Мой милый волчонок

Голос профессора, четкий и методичный, резал тишину аудитории: — Вы должны понимать, что журналист должен уметь… — Студенты усердно склонились над конспектами. Все, кроме одного. Молодой человек почти распластался на парте, тихо поскуливая. Лоб его покрыла липкая испарина, пальцы мелко дрожали, а низ живота сжимала все усиливающаяся, тупая боль. Каждый звук – скрип пера, шелест страниц – бил по нервам. Каждый запах – пыль, чернила, чужие духи – казался удушающим. Единственным желанием было спрятаться в темноте, в тишине, подальше от этого сенсорного ада. — Студент Ким, с Вами все в порядке? — обеспокоенный голос профессора прозвучал прямо над ним, разрезая туман боли. Тэхен поднял тяжелую голову. Слова спутались на языке, превратившись в бессвязное бормотание. И в этот момент он почувствовал – прохладное прикосновение к пылающему лбу. — Профессор, у него жар, — донесся спокойный, но твердый голос Юнги, надежного друга, филина. Его зоркие глаза уже несколько минут с тревогой наблюдали за альфой. В голосе профессора мелькнула редкая для волка тревога. — Студент Мин, отведите своего друга в медпункт. После возвращайтесь на пару. И… поспешите. Юнги молниеносно собрал вещи, крепко обхватив Тэхена за локоть. Каждый шаг по лестнице казался альфе испытанием на прочность. Филин, поддерживая шатающегося друга, одной рукой набирал знакомый номер, его перья слегка топорщились от волнения. — Хен, привет! — Юнги едва удержал Тэхена, который решил проверить прочность своих костей о гранит ступеней. — Куда прешь, зараза серая?! Землю целовать собрался? — Юн? Что случилось? — из динамика донесся мгновенно насторожившийся голос. — С Тэхеном беда. Горит как печь, скулит, трясет мелкой дрожью, — Юнги усадил ослабевшего альфу на холодную скамью в коридоре. — Вел в медпункт, а его понесло. Сможешь? Через двадцать будешь? Ответом были гудки в трубке. Четкий, ясный сигнал: Уже еду. — Не надо… было звонить… — прохрипел волк, пытаясь отдышаться. — У него… работа… отвлекать нельзя… И вообще я не серая зараза, а черный волк! — добавил он с тенью обиды. — Сейчас будешь не черным, а дохлым волком, если до медпункта не доползем, — тяжело вздохнул филин, поднимая друга. — А зная твоего барсика, дохлым станет и глупый филин, который с тобой связался. Двигай лапами! С горем пополам они добрались до пункта. Беловолосый медбрат-полукровка (утка, судя по легкому оперению на висках), осмотрев Тэхена, выдал диагноз без прикрас: — Вашему другу смерть пока не грозит, — начал он, глядя на бледного альфу. — Но организм перенес адскую встряску. Сильнейший физический стресс, психологическое выгорание и… колоссальный гормональный сбой. Физику и психосоматику спишем на сессию, — он сделал паузу, ожидая реакции Тэхена. Альфа лишь глубже вжался в спинку кресла. — А вот с гормонами… сложнее. Проблемы с гоном были? Тэхен уставился в пол, прижав уши, как пойманный щенок. Стыд жгучей волной поднялся к щекам. — Милый мой, —медбрат мягко улыбнулся, но в глазах читалась профессиональная строгость. — Стесняться здесь нечего. Чем честнее вы расскажете, тем быстрее поймем, что с вами творится. — Я… заглушал гон, — выдохнул Тэхен, слова едва слышны. — ЧТО?! — Юнги издал резкий, совиный звук, перья на загривке встали дыбом – верный признак ярости. — Мой омега… — Тэхен говорил тихо, глядя куда-то мимо них. — Он главный дизайнер… Показ, последние штрихи… Целый год работы. А гон у нас… обычно вместе. Не хотел