Когда человек гладит твою кожу

Бруно лежал в гнезде из мягких подушек и одеял, ворочаясь, но сон снова ускользал от него. Ещё одна бессонная ночь мучила его так же сильно, как и холод, окружавший его тело и сердце. Он не спал как следует уже много лет: не то чтобы сон на старой раскладушке в пыльной грязной комнате был лучшим местом для спокойного сна. Касита сердечно приветствовала его возвращение и переделала его комнату специально для него. Огромное количество бесконечных лестниц уменьшилось, как и расстояние между ним и его семьёй. Песок стал теплее — не чета ледяному холоду, который он помнил с прошлого раза. Свет освещал комнату днём и тускнел ночью. Даже его постельные принадлежности были заново украшены множеством новых одеял и подушек, чтобы смягчать его тело для каждую ночь. Несмотря на десять лет, которые он прятался за стенами Каситы, его комната и сам дом радовались его возвращению, и дверь его снова сияла золотом, как и остальные двери его семьи. Его комната, возможно, и приветствовала его возвращение, но его разум — нет. Прошла всего неделя с тех пор, как он вернулся, однако в его голове крутились разные мысли, когда он дрожал в постели. Он плотнее закутался в одеяла, но тепло снова ускользнуло от него. Ему пришлось крепко зажмуриться, когда у него вырвался ещё один слабый всхлип — так сильно болело его тело. У него выступили слёзы на глазах — сочетание болезненного озноба и недосыпа. Шмыгнув носом, он вытер их и сел. До сих пор его семья не замечала его состояния, но сегодня вечером оно было худшим из всех с момента его возвращения. Может быть, он мог бы проверить кухню и раздобыть там немного целебной пищи своей сестры. Всё, что угодно, чтобы вылечить его от этой болезни и чтобы он мог поспать по крайней мере несколько часов. Завернувшись не только в своё фирменное пончо и объёмистое одеяло, Бруно покинул комнату и тихо спустился на кухню. Его глаза засияли от облегчения, когда он увидел остатки целебной пищи, которую Джульетта наготовила после похода в город. Он схватил лепёшку и, закрыв глаза, съел её в несколько секунд. Он был уверен, что, когда откроет глаза, его телу больше не будет холодно, а разум наконец расслабится и позволит ему уснуть. Он открыл глаза, и на секунду ему почти показалось, что это сработало. Затем леденящий холод и пульсирующая головная боль вернулись вместе с его едва сдерживаемыми слезами. Он не мог не издать тихий стон, когда ноющий холод овладел его телом. У него даже не было сил попробовать вызвать видение, чтобы увидеть, умрёт ли он от этой неизвестной болезни или просто будет страдать, пока его не забудут. Бруно обхватил себя руками, просто желая немного тепла, чтобы успокоить зуд своего ноющего тела. Он закрыл глаза и жалобно издал ещё один дрожащий стон, так как у него больше не было сил остановиться. Внезапно он услышал за спиной тихие шаги и чей-то вздох. С испуганным взглядом и слезящимися глазами он обернулся и увидел, что Агустин смотрит на него с беспокойством. — Бруно? *** Агустина разбудил стук плитки, эхом разнёсшийся по комнате с того места, где она стучала по полу. Его жена крепко спала, слишком устав от использования своих сил за день. Он улыбнулся и поплотнее укутал её в одеяла. Редко случалось, чтобы Касита когда-нибудь нуждалась в нём. Будучи женатым на женщине из семьи Мадригаль, он не возражал против того, чтобы у него не было никакого дара или такой глубокой связи с домом. Однако сейчас он был явно нужен Касите, так что он постарается изо всех сил. В пижаме и тапочках он сонно брёл по тускло освещённым коридорам, следуя за движущимися плитками, которые вели его прямо на кухню. Там он и увидел Бруно. С тех пор, как Бруно вернулся, Агустину