Золотинки

Стук вилок о дно и края тарелок не равномерен, он расползался по помещению с чистыми стенами, будто тонкая дымка тумана за окном. На столах даже нет признаков скатерти, только салфетки, разбросанные даже вокруг. Коровка постарался. Сделал это он конечно не специально, потянувшись за чаем, опрокинул небольшую салфетницу, а никто и исправлять не стал, только каждый сложил около себя небольшую стопочку, так, как ему было угодно. Халцедон же даже убирать не стал. Резная бумага в его чашке с чаем плавала, размякая, и медленно оседала на дно. -Какая гадость, - Ферзь отвернулся, кривя лицо в отвращении, - Как можно есть бумагу?! Она же совершенно отвратительна! -М?- Камень, плотно держа стакан в руке, еще немного отпил, - Чем отвратительна? Может только тебе? -Плюнь! Плюнь это немедленно! - он прочувствовал те катышки, в которые закручивалась бумага у себя на языке, от отвращения дернувшись. - И этот туда же! Коровка выпустил из рук найденный в кармане цветастый фантик, и с интересом уставился на глупых дядь, лишь один из коих додумался, до того насколько питательны могут быть несъедобные на их взгляд вещи. Он поправил рожки. Те торчали, ободок совсем не держал непослушную челку. -Пит говорил, что только волосы жевать нельзя, про фантики, салфетки…ну, еще…тетрадки, он молчал. -Твой Пит чурка бесчувственная, он всегда молчит и по-идиотски пытается казаться умным! -Да, молчит, но он не бесчувственный! Сам ты чурка! Он вскочил, негодуя, мотнул головой. Чурка как искры боли в ногах, всплыла у него в голове. Ею делали больно, колотили до потери пульса. Пит больно не делал. Кисточка хвоста очертила на скамье подобие восьмерки. Коровка фыркнул, но сел. -Теленочек! Ааам! - протянула кудрявая голова. На месте его давно проглоченной порции появилась котлета. Трубочист с таким усердием делил ее на куски, что казалось, и не замечал, как раздувал щеки пятнистый. В широко открытый рот, один за другим, закидывались кусочки. Ферзь негодовал, потирая больное колено. Фарш распадался на волокно, оставаясь легким привкусом курицы и черных точек перца на зубах. -Дядя Трубочист, - Коровка проглотил кусок, не жуя, тот миновал горку и с бульком плюхнулся в вечно голодный животик.- Ты знаешь, из чего их делают? - Конечно. Из лука и фарша.- Обыденная реакция. Трубочист сощурил глаза, готовясь к каскаду вопросов. -Фарш? Что такое фарш? Лис напрягся. Его плечи дрогнули, а он сам почти так же вопросительно взглянул на колясочника. -Фарш это прокрученное сквозь мясорубку мясо. В ней лопасти с ножами, которые режут его. - Сухим тоном откликнулся вместо «дяди», Халцедон - Я надеюсь, ты знаешь, что мясо делают из трупов животных. Снимают с них мышцы, режут, и получается животный белок. Мясо то есть. -Тьфу, - отплюнулся Ферзь. -Зачем ты плюешься в свою же тарелку? - Он лениво опустил подбородок на стол и расслабился, уползая непутевым удавом в подстолье. - Я же просто сказал правду. Следом за ним опустился альбинос. Металлические ножки стола, с черными ограничителями на концах, упирались в потрескавшуюся плитку. Белые ресницы скрыли окружение от голубых глазок. Прежние споры остались где-то там на поверхности. Нервный стук. Ноги Ферзя подергивались от негодования. Космос словно опустился в пучину вод. Его движения колебали незримые стенки Столовского болотца. Лис держит их скрещёнными и чуть ли не кладет на чужие стулья, сдерживает его только взрывной характер и без того напряженных соседей. Синие, невнятного оттенка шнурки перекручены, еле держа кеды на стопах. У Трубочиста ноги на подножке, в коже, но такой цветной, что и не найдешь похожих таких же забавных аллюзий на фазаньи лодочки. У Цыгана ноги трясутся, ноги не обуты, даже без носок, шевелят короткими пальцами. У Коровки зимние ботинки. У Зяблика удобные кроссы, а дальше, если расширить взгляд, траур в черных плащах и множество неформалов, натыкавших даже в тканевые мокасины булавок с яркими головками. Стол ирокезов беснуется. Космос мог бы вечно смотреть на них, неумело скрывающих грусть за маской безудержного и, казалось бы, безумного веселья Крыс. Они, яркими отблесками затертых сиди дисков, бегали по своим территориям, разбиваясь слезливыми записями