его тревожить… Начал глушить. Тренировки до седьмого пота, учеба, проекты… Все, чтобы мозг отключился. — Таблетки? Гормональные блокаторы? — спросил медбрат сурово, бровь приподнята. — Нет! — Тэхен замотал головой так энергично, что голова закружилась. — Ничего! Только… сила воли. — До чего же глупы бывают молодые альфы, — медбрат покачал головой, тяжело вздохнув. — Вы устроили своему телу марафон на выживание. Представьте, что вы бежали сутки без остановки по стадиону, а потом нырнули на предельную глубину. Заглушая гон, вы дали сигнал своему же организму: «Я опасен для своего омеги». Он, в отчаянии, даже мог временно притупить ваше обоняние, чтобы вы не учуяли родной запах партнера и не сорвались. Волк-защитник включился на полную, готовый разорвать любую угрозу омеге… даже если этой угрозой оказался он сам. Сейчас гон должен был отступить, но ваша внутренняя охрана все еще не верит, что опасность миновала. Волк внутри вас все еще рычит, считая себя угрозой для своего же омеги. — И… что делать? — Юнги нервно повел ушами. — Спровоцировать гон снова. И провести его с омегой. До конца. — Бета развел руками. — Только так. Омега должен своим присутствием, своим принятием доказать вашему инстинкту, что вы не опасны. Другого пути нет. — Я не могу, — Тэхен сказал твердо, хотя голос дрожал. — У Хосока показ. Скоро. Он год над этой коллекцией корпел. Я не могу сорвать ему такой день… — Послушайте… — начал медбрат, но его перебил низкий, хрипловатый голос, наполненный сдержанной яростью. В дверях, как грозовая туча, стоял Хен. — Выпишите ему справку. Об отсутствии по уважительной причине, — барс не сводил хмурого, испепеляющего взгляда с Тэхена. Никаких вопросов. Только приказ. — Хен… — альфа инстинктивно прижался к Юнги, ища защиты, но получил лишь решительный толчок в спину по направлению к барсу. — Я в деканат. Сообщу, что тебя не будет, — Хен взял протянутую справку, его взгляд скользнул к Юнги. — Доведешь его до машины? Я быстро. Барс вышел, оставив за собой шлейф терпкого, дикого аромата лесных ягод и снега. Запах ударил Тэхена как кулаком в живот. Он сдержал стон, но по спине пробежала судорога, а в горле запершило от сдерживаемого воя. Юнги, болтая какую-то бессвязную чепуху о последней лекции, поддерживая альфу, довел его до парковки. Увидев знакомый автомобиль и силуэт Хосока за рулем, филин буквально впихнул Тэхена на пассажирское сиденье и ретировался со скоростью, достойной его крылатых предков. В салоне царила прохлада, лилась нежная музыка, витал знакомый, успокаивающий ягодный аромат Хосока. Но гнетущая тишина между ними была гуще тумана. — Хен, послушай… — Тэхен не выдержал, его голос был хриплым от напряжения. — Я видел… Видел, как ты сгораешь за этой коллекцией. Показ… Ты мечтал, чтобы все было идеально. Любая помарка, любая кривая строчка – и ты взрывался. Мой гон… Он пришелся как раз на финал подготовки. Я не мог… Я не хотел тебя отвлекать… Голос альфы становился все тише, почти шепотом. Он боялся. Боялся гнева, разочарования, упреков в слабости. Ответом стал тихий, сдавленный всхлип. Хосок вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели. — С каких пор… твое здоровье стало для тебя «мелочью»? — голос омеги дрожал, сдавленный рыданием. — Как я мог… не почувствовать? Не заметить? Я же твой омега! — Хен, не плачь, пожалуйста! — Это было именно то, чего панически боялся Тэхен. Он поклялся, что его солнышко никогда не будет плакать, а теперь эти