приходилось сопротивляться своему желанию сблизиться с ним, так, как прежде, когда они были близки, как братья. Его уход действительно причинил боль мужчине, потому что, несмотря на то, что он не был связан с ним кровными узами, он действительно чувствовал с ним связь. Увидев его сейчас, такого маленького и уставшего от жизни в стенах их дома в течение десяти лет, он захотел ещё больше защитить его. Агустин очень гордился своим шурином и тем, как далеко он зашёл, пытаясь защитить его дочь, даже если для этого ему пришлось спрятаться, чтобы тайно присматривать за семьёй. Но он должен был дать ему немного пространства, чтобы не подавлять его. Движущиеся плитки наконец перестали стучать, когда Агустин добрался до кухни, явно желая, чтобы он был там по какой-то причине. Он вошёл внутрь и сразу понял, зачем он был нужен. Там стоял Бруно, выглядевший ещё меньше, закутанный в большое одеяло, едва не плача, когда заметил его. Его лицо было бледным, с тёмными мешками под глазами, и он дрожал. — Бруно? — спросил Агустин осторожно, так как не хотел напугать собеседника. Тот издал лёгкий всхлип, услышав своё имя, и Агустин не смог сдержаться. Он оказался рядом с ним и притянул его в свои объятия. У Бруно перехватило дыхание, как будто он не мог поверить, что этот момент происходит, а затем он издал такой печальный звук, что сердце Агустина раскололось. Как долго его брат обходился без такого утешения? По меньшей мере, больше десяти лет. — Ш-ш-ш… всё в порядке. Я держу тебя, Брунито. Агустин больше не собирался сдерживаться. Очевидно, ему нужно было помочь несчастному, и он понял, что именно поэтому Касита хотела, чтобы он оказался здесь. Поняв, что Бруно совершенно не в себе и не хотел бы, чтобы его нашли в таком виде остальные члены семьи, он постучал по кафельному полу. — Касита? Ты можешь помочь нам быстро добраться до комнаты Бруно? — вежливо спросил он. Дом сделал несколько нажатий, которые, как он предположил, были «да», когда пол под ними начал двигаться. Агустин провёл ладонью по спутанным кудрям Бруно, держа другой ладонью его за руку. — Всё будет хорошо, брат. *** Бруно ничего не мог расслышать из-за грохота звуков, проносившихся в его голове. Он словно плыл в ледяной воде, когда понял, что кто-то увидел его в таком слабом и жалком состоянии. Он не мог сдержать болезненные стоны, когда его тело обмякло. Прежде чем он успел это осознать, его обняли сильные руки. Его дыхание участилось, так как он едва мог поверить, что этот момент вообще реален. Но это казалось таким реальным, что даже если бы это было не по-настоящему, этого бы хватило. Прошло так много времени с тех пор, как его так обнимали, что его тело почти болело от комфорта, обёрнутое в толстое одеяло. Он крепко зажмурил глаза, но это чувство безопасности не исчезло. — Ш-ш-ш… всё в порядке. Я держу тебя, Брунито. Бруно едва мог сдержать слёзы, когда мягкий голос прошептал ему эти слова. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то когда-либо говорил ему что-то подобное. И это прозвище напомнило ему о гораздо лучших временах прошлого. О временах, когда ему было достаточно своей семьи. Когда ему было достаточно своего дара. До того, как давление продолжало расти. До того, как его стало было недостаточно. Его самого стало недостаточно. Мысли, проносившиеся в его голове, заставляли его дрожать от страха. Он едва обратил внимание на голос, обращавшийся к Касите, и едва заметил, как задвигался пол под их ногами. Это был голос, который прорезался сквозь пушистое облако, в котором он плавал, когда чужая рука легла на его вьющиеся пряди. — Всё будет хорошо, брат. Бруно сжался, когда услышал эти слова. Он чувствовал влагу на лице, гадая, не из-за Пеппы ли пошёл