеей, пытаясь не дать ей вцепиться невероятно крепче. Это не работает, он сейчас давится собственной слюной. Размахивая конечностями и агрессивно размахивая в надежде, что дерево наверху сломается. Но это было сильнее, в конце концов, именно этого он хотел раньше. — Уххх! Акх! П-пор фавор—кгхх!       Он пытается умолять небеса, впадая в панику, когда темные пятна заполняют его зрение, а грудь начинает болеть.       Я не хочу умирать, Я не хочу умирать, Я больше не хочу умирать, пожалуйста, я не хочу-       ЩЕЛК!       Веревка обрывается, и его тело резко ударяется об пол. Кашляя и хрипя, набирая как можно больше воздуха в легкие. Цвета и формы возвращаются, он снова мог видеть всё ясно. Он рад, так рад, что начинает плакать. Он рад, что веревка порвалась, но как?       Бруно поворачивается, чтобы осмотреть веревку.       И там были его драгоценные маленькие крысы. Все они.       Там были следы того, как они кусали его, жевали, маленькие отметины в том месте, где была перерезана веревка. И Бруно чувствует благодарность , такую огромную благодарность, что ныряет, чтобы взять их в руки, потирает лицо об их спины и всхлипывает — Спасибо, спасибо, о, большое спасибо.       Они тоже пищат и трутся о его лицо, маленькие ручки гладят его по лицу. В тот день он обнимает их перед сном, страшась следующего, который вот-вот наступит.       Бруно не уверен, что у него больше не возникло бы таких мыслей, не уверен, что он не попробовал бы еще раз. Веревка все еще достаточно длинная, если ее закрепить, и дерево всё ещё ждёт его.       Но в этот самый момент и время он знает, что достаточно силен, чтобы пережить еще один день, может быть, даже неделю.       А пока он спит, лишенный всяких снов, утешаемый своими маленькими друзьями. ...возможно, ему также придется дать им имена завтра, и, конечно же, только самые лучшие.