слезы – из-за него, из-за его глупой, самонадеянной жертвенности. — Солнышко мое, барсик мой снежный… Не надо, прошу! Ничего страшного не случилось! Я в порядке, правда! — Он схватил руку Хосока, прижимая ее к своей щеке, осыпая тыльную сторону ладони жаркими, прерывистыми поцелуями. Хосок резко дернул ручник, заглушил мотор. Расстегнул ремень. Повернулся. Его ладони, теплые и чуть дрожащие, мягко обхватили лицо альфы. И следующий момент их губы слились в долгом, глубоком, извиняющем и прощающем поцелуе. Когда они оторвались, Хосок оставил невесомое прикосновение губ на кончике носа Тэхена. — Милый, — прошептал омега, его голос обрел твердость, а глаза сияли сквозь влагу. — У меня нет ничего важнее тебя. Слышишь? Ни одна коллекция, ни один показ, ни одна работа в мире не стоят твоего здоровья. Не стоят нашего счастья. — Но ты… так долго готовился… — Тэхен поджал уши, его сопротивление таяло под лаской и искренностью омеги. — К черту работу, — Хосок почувствовал, как воздух в салоне мгновенно сгустился от резкого, пряного аромата имбиря – запаха возбуждения его альфы. — Самое важное сидит передо мной. И требует моего внимания. Здесь. И сейчас. — Его шепот был горячим, как угли, скользя по коже Тэхена, пока губы омеги вычерчивали влажные тропинки по его шее, цепляясь за острые ключицы. Рука Хосока скользнула вниз, наткнулась на твердый бугор под тканью джинсов. Он накрыл ладонью всю выпуклость, сжал. Член под ней дернулся, будно живой. — Такой нуждающийся… Чего же хочет мой милый, глупый, самоотверженный альфа? Тэхен смотрел на мягкие, чуть припухшие от поцелуя губы Хосока темным, лишенным радужки, взглядом хищника. Громко сглотнул. Горло пересохло. — Рот, — вырвалось хриплым шепотом. Хосок приподнял бровь, делая вид удивления, хотя его собственное дыхание участилось. — Разве так просят хорошие мальчики? Взгляд Тэхена помутнел еще сильнее. Инстинкт бил в виски горячей волной. — Господин… Я хочу, чтобы Вы отсосали мне. — Умничка, — одобрительно прошептал Хосок. — Но правило: не двигать бедрами. Не касаться меня. Нарушишь – игра закончена. Ловкими движениями он расстегнул ширинку, стянул джинсы и боксеры ниже бедер, высвобождая вздыбившуюся, пульсирующую плоть альфы. Без прелюдий, одним плавным, но неумолимым движением, он принял его целиком в свою горячую, влажную глубину. По салону разнесся сдавленный, хриплый стон Тэхена, больше похожий на рык. Хосок знал своего альфу как себя. Знал его яростную, нетерпеливую натуру. Знал, что тот ненавидит игры, обожая чувствовать, как его член натыкается на самое дно глотки, как мышцы горла судорожно сжимаются вокруг него. Знал, как Тэхену нравилось видеть слезы, вызванные этим вторжением, слышать хлюпающие, задыхающиеся звуки. И Хосок умел это дарить. Он работал головой быстро, ритмично, то погружаясь до основания, то поднимаясь, оставляя лишь головку на языке, который нежно водил по чувствительной уздечке, ласкал вену. Аромат имбиря, густой, пряный, наполнял салон, оседал на языке, въедался в легкие омеги, смешиваясь с его собственным ягодным запахом возбуждения. Тэхен буквально выл. Каждая клетка его тела рвалась вперед, впиться пальцами в белоснежные волосы, зафиксировать голову омеги и начать грубо, глубоко трахать этот сладкий рот, слушать захлебывающиеся всхлипы. Но он не мог. Он был хорошим мальчиком. Он сжимал сиденье так, что кожа трещала, его бедра мелко дрожали от невыносимого напряжения. Когда ловкий язык Хосока обвил