serpentis cor

Распахнутая дверь впечатывается в стену и захлопывается сама собой. В спортивную сумку умещается всё, что ему дорого, но она грузно валится на пол бесформенным мешком. Если бы он промахнулся — точно разбудил бы даже мёртвых. Но Тэхён не промахивается. Никогда, вообще-то. В конце концов, в академии он не просто так, как и каждый из них. Просто кому-то везёт меньше. Он не оглядывается, проворачивая ключ в замке. В несколько широких шагов пересекает комнату и открывает окно, разбавляя застоявшийся комнатный жар потоком нового воздуха. Дышится легче, и Тэхён тянет свежесть носом, и рёбра отзываются колкой вспышкой боли. Перед глазами всё ещё мелькает чужой короткий нож. Промахнулся. Сейчас бы закрыть глаза и забыться на несколько беспокойных часов, но он знает: в лучшем случае его обчистят. В худшем — порежут на куски. Скоро финал. Потолок в разводах. Тэхён замечает это, забиваясь на кровать в тренировочной обуви и запрокидывая голову. Он в разводах и неровностях штукатурки, но на вид не такой уж и плохой. Даже красивый, если голова пустая. — Ты облажался. — Спасибо, капитан очевидность. — Если ты продолжиш-шь, они убьют тебя. Тэхён поворачивает голову; в слабо освещённом углу комнаты с тихим шелестом ворочается тёмный силуэт. — Если ты продолжишь говорить мне то, что я знаю — я избавлюсь от тебя. Ты бесполезен. — Не избавиш-шься. Не с-сможешь. — непонятное копошение в углу прекращается, и чёрная лента змеиного тела наконец показывается на свет. — Смогу. — голос Тэхёна становится тише и будто наполняется сомнением. Они оба знают, что друг без друга их жизнь будет короче, чем хотелось бы. Это удручает. Змей чувствует страх. Он голоден, и нюх обостряется: ему необходимо поглотить немного чужого ужаса, чтобы стать сильнее. Он медленно оплетает ноги Тэхёна, поднимаясь выше. — Тот мальчиш-шка совсем запудрил тебе мозги. — Он тут ни при чём. И он не мальчишка. — Я думал, ты хладнокровный убийца, — тяжёлый чешуйчатый хвост нервно скручивается в тугое кольцо, но змей мурлычет ласковой кошкой. — Убийца, сам с-справляющийся с теми, кто с-стоит на его пути. — Тэхён молчит. Отвечать не хочется. — Хочеш-шь, я убью его? — над самым ухом, стягивая грудь тугим стальным кольцом. — Заткнись. — предупреждающе рыкает Тэхён. — Просто заткнись. Я сделаю это. Я сам избавлюсь от него. Да, избавлюсь. Просто… позднее. — Ах, ну ещё бы. Не забывай, что мёртвые не могут убивать. — Заткнись и проваливай. — не выдерживает Тэхён. — Как пожелаете, господин. Змей исчезает с тихим шипением. Тэхён расправляет плечи, наслаждаясь последними секундами тишины за сегодня. Он тянется к ножам в сумке, вытягивает их по очереди и прячет под рубашку, в рукава, ботинки, под ремень и даже бельё. Оружие не должно валяться без присмотра. Перед выходом он смотрит на себя в зеркало и ловит за хвост мелькнувшую мысль: за все время его пребывания здесь он ни разу не делал этого. Дверь не скрипит, когда Тэхён выскальзывает прочь из комнаты, затаиваясь в тени. Скрипучие ботинки следовало бы снять, но в них ножи; если его встретят здесь во время комендантского часа босого и с клинком наперевес — ему не жить. Тэхён добирается до чужой комнаты без происшествий, и только от этого чувствует непонятную тревогу. Слишком просто. В комнате темно, и глаза понемногу привыкают к непроглядному мраку. Дверь приоткрыта, будто приглашая войти и рискнуть жизнью. Это точно не случайность: только законченный идиот мог не закрыть дверь, а хозяин комнаты точно не такой. Его ждали. Он узнал о его намерениях? Но как? Он говорит только со змеем и всего несколько минут назад, так что это невозможно. Тэхён буквально лезет в пасть к хищнику, но бежать, по-щенячьи поджав хвост, поздно. Он оборачивается, проверяя коридор, и проскальзывает в проём. Едва он оказывается внутри, дверь за ним захлопывается, и Тэхён вздрагивает, бессознательно хватаясь за нож. Ничего не происходит. Тишина