Он шутя меня коснулся

Отношение, берущие начало в психбольнице, по определению здравыми быть не могут. Особенно если состоящие в них встретились, когда один бывший пациент пришел убить своего лечащего врача и застал над его трупом другого. Честно, Поэт даже не обиделся и не разозлился. В голове и то, возникло скорее растерянное, чем злое "Как, уже?", но и оно пропало, стоило покрытому с ног до головы кровью Рубинштейна убивцу вскинуть огненную голову. Поэт старается даже мысленно не использовать брань и мат, чтобы не загрязнять язык и помыслы, но в тот миг, когда пересеклись их взгляды, и колкий, что пузырьки игристого, благоговейный восторг наполнил его, оформить свой трепет и желание, кроме как в низменную мысль о том, что он хочет опуститься на колени и отсосать этому рыжему ангелу смерти, заглатывая его член по самые яйца, втягивая шумно металлическую соль и мускус носом, оформить не смог. Впрочем, его визави, в вербальной форме выражения восторга не нуждался, всё прочитав по взгляду. Оторвавшись от выпотрошенный тушки своей жертвы, изящным жестом снова раскрыл свой нож, в одно движение прижал Поэта к стене. Наклонился, почти касаясь кончиком острого, с птичьей горбинкой, носа чужого, хмыкнул, заметив топор в чужой руке, втянул легчайший аромат парфюма и транквилизаторов от ярко-зеленой рубашки, жмуря глаза... И в следующую секунду Поэт уже сам прижимал его к стене, вгрызаясь в губы. Желание убить, уничтожить, никуда не делось, лишь под алхимией золотого, по-птичьи хищного взгляда, трансмутировала в концентрат вожделения. Из психушки они выбрались держась за руки, оставляя за собой только трупы и пламя. Птиц другой рукой поддерживал подмышкой голову Венеамина, не дав Поэту тащить её самому, чтобы не запачкать одежду. Зеленая рубашка слишком ему понравилась. Для Поэта ещё никто не делал ничего романтичнее.

***

Ни по одним из показателей, их отношения нельзя было назвать здоровыми, как и состояние психики у обоих, но... Именно поэтому они были гармоничны. Квартиру в Кушелева-Безбородко, предложил Птиц. Как Поэт предполагал, ключевым фактором служило наличие спа-салона прямо в доме. А так же куча легко внушаемого персонала и чудный дворик, где никто точно не станет искать трупы. Не то, чтобы их было много, но... Что Птиц, что Поэт, кроткостью нравов не отличались. А после лечения у Рубинштейна, наличием совести и этики - тоже. Зато желание жить, и жить хорошо, чуть ли не впервые в жизни, наплевав на условности, законы, мораль... Этим они были исполнены также сильно, как и страстью. По макушку. А с Птицем, с его жадностью, его хваткой, его умом, это легко. Даже слишком, походит на игру, но получив на их первую, в месяц, годовщину, томик стихов Серебряного века, в котором классиков так пока и не называют, понимает, что всё наяву. Первые дни после убийства Рубинштейна, Поэт просто проводит в домашней библиотеке. В выбранной ими квартире-особняке она чудесна, хоть и почти не тронута, словно шла в комплекте вместе с волшебным ремонтом. Птиц его не трогает, занимается остальным сам: прячет трупы бывших владельцев, прячет концы в воду, оформляет им новые документы, вычищая биографии. Поэта это одновременно и трогает, и нет. Единственный яркий всплеск эмоций в эти дни - огонёк в зеленых глазах, когда он смотрит, как сгорают его документы и личное дело в камине. Гори, гори прежняя жизнь! Гори, страдание! Птиц тоже заворожен пламенем, смотрит на него без отрыва, обнимая со спины, обжигая прикосновениями сильнее огня. Поэт поворачивает голову, трётся кончиком носа о чужую шею, выдыхая, и опускает ломкие плечи, расслабляясь. Впервые в жизни он чувствует себя дома.