основание члена, а пальцы нежно сжали и покатили яички, волна накатила с неистовой силой. Тэхен зарычал, его тело выгнулось, и он извергнулся глубоко в глотку омеги пульсирующими толчками. Хосок проглотил все, до последней капли, не отрываясь, лишь глубже приняв его, пока последние спазмы не стихли. — Как ты? — Хосок медленно поднялся, облизнул блестящие губы. Его взгляд изучал лицо партнера. Тэхен дышал, как загнанный зверь, грудь ходила ходуном. Зрачки были огромными, черными, радужка почти не видна. По его коже пробегали мурашки. Запах имбиря стал еще гуще, почти осязаемым. Предгон. Настоящий, яростный. Широкая, хищная улыбка расплылась по лицу Хосока. Он медленно провел рукой по груди альфы, кончиками пальцев задев соски. Тэхен вздрогнул, издав тихий стон. Омега почувствовал, как под его ладонью снова напряглась плоть. Взгляд Хосока метнулся к лобовому стеклу, оценивая расстояние до дома. — Я выйду сейчас. А ты останешься здесь, — он заглушил начинающийся протестующий рык Тэхена долгим, влажным поцелуем. — Ровно через семь минут заходишь в квартиру. В прихожей раздеваешься догола. Идешь прямиком в нашу спальню. Понял? Тэхен закивал с жадностью щенка. Его пальцы снова потянулись к Хосоку, но омега ловко увернулся. — И еще… — Хосок наклонился, его горячее дыхание обожгло ухо альфы, а шепот прозвучал как приговор и обещание одновременно. — Я хочу, чтобы ты кончил в меня. А потом… вылизал. Попробовал на вкус, как смешивается наше семя. Со смешком, полным вызова, он выскочил из машины, оставив Тэхена одного с бешено колотящимся сердцем, пульсирующим членом и томительным ожиданием. Семь минут растянулись в вечность. Родной запах омеги выветривался, заменяясь запахом пластика и кожи салона, что сводило альфу с ума. Член ныл, требовал тепла, влаги, его. Тэхен представлял, как будет трахать Хосока узлом, растягивая его до предела, как наполнит его так, чтобы животик округлился, а попка не могла удержать его сперму. Последняя мысль вызвала низкий рык – нет, ни капли не должно пропасть! Каждая должна остаться внутри, чтобы омега мог понести! Взгляд дико метнулся к часам на торпедо. Шесть минут. Еще одно вечное мгновение… Последняя секунда – и альфа рванул из машины, даже не закрыв дверь. Парковка была пустынной, слава богу. В лифте он уже срывал с себя футболку, ему было плевать на камеры. Он должен быть там. Ворвавшись в квартиру, он сбросил кроссовки и джинсы одним движением и помчался к спальне, откуда доносились тихие, сладострастные стоны. Картина, открывшаяся ему, заставила вырваться из груди дикий, похожий на вой стон. На широкой кровати, застеленной черным атласом, лежал его омега. Совершенно голый. Его ноги были широко раздвинуты, а пальцы одной руки погружены в розовое, блестящее от смазки колечко ануса. Другая рука водила по его промежности огромным, темно-фиолетовым фаллосом из литого латекса. Увидев Тэхена, Хосок томно улыбнулся и развел ноги еще шире, обнажая себя полностью, позволяя игрушке глубже войти в него. — На столе… — простонал он, когда резиновый наконечник вибратора ударил точно по простате, вызвав сладкую судорогу. — Ошейник… цепи… зажимы для сосков. Надень. Подойди к кровати. Не своди с меня глаз. Взгляд Тэхена скользнул по стоящему колом, капающему предэякулятом члену к столу. Он быстро нацепил холодный кожаный ошейник, пристегнул цепочки к соскам, щипцы сжали нежную плоть, посылая острые иглы боли-наслаждения в живот. Подойдя к кровати, он