о стены Дома. Мог бы разбиться так же о них тот плюшевый заяц? Он увидел его ухо раньше всех остальных частей плюшевого тельца. Несчастная игрушка. Зайка был сшит не то из махрового полотенца, не то из детского одеяла и настолько застиран, что вся шёрстка стояла жёсткими пучками. Короткие задние лапки и глазки-пуговки. Такие же пуговки, какие были на концертном костюме Волхва. Старший надевал его редко. Впервые, Космос, а тогда еще робкий Каспер, гонимый кучкой Хламовных за белую кожу и обворожительный чарующий взгляд, увидел его таким на концерте. Полулицый пришивал их, темно-синие с каплями золотистого лака Клеопатры, пуговицы. Не могло же быть так, что кто-то дол выпуска их сорвал и проштопал к игрушке. Лис бы заметил, уж точно заметил. Поползновения к краю стола. Космос уперся ладонями в пол и пополз, спортивно обходя препятствия вокруг. Разносчицы кружили над фазанами. Любимцы не способные помочь самим себе. Кто-то встал и метнулся помочь, это пес, меж ног которого было так сложно остаться не задетым. Пит его перешагнул, Космос весь изогнулся, но не почувствовал даже ветерка. Зайка манил и очаровывал своим присутствием. Нужно спасти, пока не затоптали. Чай в чашке с подстаканником. Как в поезде, ведь жизнь и есть он, длинный поезд без единого намека на то, что в любой момент, пробегая поверх вагонного покрытия, ты можешь оказаться под колесами несущейся махины. Мираж рассыпался в крысином негодовании. Зайка сбежал. Люминофор взвизгнул и вскочил, размахивая худощавыми руками. Словно пружинка, сначала на собственный, хорошо прогретый трущейся штаниной стул, а потом на шаткий треногий стол. Тарелки и их содержимое градом полетело в стороны. Ахи и охи, вздохи и вскрики. Космос закрыл лицо руками. Зайчик его позвал, но обманул. Что же пришелец сделал не так? -Космос не спи! Куда же тебя несет! - Вожак его подхватил. Подхватил и даже в комнате, читая краткое объяснение такого опрометчивого поведения не поверил. Под потолком, в лучах еле пробивающихся сквозь плотные шторы, витали пушистые пылинки. Они подскакивали в воздухе от каждого чиха. Почти так же как уголки губ Лиса, тихо смеющегося в рукав. Халцедон дышал на подоконник. Именно он смешил Лиса каждым своим чихом, в новом оттенке звука. То выше, то, не очень изредка дотягивая до петушьей тональности, уходящей в «тьха-тьху», вместо «кукареку». -Пожалуйста, держи пошире. - Голос у Трубочиста самый обычный, сливающийся с бурчанием Зяблика с ее вырезками в дальнем углу. За окном вот-вот кончится зима. Она приелась скучным видом и унылыми радостями, но есть те, кто все-еще ждет свой свитер. Запястья стягивает пряжа. Летуны привезли новый заказ и теперь по всей комнате разбросаны с полдюжины клубочков. Ниточки фиолетовые. Все в трущих нежную кожу до болезненной красноты катышках. Трубочист утверждал, что это ирисовый, но только вот ирисы такими не бывают. Эти изящные цветы чаще золотистые, как блондинистые волосы Ферзя. Шахматный Король встряхивает остатками стриженых патл каждый раз, когда напряжен. По лбу стекает капелька пота. Он и ее задевает рукой, разбрызгивая влагу по голове. Активный спорт не для него, но он усердно ловит, цедя сквозь зубы: -Черт бы побрал этих кротов! Флигель под кроватью бьет хвостом о пол. Пушистая шкурка ничуть не похожа на кротовью, но трусости в ней скооперировалось, казалось бы больше. Кошка точно знает, что сжимает в зубах струны гитары. Разозлив животное, Ферзь совершенно не подозревал, чем его пинок под бок мог обернуться, а теперь, под пристальным взглядом желтых глаз, дума, как бы не переломать твари ее зубки. --Верни сволочь! - он протянул руку за грифом. -Муарр!