***

Честно говоря, Поэт искренне считает, что Илью Птиц привел исключительно ему назло. Поиграется, а потом извернется, и они помирятся, пока очередной попавший под контроль прохожий будет копать яму под Косыгина. В доме, где почти два года живут два ёб...индивида с тонкой душевной организацией и нервной системой, так пару раз было. Хотя, это впервые, когда они поссорились так серьезно, что Поэт позволил кому-то зайти в спальню к Птицу дольше, чем на пять минут. Обычно он либо не позволял мужланам даже переступать порог их дома, либо в дверях брал контроль над обезумевшим от похоти быдлом, заставляя тех самим себе свернуть шеи. Но в этот раз обида оказалась сильнее. Поэт поверх книги смотрит на то, как Птиц чуть ли не курлычет, манит за собой бугая, настолько неотесанного, что тот даже кепки своей не снял. Зеленоглазый фыркает, пытаясь снова читаться в строфы. Но даже так, Поэт отмечает, что это брюнет с яркими, но не зелёными, а электрически-синими глазами. Это всегда они, его, Птица, любимый типаж. Поэт знает наверняка - он сам же такой. Птиц сам его убьёт. Точно-точно, когда поймет, что этот грубиян не оценит красоты его тела, что он будет его использовать, грубо, резко, быстро, удовлетворяя свой низменный инстинкт и совсем забыв про Птица. И тогда его прелестный Сирин его убьёт. Уничтожит в сей же миг. Поэт лишь надеется, что простыни в этот раз не пострадают. Египетский хлопок такого качества даже ему достать трудно, но... Мужлан выживает. А из-за приоткрытой двери раздаются такие звуки, что Поэту, право, скоро становится совсем неловко, и он спешно уходит к себе. Уже за закрытой дверью вспоминает, что забыл в гостиной томик стихов, но вернуться за ним .. увольте. У него краснеют уши только от одного воспоминания. Поэт облизывает губы, ведёт кончиками пальцев по шрамам на груди, но опомнившись, машет головой, крепче сводя бедра вместе. Вздор. Нелепица и чушь. Может быть, Птицу удалось отыскать неплохого любовника, но.. Это лишь означает, что его убьёт Поэт сам. А так...пару дней своему Птицу счастья на новую игрушку Поэт выделить готов. Но не больше.

***

"Пара дней" оборачивается неделей. Даже удивительно, как быстро Поэт привыкает к воплям из спальни Птица, давящему взгляду синих глаз на себе и темной глыбе мужлана, удивительно компактно заседающей по вечерам в кресле с томиком Достоевского. Отчасти, как Поэт подозревает, это вызвано тем, что он сам принимает это за галлюцинацию, а галлюцинации у него уже случались. Поэт просто моргает, осознавая это. Как и то, что сидит на кухне, поедая недурную болтунью, вкусную, явно домашнюю, не покупную - за пару лет жизни с Птицем, Поэт может отличить любую доставку города по одному запаху, а здесь... Птиц, полусонно воркуя, повисает на темной глыбе мужлана(наконец-то без кепки), но после завтрака мило и коротко целуя Поэта в губы. Мускулистая глыба получает ласковый укус в шею, рядом с четким, тёмно-синим зубным оттиском(у самого Поэта такой же на плече) и хлопок по почти античным в своем великолепии ягодицам. Поэт давится от возмущения кофе от столь плейбейских замашек, машинально берет протянутую тканевую салфетку, вытираясь, и замирает, поймав слишком понимающий электрическо-синий взгляд, почему-то напоминающий молнию. После завтрака мужчина выходит на крышу, покурить. Поэт морщится, бесшумно проследовав за ним, но отмечает, что это не сигареты - трубка в виде вороньего черепа, и табаком почти не пахнет, только травами и почему-то шоколадом. Сладковатый дым зеленеет, когда он использует свою силу, спрашивая: - Откуда ты знаешь его? Мужчина замирает на секунду, цепенеет, а после хмыкает, полбескивая зеленью в радужке. - Птиц убил мою жену. Беременную. Поэт моргает, отступая на шаг. Не такого ответа он ожидал, но... Мужчина смеётся, смех его - глухой и низкий, словно ласковое рычание. - Так я его и не поблагодарил. Эта сука мне столько крови испортила, да и щенок не от меня был, эта тварь со всеми моими сослуживцами перетрахалась, ещё и под заезжего москвича лечь успела, стерва. Я сам думал, как бы её грохнуть, а тут он подсобил. Шикарный подарок устроил... - Он жмурится от удовольствия, причмокивает, пуская изо рта колечко дыма. - А тут снова появился и сделал предложение, от которого отказаться было ну очень сложно... - Какое? Он смеётся снова, обводит взглядом с головы до пят, щурится, но молчит. Поэт готов снова силу применить, но за спиной слышится скрип двери на крышу. Птиц вскидывает рыжую бровь, оглядывая их, а после улыбается так довольно, что Поэт плечами ведёт. Внутри под этими взглядами, становится горячо, нутро ноет, сплетаясь в клубок, и от этого жара губы сохнут. Но Птиц щебечет, ласково ведёт по его плечам ладонями, уводя в дом, перед этим успевая кивнуть тому, кого Поэт до сих пор не знает, как называть. Мужчина вытряхивает искристый пепел на парапет и задумчиво смотрит на оставшееся после дуновения ветра пятно, похожее на перо.

