Уйди, прежде чем полюбишь меня -NedJer (Серия песен-рассказ 2)

Утренний свет мягко пробивался сквозь занавески, окрашивая маленькую квартиру в оттенки бледного золота. Он наблюдал, как она двигалась по комнате, складывая одежду в потрепанный чемодан, ее руки были ловкими и уверенными, ее волосы были заплетены в небрежную косу. На ней была его старая университетская толстовка, рукава были затянуты ниже запястий, и свободные льняные брюки, которые касались пола при каждом шаге. Их кот Бадем кружил вокруг ее лодыжек, подозрительно мяукая при виде чемоданов. Тихий звон чашек и далекий гул городского утра наполнили маленькую квартиру, когда она застегивала последний чемодан. Свет лился через кухонные окна, окутывая ее золотистой дымкой, пока она ходила, проверяя и перепроверяя проездные документы на стойке. «Ты звонила Айше Тейзе?» — спросила она, не поднимая глаз, ее голос был спокойным, но с той знакомой легкой ноткой, которая всегда заставляла его улыбаться, не желая этого. «Мы оставим его с ней внизу», — сказала она через плечо, ее голос был легким, непринужденным — таким непринужденным, что иногда он все еще удивлялся. «Она сказала, что ей все равно». «Да», — ответил он, бросая куртку на стул. «Она сказала позвонить в колокольчик и принести его вещи. Она позаботится о Бадеме, пока мы не вернемся». Бадем — их кот — лениво развалился на подоконнике, совершенно не обращая внимания на суматоху приготовлений вокруг него. «Убедись, что она не слишком его кормит», — просматривая их паспорта. «В прошлый раз, когда мы вернулись, он был похож на маленький пушистый воздушный шарик». Он усмехнулся себе под нос, наклонился, чтобы подхватить Бадема на руки, поцеловал мягкую макушку кота и наблюдал за ней. Боже, как ему нравилось наблюдать за ней — даже сейчас, год спустя. Особенно сейчас. То, как она хмурила брови, когда была сосредоточена. То, как она все еще бормотала себе под нос какие-то мелочи на турецком, когда думала, что он не слушает. То, как утреннее солнце целовало ее макушку, делая ее похожей на пряди шелка и огня. Они собирались в Стамбул. Вместе. Навестить семью. Жить вместе. Создавать что-то настоящее. Его сердце сжалось. Какая-то часть его все еще не верила, что эта жизнь реальна — что она здесь, с ним, складывает их одежду, планирует совместную поездку домой. Прошел целый год с того утра, но воспоминания все еще были болезненными и яркими в его груди. Если бы кто-нибудь сказал ему год назад, что это будет их жизнь — он бы не поверил. Не после того, как она захлопнула дверь перед его лицом тем утром. Не после всего, что сломалось между ними. Он прислонился к кухонной стойке, скрестив руки, тяжесть прошлого мягко опустилась на его сердце. Боже, он помнил это слишком ясно. То утро, когда он чуть не потерял ее навсегда. Прошел год с того утра — утра, когда все между ними разбилось вдребезги. Он на мгновение закрыл глаза, позволяя тяжести всего этого окатить его. После того побега — этого глупого, неуклюжего, отчаянного побега — он пришел к ее двери на следующий день с колотящимся сердцем, извинения готовы были сорваться с его губ. Он едва успел закончить стучать, как она открыла, ее лицо было бледным, глаза красными. «Мне жаль», — сказал он, голос сорвался прежде, чем он успел остановиться. Она даже не дала ему договорить. Она посмотрела на него — действительно посмотрела на него — и, не сказав ни слова, захлопнула дверь у него перед лицом. Этот звук эхом отдавался в его голове несколько дней. Он все еще помнил, как она выглядела, когда захлопнула