окутывает его, словно плотное ватное одеяло. Ему кажется что он глохнет и слепнет одновременно, потому что совсем не ориентируется в пространстве. Глаза медленно привыкают: на кровати, как и ожидалось, он никого не видит. Как только Тэхён осознает это, к нему возвращается слух. Он слышит характерный замах, и рывком отводит корпус в сторону, уклоняясь. Никому не позволено прикасаться к нему. Никому, кроме него. Тэхёна бьют под рёбра, и он инстинктивно отшатывается, заходясь кашлем. В глазах опять темнеет, но слух его не подводит. Что-то во тьме целится прямо в висок, но Тэхён оказывается проворнее. Он перехватывает чужую руку прямо возле своего лица, но вместо проклятий слышит только тихий смех. — Смешно, сука? — сжимая зубы, цедит Тэхён. Хосок перестаёт смеяться. Тэхён чувствует, как его лицо обжигает крепкой пощёчиной, и пока он молчит, глупо раскрыв рот, Хосок грубо толкает его к стене. Лопатки встречаются с холодным камнем, и от затылка до самого копчика ползут колючие мурашки. — Собираешься дойти до финала с такими-то навыками? — Хосок упирается ладонями по обе стороны от тэхёновой головы и наклоняется ниже, заглядывая в глаза. — Тебя это волновать не должно. — Тэхён старается, вкладывая в простую фразу как можно больше яда. Вторая пощёчина оказывается даже больнее первой. — А что если должно? — Хосок так близко, что его тепло ощущается кожей. Тэхён смотрит, и на дне его зрачков несмиренная гордость смешивается с усталостью. «Ёбанный псих» — единственное, что лезет в голову. Хосок полураздет и расслаблен, хотя в этом месте почти преступная беспечность — не прикладываться ухом к двери каждые двадцать минут независимо от времени суток. Ёбанный псих. Ненормальный. — Ты проиграешь, мудила. Хосок неожиданно поддается вперед и накрывает чужие губы своими. У него подвижный и настойчивый язык, буквально раскрывающий тэхёнов рот шире. Тэхёну нестерпимо жарко, настолько, что он почти задыхается; Хосок так близко, что его неровное дыхание оседает на щеках младшего. Он сильнее сжимает пальцами нож, отводя руку за спину, но собственная хватка уже не кажется достаточно крепкой. Вместо горячего узла в животе Тэхён чувствует, как мгновенно вспыхивают лёгкие, а после — горло, но он поддаётся. Где-то на периферии тёмные кольца змеиного тела шепчут ему приказ, и кто он такой, чтобы ослушаться? Тэхён сжимает пальцы на стальной рукояти, но нож предательски скользит в ладони. — Ты медлишь. — хосоков смешливый упрёк кипятит кровь, и Тэхён вскидывается, хватаясь за нож, спрятанный за ремень. Тщётно: он тоже с лязгом ударяется о холодный пол. — И не жалко тебе ножи царапать? — ухмыляется Хосок. Больше упреков и приказов Тэхёна выводило из себя только неосторожное обращение с его оружием. За подобную выходку кто-то другой точно лишился бы жизни. У Тэхёна глаза тёмные и совершенно дурные; Хосок видит, как они вспыхивают яростью, и уже готовится уклоняться, когда вместо удара Тэхён медленно опускается на колени. Хосок ловит себя на том, что совсем по-мальчишески задерживает дыхание. Тэхён ведёт пальцами по тёплой коже чужого живота и заигрывает, притираясь щекой. Жмётся ближе, прихватывая член губами через мягкий хлопок хосоковых штанов, и наверняка улыбается сам себе. Хосок этого не видит. Он коротко шипит, поджимая губы. Он не позволяет себе расслабляться даже во время отдыха — дробный сон его устраивает: только так можно сэкономить время. Но сейчас, когда Тэхен высунув язык берёт сразу до середины, он теряется, захлебываясь жалким и совсем не брутальным хныком. Чужие волосы под пальцами мягкие, и Хосок тянет на пробу, толкаясь в чужое горло, но Тэхён выворачивается. Он на коленях, но командовать собой не позволит никому. Не в этот раз. Язык щекочет уздечку, и Хосока пробивает мелкой дрожью. Всё это кажется до иррационального неправильным, но Тэхён шкребёт ногтями по крепким бёдрам Хосока и не смотрит ему в глаза, беря глубже. Хосок принимает правила и крепче хватает младшего за короткие пряди на затылке. — Тэ..