***

- Так как ты решил его убить? Птиц вскидывает бровь на вопрос, но после улыбается широко, жмуря глаза. - Хм... Честно говоря, ещё не знаю, стоит ли. Он кажется полезным. Мусор выносит, за продуктами ходит, готовит... Что ни говори, а служебных собак хорошо дрессируют. Поэт еле заметно морщится, сжимая подлокотники. Прелестно, тот ещё и из органов. Поэт давно подозревал у Птица определённый фетиш на мужчин в форме, но подобного проявления он не ожидал. - Только не говори, что ты притащил к нам следователя, который занимается нашим розыском. Судя по тому, как Птиц довольно хихикает, поднимаясь из-за стола, и лезет к нему обниматься, Поэт не так далёк от истины. Но все сомнения и раздражения тают, стоит только проворным пальцам хакера запутаться в тёмных волосах, пробежаться по позвоночнику поверх тонко малахитовой рубашки сверху вниз. Иногда он думает о том, что должен убить его. Заставить перерезать горло одним из своих ножей, или облиться бензином и зажигательно станцевать на террасе с видом на Неву, пока обугленное тело не рухнет, потеряв последнее сходство с пылающим фениксом, обернувшись горсткой опалённой плоти и углей. А после вспоминает, сколько ножей Птиц держит под подушкой, парочку подсмотренных кошмаров, зеркала, что больше месяца у них не живут, и выдыхает, прикрывая глаза. Он почти грезит о том, как Птиц убивает его самого. Он уверен, что рыжий ангел обязательно сделает это с шиком, блеском и стилем, который даже ему не снился. Узкие губы на шее - как клеймо подтверждения его мыслей. Выдох обжигает кромку краснеющего уха, когда Птиц шепчет: - Душ? А потом мы обязательно займемся чем-нибудь приятным... Поэт тихонько угукает, кивая ему в плечо. Он знает множество слов, он знает множество строф, но чужие строчки бегут, растекаются черной лавой, рассыпаются пеплом от одного присутствия Птица рядом. Если во всех остальных людях заключена Искра, то Птиц весь - и есть она. И Поэту интересно, как в этот раз Птиц собирается сжечь его душу в удовольствии к чертям. Час спустя его ждёт вино, свечи и чтение вслух стихов французских классиков на языке оригинала. Птиц умеет дарить удовольствие, нежить, ласкать не только тело, но и ум, за что Поэт так им и восхищается, но... Почему-то, в этот раз ему хватает одного бокала, чтобы сомлеть. Пальцы сами тянут ворот рубашки, вино жжёт губы, поджигает кожу, плавит нутро... Поэт охает, крепче цепляясь пальцами в тело, что поднимает его на руки. Глаза словно заволокла собственная зелёная дымка, распадающаяся сразу на два цвета: хищно-цитриновый и электрически-синий.