дверь перед его лицом: никаких криков, никакой театральности, просто тихий, решительный конец тому, что оставалось между ними в тот момент. Ее глаза, обычно теплые и полные тысячи невысказанных мечтаний, были холодными. Не злыми — холодными. Как будто она полностью отгородилась от него, как будто он стал чужим. И он заслужил это. Боже, он заслужил каждую секунду этого. Первые несколько часов после того, как это произошло, он провел, меряя шагами коридор возле ее квартиры, надеясь, что она выйдет, надеясь, что она хоть немного приоткроет дверь. Она так и не сделала этого. Ни в тот день. Ни на следующий. Ни в следующий месяц. Но Он не перестал пытаться. Это началось в то утро, когда она закрыла дверь. Никаких слов. Никаких драматических ссор. Просто чистый, беспощадный щелчок защелки, и он остался стоять там с сердцем, истекающим кровью в пустой коридор. Недели — нет, месяцы — он писал ей. Мне жаль. Пожалуйста, поговори со мной. Пожалуйста, позволь мне это исправить. Он перепробовал все, чтобы вернуть ее. Первый месяц он ночевал у ее двери, с цветами в руках, с сердцем в горле. Он оставлял записки, просунутые под дверь — некоторые серьезные, некоторые глупые, некоторые просто жалкие — все, чтобы заставить ее снова улыбнуться, хотя бы на секунду. Ничего. На второй месяц он обострился: Появлялся в местах, которые она любила — на турецком рынке, о котором она ему рассказывала, в маленькой художественной галерее, спрятанной между двумя старыми зданиями в центре города, в чайном домике с бархатными диванами, куда она ходила, чтобы свернуться калачиком и выпить мятного чая. Он сидел там, ждал, надеялся. Иногда она появлялась, иногда нет. Когда она это делала, она игнорировала его, как будто его не существовало. Не жестоко. Не драматично. Просто... как будто он был призраком. Он писал ей каждую ночь. Иногда просто «Спокойной ночи». Иногда изливал душу абзацами, которые она даже не была уверена, что читала. Он появлялся там, где, как он знал, она будет, на маленьких вечеринках турецкой общины. Не для того, чтобы давить на нее. Просто чтобы напомнить ей, что он все еще там, все еще ждет. Он ходил в места, которые она любила — художественный музей, маленькое прибрежное кафе, о котором она раньше так мечтала, — просто надеясь, что она увидит его, что она вспомнит хорошее. Однажды он послал ей цветы. Простой букет маргариток, потому что она когда-то сказала ему, что маргаритки — «честные» цветы. Они вернулись к нему на порог на следующий день. Нетронутыми. Каждый отказ был ударом под ребра, но он принимал их. Потому что он знал, что заслужил их. Потому что он знал, что она заслуживает лучшего, чем отказаться от нее. Его дни стали механическими. Работа, звонок, сообщение, ожидание. Работа, звонок, сообщение, ожидание. Иногда он ждал снаружи ее дома, просто сидя в своей машине, наблюдая, как загораются и гаснут окна, представляя, чем она может заниматься. Однажды он даже поговорил с ее соседкой — пожилой женщиной, которая любила посплетничать, — просто чтобы почувствовать, что он каким-то образом все еще близок ей. Он оставил записки. Письма. Подарки, которые, как он знал, она полюбит, но никогда не примет. Он посещал каждую вечеринку, на которую, как он думал, она могла бы пробраться, каждое глупое маленькое мероприятие, которое он обычно ненавидел бы — просто потому, что, может быть, может быть, она увидит, что он все еще здесь, все еще борется за нее. Он пожимал руки, улыбался до боли в щеках, заставлял себя быть обаятельным, хотя все, что ему хотелось, — это