хён… — Хосок слаб перед ним; он громкий и совершенно несдержанный, и тёмные волосы липнут к его взмокшему от напряжения лбу. Тэхён втягивает щёки, старательно лаская крупную головку самым кончиком языка и чувствуя, как тяжёлый член Хосока пульсирует жаром во рту. — Тэхён, я… Хосок кончает с тихим вскриком, и его ломает в пояснице. Тэхён сглатывает несколько раз, но капля чужого семени всё-таки брызгает из сомкнутых губ; приходится вытереть её тыльной стороной ладони. Тэхён заменяет рот на руку, практически выдаивая старшего до конца и методично подводя к болезненной сверхстимуляции, пока Хосок не отталкивает его. Он поднимается на ноги, но так и не решается посмотреть в чужие глаза. Хосок дышит загнанно, и когда они снова целуются, собственный вкус на чужом языке не вызывает у него омерзения. Он тянет Тэхёна к себе за бедро и подхватывает под ягодицы. — Ты слишком рассеян в последнее время, воин, — шёпот над самым ухом. Тэхён вопросительно смотрит в чужие глаза и моргает в ожидании продолжения. Действий или фразы — он не понимает сам. Хосок говорит, и его руки сжимают чужую жилистую задницу. — У твоей драгоценной сумки что, появилась охрана, раз ты так спокойно бросаешь её в комнате? — Тэхён знает, что это провокация. Он не купится. — У меня всё с собой, — скалится он в ответ. — Ты ужасно лжёшь. Поучись ещё. — Хосок ослабляет хватку, выпуская его и позволяя ему аккуратно встать, но как только ноги Тэхёна касаются земли, Хосок заламывает ему руки и снова толкает лицом к стене. — С чего ты взял, что я лгу? — упрямо пыхтит Тэхён. — Я знаю, что ты перепрятал оружие, которое не смог взять с собой. — Хосок наваливается всем телом и свободной рукой фиксирует тэхёнов живот, отрезая пути к отступлению. — Ты его украл. — выдыхает Тэхён, и в этом выдохе осознания больше, чем у ребёнка, разочаровавшегося в Санте. Может быть, Тэхён проигрывает Хосоку на тренировках, но в самоконтроле равных ему нет: он задавливает поднимающуюся к горлу панику и несколько раз глубоко вдыхает. — Украл. — у Хосока улыбка лисья, ужасно самодовольная; он целует так умело, что Тэхёну снова кружит голову. Жмётся ближе, перехватывает за талию и проталкивает язык в чужой рот, но отпрянывает от резкой боли. Тэхён яростно кусается, но хватка на его запястьях не ослабевает: наоборот — становится сильнее. Хосок коротко рычит, теряя терпение. Он дёргает вниз чужое бельё, оставляя на светлых мальчишеских бёдрах следы, моментально наливающиеся кровью. Раскрывает его, брыкающегося и озлобленного, двумя пальцами насухую, и Тэхён кричит. Боль кажется адской, почти такой же, как укусы соседского питбуля в глубоком, почти забытом детстве. Только уколы от бешенства уже не помогут. Тэхён мечется, пытаясь вырваться; у него бесконтрольно слезятся глаза, и он просит Хосока прекратить, захлёбываясь жалостью к себе. — Ты пришёл сюда за болью, так почему же ты плачешь? – Хосок ослабляет хватку, и что-то внутри него лопается с тихим хлопком. Это был не он. Он не мог. Не мог, верно..? — Чтобы выдержать таких ублюдков как ты, нужно полное отсутствие души. — Тэхён больше не плачет, но воздух из лёгких выскальзывает неравномерными толчками. Он жмурится, пользуясь моментом и изо всех сил вдавливает каблук ботинка в ногу старшего. Хосок шипит; хватает воздух ртом, сгибаясь пополам от внезапного удара поддых и валится на спину. Тэхён падает сверху, зажимая бёдрами чужие ноги, и пока Хосок приходит в себя, наносит несколько точных ударов по его красивому лицу. Остановиться гораздо сложнее, чем начать; Хосок захлебывается собственной кровью. В глазах начинает темнеть, и из горла рвётся неровный хрип. Тэхён прекращает наносить удары. Он сидит на Хосока верхом, они оба раздеты, и если кто-нибудь сейчас решить зайти, то сразу поймёт, чем они занимались. Времени мало. Хосок без сознания тяжелее