- прозвучало в ответ. Космос подавился воздухом. Кожу разорвала четверка острых когтей. На ее поверхность выступили алые капли. Ферзь отпрянул, хватаясь за разодранную в мясо кисть. -Ну, что получил на орехи, или еще попытаешь удачу? - уколол язычком Орел. -Тебя спросить забыл! Он огрызнулся и вскочил, под рокочущий кошачий рык. Флигель выгнула спину. Когти прочертили полосы, цепляясь за борозды в паркете. Пузатая гитара громыхнула об пол, и издала округлым отверстием в центре тельца стон. Скрипнули струны, и кошка тараном бросилась на жителей. Последняя нить соскользнула с запястья. Космос обернулся и почувствовал перевес. Голова влетела в пол, а из глаз брызнули звезды. Будь тут зайка, он бы ни за что не позволил ему так болезненно упасть. Тихий стук дверей. Одной за другой. Зяблик более не могла выносить этого шума, и, поднявшись с места, на прощание кивнула альбиносу. Она лишь поднесла руку к лицу, но и так все стало понятно - птичка намекнула на то, что скоро они еще увидятся. Все дороги ведут в Рим. Все голодные идут в столовую. Все вопросы рождаются в головах у страждущих. А кофе, пусть и не лучший, но в промышленных масштабах, разливают в Кофейнике. Турка с обожжёнными боками закипела в третий раз за последнюю четверть часа. Зяблик получила свою чашу. Одну из немногих больших. Отблеск фонарика пробежал по ее зеленому боку и задел исцарапанную картинку-шишечку. --Сосновая или елл-ловая? -А какая разница? - ответила вопросительным взглядом она и вдохнула аромат. Бармен покачал головой и, бурча что-то про нераскрытый потенциал Зябличьего сознания, устремился мешать очередную порцию варева, да встряхивать баночки. Шишка была еловой, широко раскрывшей лопасти. Под потолком бумажный фонарик. Складочка складочкой он стремился вверх, рассеивая нежный свет по телам. Со стола картежников полетели черно-красные картонки. Дурак, перекинувший свою шапку позора, обколол пальцы в проигрыше. В черной гуще приправленной пеной и проточной водой мелькнули заячьи уши. Могло ли пришельцу не показаться? Над светлой головой зайца не оказалось, но опустив голову Зяблик обнаружила того ровно напротив. Доверчивые глазки с золотинкой. Комковатая шерстка. Он пышил жаром, растворяя звуки до холодного скрипа, как пенопластом по стеклу. «Я не достаточно хорош?» - кричал одинокий взгляд. -Нет, скорее слишком. «Мне вернуться позже?» Вот такой он, ранний маразм, подхваченный из россказней об утреннем переполохе, и кошачьих завываний. Скол на кружке коснулся полупрозрачных губ. Под зеленой эмалью щетинилось что-то между пробкой пемзой. Она украдкой смяла его горячие лапки. Теперь понятно почему он так понравился Космосу. Космос сбежал вниз. По покатым ступеням гулко отстукивали пятки. Лестница широкая, но такая же грязная, как и очень многие вещи вокруг. Сколько бы её не мыли, она у окрашенных в рыжий углов оставалась липкой и чёрной, с лёгким налётом пушистой пыли. Силуэт справа, он врезался в человека плечом, пролетел немного вниз и растерял почти все, что держал в руках. Лог было уже рассвирепел, но вовремя заметил белые локоны вожатского счастья. Больше его не интересовало уже ничего, а он, как и ручка, выскочившая из кармана, не интересовал Пришельца. На улице еле светит солнце. Как желток в пушистой пленке, посреди белого тяжёлого неба, перечеркнутого множеством заледенелых веток. Колючих лап, с тонкой корочкой снега. А под ногами каша. Месиво из размокшей земли, мелких камешков и остатков прошлогодней травы. От неё пахнет гниением. Если вдохнуть поглубже, сладкий душок, на ближайшие часы остается на стеночках лёгких. Эту сырость и слякоть, пропитавшую все внутри, и снаружи, вместе с водой запачкав белые носки на стопах, мог перекрыть только Зайчик. Он пах опилками, древесной стружкой, корой. Сухой и хрустящей, только прижмешь к телу. Камень больно ударился о пятку. Пришелец зашипел и отпрянув от места, встряхнул конечностью. Не в ту сторону, дорога сама остановила его, заставив повернуть голову. Старый дуб, вьющийся стволом в танце, нежно манил в свою сторону. Мудрец на фоне серого неба и белых камешков жилых домов, расчерченных сеткой. У самого его подножья, волнами развивалось то самое. Ветвь ласково коснулась щеки альбиноса, провела по ней, ведомая ветром. -У! - воскликнул немой и потянулся к первым розочкам почек. Зайка у самой груди опустил прилипшие под статическим электричеством ушки. Плюшевая игрушка закончила свою миссию. Передала суть послания. Прозрачные тёплые руки. Старший никогда не мерз. Он не носил перчаток, и, даже рассыпавшись пылью времени, оглаживал ими щеки нежней чем одежды из чистых шелков. «Зима была хмурой, даже у нас» «Спасибо, что позвал весну, Волхв» - Как же хорошо, что непростительные мысли никто не слышал.