кричать. Он так сильно скучал по ней, что это грызло его. Все — город, песни, которые они играли, когда были моложе, еда, которую она готовила для него тем вечером, глупые внутренние шутки — все это стало миной, которую он не мог обойти. И она молчала. Неприкасаемый. Запертый за стенами, которые он сам помог построить своими ошибками. Ночи были хуже. Он прокручивал их старые разговоры, перечитывая мелкие шутки, случайные фотографии, долгие разговоры обо всем и ни о чем. Он слушал ее старые голосовые сообщения, просто чтобы услышать смех, который она пыталась скрыть, когда ей казалось, что что-то слишком смешно, чтобы быть серьезным. Он молился больше, чем когда-либо прежде. Шептал неуклюжие молитвы в темноту, прося еще один шанс. Еще один шанс. Но она не сдвинулась с места. Она провела черту и осталась за ней, запертая от него. Он ненавидел себя за то, как все обернулось. Ненавидел, насколько он был слеп. Ненавидел, что ей пришлось страдать из-за того, что он не знал, как защитить ее сердце так, как она того заслуживала. Он не просто скучал по ней — он тосковал по ней. Это было физически. Его грудь сжималась всякий раз, когда он проходил мимо пекарни, где она сказала ему, что остановится за выпечкой. Его руки дрожали, когда он чувствовал запах ее духов от незнакомца на улице. Его кровать казалась слишком большой, слишком пустой. Жизнь без нее была не просто одинокой — она была пустой. Каждую ночь, прежде чем приходил сон — если он приходил — он просматривал свои сообщения ей. Некоторые доставлялись. Большинство оставались без ответа. На третий месяц отчаяние взяло верх. А потом было то последнее отчаянное сообщение, которое он отправил, наполовину ожидая, что она заблокирует его навсегда, после месяца бега по стенам, после месяца погони за девушкой, которая больше не хотела, чтобы за ней гонялись — он отправил ей последнее сообщение, Он отправил ей голосовые заметки. «Если ты когда-нибудь захочешь поговорить... Я буду в маленьком кафе напротив старого книжного магазина завтра утром. На 5-й улице завтра утром около 10... Там же, где мы впервые сидели вместе... Я бы хотел тебя увидеть. Если хочешь. Никакого давления. Я все равно буду там». Я просто скучаю по тебе. Мне жаль." Он отправил его без надежды. Без ожиданий. Но последний голос, который он послал, был другим. Это была не мольба. Это было не извинение. Это было просто. Он ничего не ожидал. К тому времени надежда была чем-то, что он не осмеливался держать слишком крепко. Еще один камешек, брошенный в озеро, которое больше не рябило для него. Он послал его как молитву в пустоту. Но на следующее утро, когда он вылез из постели, он увидел это — его телефон завибрировал в 6:13 утра. ее имя высветилось на экране. Всего одно слово. Всего лишь... "Хорошо". Он смотрел на сообщение целую минуту, прежде чем оно до него дошло. Он смотрел на экран, как будто не мог поверить своим глазам. Он смотрел на это крошечное слово, как ему показалось, целый час, не веря. Перечитывая его снова и снова как будто оно могло исчезнуть, если он моргнет слишком быстро. Его сердце — то, которое он раздавил своей собственной глупостью — снова забилось, неуклюжее, испуганное и живое. Он чуть не выронил телефон, руки тряслись, когда он ответил: «Увидимся там». Он собрался как сумасшедший, едва дыша. Он даже не потрудился поправить волосы. Он набросил на себя первую попавшуюся одежду и побежал — на самом деле побежал — по улицам к тому маленькому кафе. Он побежал к кафе — сердце колотилось, ноги едва касались земли. Она приближалась.