этот дождь. Ему потребовалась минута, чтобы понять, что это его собственные слёзы орошают его лицо. Впервые за долгое время он действительно верил этим словам. *** Агустин был более чем рад, что они быстро добрались до комнаты Бруно, когда тот начал дрожать и плакать в его объятиях. Он осторожно обнял его, тихо шепча слова утешения и открывая дверь. Внутри он с облегчением увидел, что обстановка отличается от той, через что, по рассказу Мирабель, ей пришлось пройти, чтобы получить представление о Касите и о себе самой. Неподалёку он заметил спальный район и быстро повёл Бруно туда. Это был беспорядок из спутанных одеял и брошенных подушек, явный признак бессонных ночей, которые пережил его шурин. Агустин вздохнул, понимая, что, должно быть, именно поэтому Бруно выглядел таким не в себе последние несколько дней. Но он должен был знать, что у бедняги будут проблемы со сном после того, как он прожил в этих стенах последние десять лет. Он попытался уговорить Бруно отпустить его, чтобы он мог держать его как следует. — Отпусти мою рубашку, брат. Я не уйду. Я обещаю, — нежно прошептал он, когда чужие руки сжали его рубашку. Бруно покачал головой, слишком расстроенный, чтобы слушать его. Агустину было больно это делать, но он постарался сделать это быстро. Он оттолкнул руки Бруно ровно на столько, чтобы освободить его от одеял. Его шурин издал крик, от которого у Агустина защемило сердце. Он быстро притянул Бруно обратно в свои объятия, прижимая его к своему телу, в то время как тот держался изо всех сил. — Я здесь, и я не отпущу тебя, — успокаивал он. Через несколько минут он смог уложить их на множество подушек и одеял, натянутых на них. Вскоре они оба устроились в расслабленной позе, и Агустин запустил руки в волосы Бруно, в то время как голова последнего покоилась на его животе, а руки были обёрнуты вокруг его талии. — Теперь тебе лучше, Бруно? — мягко уточнил он, задаваясь вопросом, будет ли тот вообще в правильном настроении, чтобы ответить. Бруно поднял голову и посмотрел на него затуманенными глазами. Его голова была наклонена набок, как когда он был в замешательстве. — Агус? — тихо пробормотал он. — Т-ты действительно здесь? Т-ты н-настоящий? Агустину пришлось ослепительно улыбнуться, чтобы не разрыдаться. Он даже не думал, что это происходит на самом деле. Насколько одинок был его названый брат, чтобы дойти до такой степени недоверия? — Брунито, я настоящий. И я не собираюсь уходить. Ни сейчас, ни когда-либо. Я и тебе не позволю уйти. Я люблю тебя, брат, — сказал Агустин голосом, полным решимости. Глаза Бруно заблестели, когда он осознал его слова. Затем, как будто плотина наконец прорвалась, он начал плакать. Громкие, страшные вопли эхом разнеслись по комнате, когда он вцепился в Агустина, как будто тот мог оставить его в любой момент. Зять прижал его к своей груди, успокаивающе гладя по волосам и трясущимся рукам. Агустину было грустно, что его шурин так расстроен, но какая-то часть его радовалась. Человек, которого он всегда считал младшим братом, наконец-то вернулся домой. Он снова мог защищать его и, что более важно, любить его как брата, чего тот всегда заслуживал. *** Бруно старался держаться поближе к держащей его фигуре, но его оттаскивали по причинам, которых он не мог понять. Он услышал слова, предупреждающие его о том, что что никто не собирается уходить, и всё же его эмоции были слишком сильны. Поэтому он в панике издал громкий стон, когда почувствовал, что его отталкивают. Внезапно у него также отняли одеяло, которым было обёрнуто его тело. Ему было ужасно холодно и одиноко в те несколько секунд, прежде чем он быстро вернулся в эти сильные руки. Здесь было так тепло и безопасно, в сто раз лучше