***

Когда дурман немного проходит, Поэт чувствует сразу две пары рук на своем теле и кляп-кольцо во рту. - Ты уж не серчай, мой дорогой творец... - Мурлычет Птиц, ведя кромкой ногтей по внутренней части бедра, раскрывая его ещё шире. - Это лишь небольшая предосторожность, чтобы ты сам себе не помешал... наслаждаться... Поэт лишь тихонько поскуливающе выдыхает, чувствуя губы и язык на своем члене, тугой, влажный жар. - Шшш... Доверься, Илья - мастер во всем, чего касается... - Шепчет рыжий, прикусывая мочку и оттягивая сосок. Поэт вздрагивает, дёргается, тем самым проникая глубже, до глотки. Илья поднимает веки, смотри снизу, упрямо, туже губы сводит, втягивая щеки. У Поэта слюна течет из уголка губ, куда смеющийся Птиц целует его, садясь со спины, обнимая, заставляя выгнуться, чтобы смотреть, как Илья выпускает его член изо рта, мошонку вылизывает, в рот берёт целиком, греет несколько секунд, одновременно проводя большой ладонью по тонкому члену, сжимая и потирая под головкой. Ниже спускается, мажет промежность языком, щедро, влажно, чуть щекотно, перед тем, как положив руки на голени, пожимает колени к чужой груди, ввинтиться кончиком языка в анус, вылизывая изнутри, растягивая невозможно, невыносимо нежно для своей грубой натуры. Поэт воет, стонет, скулит, но не может, не может избежать этого. Он убьёт его. Их, их обоих, обязательно. Но пожалуйста, пожалуйста, дайте ему... Птиц не даёт. Целует, гладит, кусает, но цокает языком, каждый раз перемещая и сжимая у основания, когда Поэт оказывается слишком близко. Однако, когда вместе с языком Ильи внутрь проникают уже четыре его пальца, кивает, обнимает Поэта крепче, давая отмашку и совет: - Дыши, милый. Поэт дышит, как может, задыхается, потому что это очень, слишком приятно. Настолько, что парой секунд спустя, живот и грудь обжигает россыпь собственного семени. Птиц довольно рокочет горлом, перегибается, целуя замершего Илью, смещается в сторону, наклоняется, собирает мутно-жемчужные капли, целует и облизывает место, где они становится единым целым. Поэт слезы смаргивает, замечая узкий, робкий даже, румянец вдоль скул Ильи, и ему становится легче. Птиц, со своим страстью, пылом, любовью, подчас смущает и его. Приятно быть не единственной жертвой. Птиц кладет ладони на чужие бедра, подталкивает, и Илья стонет, входя полностью. Рыжий скалится бесом, кусает его в плечо, хихикает, отходя ему за спину, а потом... Поэт готов поклясться: он чувствует это. Действительно чувствует, также ярко, как член Ильи внутри себя, как то, как его крупная головка натягивает мышцы живота, он чувствует, как сам Птиц входит в него. Чувствует, а не только с восторгом наблюдает, как Илья падает на него, едва успев подставить локти по бокам, как скулит, как воет ему в шею, потирается, и член Поэта дергается, оставляя влажный след на его прессе. Илья лижет ключицу Поэта, мягко и щекотно, мелко дёргает бёдрами, и Птиц понимает, тянет его на себя, насаживает, одновременно заставляя выйти из Поэта. И ещё раз. И ещё, ещё... Он не помнит, когда исчез кляп, но целоваться с Ильёй оказалось слишком одурительно, чтобы думать о таких мелочах. Кажется, он стонет ему в губы, чувствуя, как кончает снова, а чужой член выходит, вымазывая теплой влагой анус и подрагивающие бедра. Птиц заботливо придерживает Косыгина, не давая ему упасть на Поэта, укладывает сбоку, а после выходит сам, в два движения с тихим, мелодичным выдохом, клеймит семенем их обоих, после чего с довольной и шкодливой улыбкой валится сверху, обнимает. Поэт ломко сводит брови, двигая челюстью. Хороший кляп, почти не ноет, только привкус немного странный. И расстянул его Илья добротно, даже не саднит, никаких неприятных ощущений, только... - Простыни точно нужно в чистку. И ателье. Если я их ногтями не распорол, то мы их точно протёрли... Птиц хихикает, Илья фыркает, пыхтит, но басит: - Завтра отнесу. Всё завтра, спите. Поэт кивает, опуская веки. Честно говоря, он до сих пор не знает, чем руководствовался Птиц, приводя Илью в их дом, жизнь и постель, но... Он не против, если тот задержаться подольше. Чуть-чуть.