======

Теперь, год спустя, наблюдая, как она суетится вокруг мисок с едой и паспортов Бадема, он все еще чувствовал, как эта ошеломленная благодарность окутывает его, словно тяжелое теплое одеяло. Она пришла тем утром. Когда он пришел, улицы только начинали просыпаться. Небо все еще было розовым от раннего дыхания утра. Металлические стулья у кафе были холодными, слегка влажными от росы, а в воздухе витал запах заваренного кофе. Он ждал. Каждый звук заставлял его смотреть вверх. Каждая проезжавшая машина вселяла в него надежду. И тут он увидел ее. Медленно, нерешительно переходила улицу, словно не была уверена, что поступает правильно. Она вошла в то маленькое кафе в зеленом свитере и джинсах. Ее волосы были свободно завязаны на затылке, пряди выбивались, обрамляя лицо. Никакого макияжа. Никаких доспехов. Только она. выглядел нервным, застенчивым и душераздирающе красивым. Его дыхание болезненно замерло в груди. На мгновение он не мог пошевелиться. Не мог думать. Все, что он мог сделать, это смотреть, как она приближается, словно она могла исчезнуть, если он издаст хоть звук. Когда она наконец встала перед ним, он едва мог говорить. Его горло сжалось, сердце колотилось о ребра. «Привет», — прохрипел он, ненавидя, как надломленно он звучит. Она не улыбнулась. Она не заплакала. Она просто села напротив него, аккуратно сложив руки на столе. Ее глаза, когда они встретились с его глазами, были настороженными, усталыми — но больше не полностью закрытыми. И в этой хрупкой тишине, в этом простом акте появления, он понял: Он не вернул ее. Пока нет. Может быть, никогда. Но она приоткрыла дверь — совсем немного — и доверилась ему, что он войдет, не причинив ей снова боли. Он поклялся себе, прямо там и тогда, что проведет остаток своей жизни, заслуживая этого доверия. Сколько бы времени это ни заняло. И он знал — в тот момент, когда она села напротив него, в тот момент, когда ее рука нервно коснулась чашки с кофе, — что он проведет остаток своей жизни, чтобы убедиться, что он никогда больше не даст ей повода захлопнуть дверь перед его лицом. Их начало не было идеальным. Бог знает, что оно было беспорядочным, болезненным и медленным. Но это было их. Строилось не из громких заявлений или широких жестов, а из маленьких, упрямых актов выбора друг друга. Каждый день. Даже когда было трудно. Особенно когда было трудно. Звук ее голоса вернул его в настоящее. «Ты собираешься просто стоять там и мечтать все утро?» поддразнила она, оглянувшись на него через плечо с легкой ухмылкой. Он ухмыльнулся, оттолкнувшись от стойки, поставил Бадема, пересек комнату и обнял ее сзади за талию. Она рассмеялась, извиваясь в его объятиях, но не оттолкнула его. "Просто думаю о том, как мне повезло", - пробормотал он, прижимая ее к своей груди. Она рассмеялась, выворачиваясь из его рук, чтобы схватить паспорта. "Оставь сладкие разговоры на то время, когда мы переживем эту поездку с нашими семьями". Он усмехнулся, притворяясь, что вздрагивает. "Эй, ты добровольно влился в этот хаос". Она повернулась и быстро поцеловала его в щеку. "Я знаю", - прошептала она. "И я бы сделала это снова". Бадем возмущенно мяукнул из окна, словно напоминая им, чтобы они не забывали его в своих планах. Они оба рассмеялись, и вот так — тяжесть прошлого растворилась в тепле настоящего. Они боролись за это. Заслужили это. Построили это кровью, потом и тысячью вторых шансов. И теперь — они жили этим. Вместе.

======

Перспектива Серен — Год спустя Она стояла у двери, скрестив руки на груди, наблюдая, как он с комично серьезной решимостью гоняется за Бадемом по квартире. Кот юркнул под журнальный столик и вокруг колес чемодана, забавляясь тем, что избегает поимки. Губы Серен изогнулись в слабой, тихой улыбке. Это была не та сцена, которую она могла себе представить год назад. Не эта мягкость. Не этот утренний свет. Не этот мужчина — тот, на которого она когда-то думала, что никогда больше не взглянет без гнева. И все же, вот они. Собираются в поездку в Стамбул. Вместе. Она слегка повернулась, провела пальцами по краю оконной рамы, ее мысли — невольно — вернулись к тому утру. Тому, что выжгло себя в ее памяти, как шрам, который она все еще иногда прослеживала в темноте. Утро после того, как она отдала ему все. После многих лет любви к нему на расстоянии. Годы попыток тихо убить эту любовь, похоронить ее под дружбой, под общими шутками и вежливым молчанием — зная, что он когда-то принадлежал ее сестре, зная, что он, вероятно, никогда не видел ее такой. И затем он это сделал. Всего один раз. Только в ту ночь. Не только страсть заставила ее сдаться. Это была надежда. Надежда на то, что, возможно, наконец, невозможное стало возможным. Что единственный мужчина, который действительно знал ее — все ее уродливые, грязные, скрытые части — тоже хотел ее. Но она проснулась одна. Не с запиской. Не с извинениями. Не с шепотом объяснений. Он убежал. Как трус. Даже не хватило приличия сказать ей это в лицо. Тем утром Серен уставилась на пустое место на кровати рядом с ней — отпечаток его тела все еще был теплым — и что-то внутри нее разбилось вдребезги. Она поклялась, прямо там и тогда, что с ней покончено. Больше никаких иллюзий. Больше никакого ожидания. Больше никакой любви к мужчине, который не знал, как любить ее в ответ. Поэтому, когда он появился у ее двери на следующий день — глаза полные вины и губы полные оправданий — она не дала ему заговорить. Она захлопнула дверь у него перед лицом со всей яростью и унижением, клокочущими в ее груди. И все же он вернулся. Снова. И снова. И снова.