жадно наблюдал, как игрушка исчезает в горячем нутре омеги, как его дырочка растягивалась, пульсировала. — Ложись. На спину. — приказал Хосок, как только Тэхен выполнил предыдущие указания. Альфа послушно лег на атлас. Омега вытащил вибратор с мокрым хлюпающим звуком и ловко оседлал бедра Тэхена. Его рука обхватила твердый член альфы, направила его к своей мокрой, зияющей щели. — Теперь ты моя игрушка, — прошептал Хосок, медленно, с наслаждением опускаясь на него, принимая всю длину до основания. Оба застонали – омега от сладкой заполненности, альфа от невероятной тесноты и жара. — Ты не двигаешься. Не прикасаешься ко мне. Только стонешь. Понял? — Его пальцы впились в подбородок Тэхена, заставляя смотреть прямо в свои темные, полные власти глаза. — Д-да, господин… — выдохнул Тэхен. Он согласился бы на все, лишь бы оставаться внутри этого рая. — Можно… просьбу? — И что же хочет мой послушный волчонок? — Хосок медленно приподнялась и снова опустилась, заставляя член внутри себя дрожать. — Я… хочу трахнуть Вас узлом… — Тэхен застонал, когда Хосок нечаянно задел цепочку, идущую от соска. Острая боль смешалась с наслаждением. Хосок замер. Он знал: разрешить это – значит отдать контроль. Но в просьбе сквозила такая первобытная, животная потребность… И его собственное тело уже горело в ответ. — Хорошо. Но только… после того, как вылижешь. Как обещал. — И с этими словами он резко опустился на Тэхена до самого основания, заставляя их обоих вскрикнуть. Хосок обожал позу наездницы. Даже когда мышцы бедер начинали ныть. Ему нравилось видеть Тэхена под собой – как напрягаются его кубики пресса, как играют мышцы рук, как капли пота скатываются по золотистой коже. Сейчас альфа старался изо всех сил быть "статуей", но его бедра мелко, предательски дрожали от невыносимого желания впиться в мягкую плоть омеги, начать дико, глубоко двигаться. Хосок наращивал темп, его стоны становились громче. Когда они оба были на грани, он вдруг резко остановился, замер, вызывая у Тэхена стон глубочайшего разочарования и мольбы. Затем Хосок медленно поднялся, освобождая член альфы, и встал на четвереньки, подставив альфе свою идеальную, смазанную, зовущую попку. Он оглянулся через плечо, его глаза горели. — Кончи в меня, альфа, — приказал он, игриво повиляв бедрами. — Потом вылижешь. Дочиста. А на десерт… трахнешь меня узлом. Тэхену не надо было повторять дважды. Он вскочил, его руки впились в узкие бедра Хосока, и он одним мощным толчком вошел в него снова, до самого основания. И начал двигаться. Быстро. Глубоко. Безжалостно. Звуки наполнили спальню: гулкие шлепки плоти о плоть, хлюпающие звуки смазки, прерывистые стоны и хриплые крики омеги, каждый раз, когда головка члена била точно по простате. Тэхен нащупал рукой твердый, влажный член Хосока и начал яростно надрачивать его в такт своим толчкам. Его движения становились резче, хаотичнее. Волна накатывала, сметая все. Услышав хриплый, гортанный стон Хосока и почувствовав горячую влагу на своей руке, Тэхен погрузился в него последним, мощным толчком и взорвался внутри омеги пульсирующим фонтаном семени. Он замер на мгновение, ощущая, как его сперма заполняет горячее нутро. Едва выскользнув из растянутого, покрасневшего отверстия, Тэхен тут же припал к нему губами. Звучный, мокрый поцелуй прямо на чувствительный, опухший ободок ануса заставил Хосока взвизгнуть и зарыдать от переизбытка ощущений. Отстранившись, Тэхен увидел, как его белая сперма