без этого громоздкого одеяла. Бруно вцепился в другого мужчину так, словно тот собирался превратиться в песок и рассыпаться, зёрнышко за зёрнышком. Казалось, что теперь всё обрело гораздо больше смысла. Ощущение ледяной хватки исчезло. Его тело горело так сильно, что было почти больно, когда они устроились на мягких подушках и мягких одеялах. Боль в голове наконец-то прошла, и он почувствовал себя более расслабленным, чем когда-либо за последние годы. Знакомое положение, в котором он не был десять лет, казалось ему обжигающим и в то же время чем-то вроде целебной мази. Длинные руки мягко пробежали по его вьющимся волосам, когда он положил голову на живот зятя, ни на секунду не отпуская его талию. — Теперь тебе лучше, Бруно? — эти слова нарушили нежную тишину момента. Он едва расслышал вопрос; потребовалось несколько минут, чтобы понять, что говорит Агустин. Бруно бросил на него растерянный взгляд, пытаясь понять, был ли тот вообще реальным. — Агус? — прозвище само собой сорвалось с его губ. — Т-ты здесь? Т-ты н-настоящий? — прошептал он, так как не мог поверить, во сне это происходит или наяву. Часть его была уверена, что он всё ещё прячется за стеной, наблюдая за ними издалека. Что он опять свернулся калачиком на своей одинокой койке, обнимая себя, и молча плакал. Его маленькие друзья-крысы прижимались к нему, но, несмотря на их количество, этого никогда не было достаточно. Неужели он действительно всё ещё совсем один? Если это так, то эта галлюцинация причинит ему ещё большую боль, когда он её потеряет. — Брунито, я настоящий. И я не собираюсь уходить. Ни сейчас, ни когда-либо. Я и тебе не позволю уйти. Я люблю тебя, брат, — эти слова пробились сквозь страхи, пронёсшиеся в его голове. Они глубоко поразили его, и внезапно водопад вырвался наружу, когда он наконец сломался в надёжных, любящих руках. Он почти ничего не чувствовал, рыдая в их хватке, в то время как эти руки просто пробегали вверх и вниз по его телу. Он крепко обнял зятя, не в силах удержаться от знакомого прикосновения после многих лет одиночества без каких-либо утешительных объятий. Бруно плакал и плакал, пока все его слёзы не высохли. Грудь его тяжело вздымалась, когда он переводил дыхание. Его глаза были влажными от слёз, из-за чего вообще было трудно что-либо разглядеть. Он пытался заставить себя отпустить зятя, чтобы стереть их, но просто не мог заставить себя отпустить. — Не волнуйся, я всё понял, — раздался голос Агустина, когда он вытер мокрое лицо носовым платком. Когда он закончил, Бруно просто снова рухнул на него. Он подскочил и положил голову на плечо друга. — Поспи немного, брат, — предложил Агустин, когда мягкие руки нежно погладили его по спине. Бруно крепко обнял его за шею. — Т-т-ты не с-с-собираешься б-б-бросить меня? Он не знал, что бы он сделал, если бы проснулся, а Агустина не оказалось рядом. Но он не удивился бы, учитывая, на какое время он оставил их, чтобы спрятаться в стенах. Он не стал бы винить никого за то, что кто-то бросил его после того, как он бегал от них в течение десяти лет, независимо от того, насколько он был тайно близок с ними. — Ш-ш-ш-ш… — мягко прошептал Агустин. — Всё в порядке, успокойся. Я никуда не собираюсь уходить. Спи, я буду здесь, когда ты проснёшься. Брунито, брат, я с тобой. Бруно даже не осознавал, что дрожит, пока эти слова не расслабили его настолько, что он остановился. Наконец он зевнул, когда его разум впервые за много лет прояснился, а тело наконец-то согрелось по сравнению с ледяным холодом, к которому он так привык. Его хватка ослабла, а глаза мирно закрылись. И на него снизошёл спокойный, прекрасный сон — после стольких лет, в безопасности и довольстве в любящих объятиях названого брата.