======

Месяцами он пытался. Она видела его в другом конце комнаты на турецких сборищах, всегда одного, стоящего неподвижно и неловко возле чайного стола, притворяющегося, что не ищет ее в каждом лице. Он начал посещать места, которые она когда-то мимоходом упоминала — кафе, которые ей нравились, книжные магазины, которые она любила, ту маленькую галерею у гавани, куда она ходила, когда чувствовала себя подавленной. Он не был тонким. Она знала, что это было для нее. Он посылал сообщения. Извинения. Воспоминания. Иногда длинные. Иногда короткие. Один просто сказал: «Я скучаю по своему другу. Я скучаю по тебе». Но Джерен молчала. Потому что тишина была единственным, что у нее осталось. Потому что она хотела, чтобы он чувствовал то же, что и она — покинутость, предательство, разбитое сердце. Она хотела, чтобы он сидел в той же тишине, в которой он ее оставил. Но потом пришло это сообщение. Короткий, тихий — «Я буду в кофейне на 5-й улице завтра в 10. Если хочешь поговорить. Я буду там в любом случае». Она смотрела на него всю ночь. Не ответила. Не спала. А затем — вопреки всем логическим косточкам в ее теле — она пошла.

=====

Он поднял глаза, когда она вошла. Как будто боялся, что она исчезнет. Она села напротив него, скрестив руки на груди, глаза были непроницаемы. Он не потянулся к ней. Он не пытался прикоснуться к ней. Он просто посмотрел на нее так, как смотрят на последний восход солнца после долгой темной зимы. «Чего ты хочешь от меня?» — спросила она низким, резким, дрожащим от самообладания голосом. «Если я прощу тебя — чего ты тогда захочешь? Еще больше вины? Еще больше жалости? Что это?» Он не ответил сразу. Просто сглотнул и встретился с ней глазами. «Я хочу шанса», — тихо сказал он. «Не просто быть прощенным — но и любить тебя. По-настоящему. Вслух. На этот раз без страха». На его лице была боль — настоящая боль. И еще что-то. Что-то, что ее ужасало и волновало. Желание. Тоска. «Я был трусом», — признался он. «Я запаниковал. Я думал, что все испортил — твое доверие, твое уважение, нашу дружбу. Я не думал, что заслуживаю чего-то от тебя. Но с тех пор я каждый день жалею, что не остался. Что не проснулся и не рассказал тебе о своих чувствах, а не убежал». Она не заговорила. Не сразу. Просто уставилась на него — ища ложь. Но лжи не было. Только любовь. Ужасно. Просто. Спокойно. Она встала. Он вздрогнул. «Мне пора», — тихо сказала она. Он кивнул — и не пошел за ней. Но когда она вышла на тротуар, зазвонил ее телефон. «Ты пойдешь со мной на свидание?» Серен остановилась как вкопанная. Медленно повернулась. Через стекло окна кафе он наблюдал за ней — этот отчаянный, затаивший дыхание взгляд в его глазах, словно он стоял на краю чего-то, что он не знал, как пережить. Ее сердце билось так громко, что почти заглушало все остальное. Она ответила одним словом. «Хорошо». Дверь открылась секунду спустя. Он вышел, улыбаясь, как человек, который только что увидел цвет впервые за несколько месяцев. «Куда бы ты хотела пойти?» — спросил он неуверенным, но полным надежды голосом. Она выгнула бровь. «Ты тот, кто приглашает меня на свидание. Удиви меня», — сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти. Он постоял там секунду, ошеломленный. Затем ухмыльнулся и побежал догонять.