начинает вытекать из розовой щели, стекая по промежности к поджатым яичкам омеги. Он не сдержал низкого рыка. Кончиком языка он слизал эту теплую, липкую дорожку, наслаждаясь смесью вкусов – своей горечи и сладости смазки Хосока. Затем его язык снова погрузился в растянутое колечко, вылизывая, проникая внутрь, вытаскивая наружу еще больше их смеси, заставляя Хосока безумно стонать и насаживаться на этот ловкий, требовательный орган. Аромат имбиря и лесных ягод сплетался в пьянящий коктейль. Когда Тэхен наконец поднял голову, Хосок лежал на спине, его грудь вздымалась, глаза были затуманены вторым, судорожным оргазмом. — Господин… можно? — Тэхен скулил, прижимаясь возбужденным, снова твердым членом к бедру омеги. Хосок лишь кивнул, устало, но счастливо, широко разведя ноги. Тэхен вошел в него медленно, нежно, чувствуя, как его собственное семя смазывает путь. Но нежность быстро сменилась яростным, неудержимым порывом. Он начал трахать его снова, быстро, глубоко, чувствуя, как основание члена начинает набухать, формируя узел. Хосок почувствовал это – как знакомое давление, как растяжение, становящееся почти болезненным. Узел налился, став огромным, непроходимым клином. Тэхен рычал от тесноты, от невероятных ощущений – как горячие, влажные стенки сжимали его, обволакивали, пытались вытолкнуть и удержать одновременно. Он проталкивал узел глубже, глубже… И в момент, когда толстый корень с силой уперся в простату Хосока, омега взвизгнул от шока и наслаждения, ощущая, как внутри него с новой силой бьет горячая струя семени альфы. Тэхен сделал несколько осторожных движений, пытаясь приноровиться к этой тесной сцепке. И вдруг – острая, режущая боль пронзила его пах. Он замер в ужасе, глядя на лицо Хосока, искаженное гримасой боли. — Солнце?! — паника сжала горло Тэхена. Он боялся пошевелиться. — Что?! Я тебе сделал больно? — Связка… — прошептал Хосок, его лицо постепенно расслаблялось, боль сменялась странным, глубоким удовлетворением. Он нежно погладил Тэхена по щеке. — Теперь… полежим так. Полчасика… может, час… Альфа кивнул, ошеломленно глядя на то, как его член, утолщенный узлом, исчезает в теле омеги. Смысл слов Хосока дошел не сразу. А когда дошел… — Что?! Но я… я же был без презерватива! И ты… ты же не пил таблетки! — В глазах Тэхена мелькнул настоящий ужас. Он помнил их договоренность: никаких детей, пока он не закончит учебу и не встанет на ноги. Хосок смотрел на него, и в его взгляде не было ни страха, ни сожаления. Только нежность. И какая-то глубокая решимость. — Не факт, что получится… Вне течки шансы невелики, — его голос был тихим, но твердым. — Но если… если получится… Я не против. Ты как раз закончишь учебу, устроишься на работу… И мы с малышом… будем встречать тебя каждый вечер. Слова омеги, картина, которую они рисовали, растаяли лед страха в груди Тэхена. Широкая, беззаботная улыбка озарила его лицо. Он крепко, нежно обнял Хосока, осыпая его лицо, веки, уголки губ бесчисленными поцелуями. — Мой барсик… Мое солнышко… — бормотал он, чувствуя, как усталость и удовлетворение накрывают его волной. Глаза слипались. Погружаясь в сон, прижавшись к своему омеге, Тэхен подумал сквозь сладкую дремоту: Может, и к лучшему, что я заглушил тот гон… Иначе он бы еще сто лет не согласился… Мысль была эгоистичной, но в ней светилась капелька надежды на то неожиданное счастье, о котором только что говорил Хосок. Разве мог он подумать, что его глупость обернется таким… подарком?