раза в два, и Тэхён едва способен поднять его, чтобы усадить на стул. Верёвок нет, но он справляется и без них, связывая лодыжки и запястья старшего его же одеждой. Конструкция надежная до тех пор, пока Хосок не придёт в себя окончательно, но даже этого может хватить. Тэхён подтягивает штаны, застёгивая ремень. Опускается на край кровати и терпеливо ждёт. Постепенно его дыхание выравнивается, и костяшки стягивает чужой подсыхающей кровью. Он почти похож на нормального человека, если хоть одного из них всех можно назвать нормальным. Они предали даже самих себя, не надеясь вернуться к прежней жизни. А те, кто возвращались, долго не жили. Либо ты, либо тебя. Жалость в этих стенах хуже смерти. Ты лучше только если хорошо машешь кулаками и умеешь обращаться с оружием — лучше потому, что имеешь шанс на выживание. Ну и куда же без правил: например, за нападением не во время занятий следует немедленная казнь. Тэхён не собирается убивать. Не Хосока. Он хочет только развлечься, но по своим правилам. Ожидание утомляет. Тэхён поднимается, приближаясь к Хосоку и осматривая его расквашенное лицо; старший не двигается, но Тэхён явственно ощущает, как воздух вокруг них леденеет. Будто хищник лишь притворяется спящим, готовясь напасть. Нельзя осуждать его за это: в конце концов, разве не так их учили? Тэхён прикасается к чужой окровавленной щеке, и Хосок едва заметно вздрагивает. Тэхён смелеет. Он берёт лицо старшего в ладони, оглаживая разбитые скулы и наливающиеся синевой отметины. Хосок льнёт ближе, не открывая глаз. Такого Хосока — поверженного, униженного и послушного — до дрожи хочется целовать. Тэхён едва прикасается губами к чужим губам, и этот поцелуй по-странному нежный и отчаянный. Он гладит Хосока по растрепавшимся волосам и затылку в мурашках; тот в ответ такой же осторожный и трепетный. Такая ласка вызывает куда больше эмоций, чем прошлые. Приятное тепло растекается по телу, и мозг постепенно перестаёт соображать, словно его снова приложили по голове. Тэхён отстраняется. Это не похоже на правду, но ощущается так хорошо. Хосок не движется и не дышит, когда мальчишка целует его расцарапанную шею. Тёплый шершавый язык проходится по крохотным меткам, которые оставляют зубы, и от этого чуть-чуть кружится голова. Член мелко дергается от любого прикосновения Тэхёна. Хосок ненавидит себя за то, что так слаб перед младшим, когда его губы касаются там, где недавно ласкали руки. Тэхён поднимает взгляд. В глазах Хосока не просьба — мольба, и когда Тэхён прикасается снова, его ломает. Старшему мало и жарко, и он почти на грани, но Тэхён не позволяет. Хосок напрягает связанные руки, и бёдра конвульсивно дёргаются навстречу чужому прикосновению. — Пожалуйста, — просит он, осознавая, как низко пал. — Пожалуйста? — усмехается младший. — Ты ведь знаешь, что это значит, Хосок-а? — старший кивает, и Тэхён больше не улыбается. Он поднимается с колен, вновь седлая хосоковы бедра, и целует его ещё раз. Хосок плавится от подобного обращения и тихо стонет, когда Тэхён заводит за спину руку и обхватывает ладонью напряжённый член. У него узкие ладони с длинными, цепкими пальцами; достаточно умелыми для того, чтобы правильно обхватывать чуть изогнутый толстый член. Хосок мычит, предупреждая о том, насколько близок, но Тэхён не отстраняется, позволяя использовать свою руку. Хосок дрожит, толкаясь в ладонь, и его низкий грудной стон Тэхён ловит своим ртом. Спина затекает от неудобного положения; младший встаёт на нетвёрдые ноги и вытирает испачканную руку о брошенную рядом футболку старшего. Подходит к кровати и вытягивает из-под матраса два знакомых острых ножа. — Мне нравится эта игра, Хосок-а. — хмыкает Тэхён. И уходит, оставляя его выжатым и совершенно опустошённым.

***

— Ты не убил мальчиш-шку, Тэхён. — змей сверкает глазами, и воздух вокруг его тёмного чешуйчатого тела буквально искрится яростью. — Некоторые вещи куда хуже смерти.