=====

Теперь, год спустя, она застегнула последний из их чемоданов и оглядела маленькую квартиру, которую они наполнили тихой рутиной, тихим смехом и вторыми шансами. Бадем наконец сдался и позволил себя подхватить. Она протянула руку, чтобы погладить кошку по голове, а затем легко положила руку на руку своего возлюбленного. Ее партнера. Ее дома. Она провела годы, веря, что любовь — это то, за что она должна страдать — что-то далекое, недостижимое, болезненное. Что-то, чего не могут получить такие девушки, как она. Но она ошибалась. Это была не сказка. Это было не идеально. Это было не чисто. Но это было ее. И он был ее. Наконец-то. И ей больше не нужны были мечты. У нее было что-то лучшее. Реальность.

=====

Свет в салоне был приглушен до теплой тишины, самолет ровным гулом летел где-то высоко над Эгейским морем. Бортпроводники отступили в камбуз, пассажиры устраивались в тишине, а небо за окном растаяло в полосах темно-оранжевого и индиго. Серен слегка поерзала на своем сиденье, поджав под себя ноги. Одеяло сползло ей на колени, и ее пальцы рассеянно играли с его краем. Она повернула голову ровно настолько, чтобы посмотреть на него — мужчину рядом с ней. Он уснул. Его голова слегка наклонилась в ее сторону, ресницы отбрасывали мягкие тени на его щеки. Свет над ними мягко светился на его лице. Даже во сне его лоб слегка нахмурился, словно он все еще боялся, что она может исчезнуть, если он прекратит пытаться. Она улыбнулась. И потянулась. Медленно, осторожно она переплела свои пальцы с его пальцами там, где их руки лежали между ними. Он пошевелился. Не так много — всего лишь достаточно. Его пальцы инстинктивно сжались вокруг ее пальцев. Его большой палец двинулся, коснувшись ее костяшек с той бессознательной привязанностью, которая говорила о чем-то более глубоком, чем признания. «Я разбудила тебя?» — прошептала она, наклоняясь к нему. Он приоткрыл глаза, веки были отяжелевшими от сна, голос тихим и сонным. «Нет... мечтал». «О чем?» Он посмотрел на нее. Действительно посмотрел. «Ты». Ее грудь напряглась. Мягко. Сладко. Она убрала выбившуюся прядь волос с его лба и наклонилась ближе, их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. «Ты мечтаешь обо мне даже сейчас?» — нежно поддразнила она. «Всегда», — пробормотал он. Его голос был таким честным, что у нее заболело горло. «Я рада, что пришла тем утром», — тихо сказала она. «В кофейню». Он полностью повернулся к ней, проснувшись и присутствуя. «Я бы ждал каждый день целый год. Я имею в виду это». Она поверила ему. Он поднял их соединенные руки и поцеловал ее затылок. Ничего драматичного. Никакого фейерверка. Просто поцелуй. Просто. Благоговейно. «Я тоже рада», — сказала она, положив голову ему на плечо. Он слегка подвинулся, чтобы освободить ей место, натянув одеяло на них обоих. Его рука скользнула вокруг нее, теплая и защитная, и Серен закрыла глаза, позволяя нежному движению самолета убаюкивать ее. У них была целая неделя впереди — Стамбул, семьи, неловкие представления, поддразнивания, вопросы. Но сейчас только это. Два человека, год спустя. Не идеальные. Но наконец-то умиротворенные. И влюбленные. Над облаками. Летят домой. Вместе.

КОНЕЦ