Выжженная

      Она смотрела в зеркало, оттянув нижнее веко правого глаза, и видела лишь призрачную оболочку былого человека, что сейчас был абсолютным ничем. В голове эхом отдавались слова. Обрывки фраз. Возможно крики. Возможно это был кто-то дорогой ей. Глаза скользят ниже и она видит на животе и груди круглые шрамы. Они больше не болят, но внутри все ещё все выжжено.              Я надеюсь ты умрёшь, бесполезная.              Я надеюсь ты усвоила урок, блядь.              Я тебе не мать!              Надежды нет. Вкус железа во рту стал родным, а кашель больше не отдавался болью в груди. Она таяла на глазах. Просто неудачный эксперимент. Просто не вовремя появившийся ребенок. Она просто. Просто. И сколько бы не было попыток упросить других принять — камни летели в лицо, руки, ноги. Все сбивалось в кровь. Тыкалось пальцами. Прижигалось. Выжигалось сигаретами. Выставлялось на посмешище.              Сорок.              Столько шрамов она насчитала, бродя в сотый раз по истерзанному телу. И это лишь от сигарет. Смех заставляет закрыть уши, присесть, взвыть в истерике снова и привлечь внимание. Шаги позади торопливые, но неуклюжие. За ними стук трости. Она кричит, рыдает взахлеб, просит. И тело падает рядом, обнимая, извлекая лицо в теплые ладони.              Никогда не будет прежде.              Никогда не будет нежно.              Никогда не будет больно.              Солнце затмило. Затмило собой взор на корабли. Она тянет такого же, как и она, за рукав, хохоча. А он улыбается. Смеётся в ответ. Она уже не помнит что было вчера. Не помнит уже все, что было раньше, каждое утро радуясь ему, словно в первый раз. Каждый раз спрашивая и удивляясь. Смакуя свою имя по новому.              Но Виктор помнит.              Виктор помнит все.              Виктор помнит как Синджет собирал по кусочкам истерзанное тело, на котором и живого места не видалось. Тогда Виктор понимал, что мужчина не бездушен. Его сердце и руки дрожали, он боялся сделать что-то не так. Боялся. Синджет. Это смех. Самый настоящий. Но тогда юноша знал, что мужчина не готов был расставаться с невинной радостью и благодарной улыбкой.              Никого из них двоих.              Ей пришлось тяжко. Тяжко смотреть на себя, прикасаясь к швам. Она плакала днями напролет. Разбила все зеркала, разбила все стекла где видела отражения себя. Виктору было страшно, потому что она была такой же, как и он. Она умирала и Синджет, днями напролет сидя над ней, заменяя все дефекты, пытался отсрочить смерть. Но это все так глупо. Глупо его желание показать девочке мир лучше.              Только Виктор пообещал ему — Виктор выполнил свое обещание.              Только все безнадежно.              Десять собак. Сотни рубцов. Полу тысячи шрамов. Живого места нет и не было. А шрамы все приходили и приходили. Зеркала то летели в окно, посыпались на пол от удара, то были кинуты в стену. Внутри тоска сжигала, а ещё больше — любовь.              Видя Виктора таким, она не плакала. Он запретил. А внутри так и тянуло. Так и извивалась обида. Слезы катились. А ее лицо было беспристрастно. Она была холодна, как ночь. Кожа бледна, как луна. Имени не помнила, но оно и не нужно. Никто больше и никогда не зовёт по имени. Даже блядский Виктор, укрытый от ее взгляда за грубой сталью.              Даже прикосновения делают ей больно.              Она смотрела в зеркало, оттянув нижнее веко правого глаза, и видела лишь призрачную оболочку былого человека, что сейчас был абсолютным ничем. Позади нее кричали мужчины, женщины, дети. А она наслаждалась запахом выжженной плоти и земли. Она обманывала день. Купалась в облаках. Убегала ночью, как тень. Пела соловьиным голосом колыбели, от которых кровь в жилах стыла.              Голова кружилась винтом. Собаки рычали. Были готовы кинуться на нее по одному лишь слову. Вкус железа во рту стал давно позабытым, а кашель больше не отдавался болью в груди. Его больше не было. Она цвела и пахла, раскрываясь на глазах прекрасным бутоном. Просто его лучшее творение. Она больше не просто. Не просто. И больше не было попыток упросить других принять — камни летели в лицо, руки, ноги. Только больше не в ее. Все сбивалось в кровь. Тыкалось пальцами. Прижигалось. Выжигалось сигаретами. Выставлялось на посмешище.              Она тушила сигареты о глаза тех, кто смел смотреть на нее не так.              Виктор знал, что она — чудовище, которое больше ничего не забудет.