Часть 1
13 декабря 2021 г., 18:59
Открытый балкон — роскошь, но в полном пустых люксов отеле это было серой обыденностью. Ещё одним способом потратить деньги. Для немного помятой парочки приезжих с востока это было странно, но портье - простой и невзыскательный человек старой закалки - закрыл глаза на "петуха в карнавальном костюме". Да, так он потом будет рассказывать коллегам за кружечкой дешёвого бренди после смены в подсобке. После недолгого общения с персоналом на ломаном английском, они поднимаются наверх, и Чиун чему-то тихо посмеивается, тогда как Юнчин неслышно считает пролёты этажей, которые в изолированном лифте ощущаются едва заметным шумом. Один, другой, третий. Лифт замирает на нужном этаже, открывая их взору пустой коридор. Несколько шагов до номера, тихий писк электронной карты. Чиун проходит в номер, швыряет на пол кейс, достаёт оттуда ножи, перевязанные пропитанной кровью тряпкой. Как ни в чём не бывало удаляется в ванную комнату. Юнчин провожает его взглядом, пока руки сами справляются с кодовым замком чемодана. Чёрная кожа жёсткого кейса скрывает ровные стопки стодолларовых купюр. Некоторые из них сбрызнуты кровью, точно кто-то пытался закрыться ими от пули или - какая ирония! - использовал кровь в качестве одеколона.
— Юнчин, — вдруг начинает Чиун, не отвлекаясь от своего занятия, — Ты ведь меня не любишь. То, с какой страстью ты смотришь на деньги, выдаёт тебя.
Он роняет в раковину свой телефон, смотря как, будто бы в предсмертных судорогах, моргает экран, словно пытаясь сделать вдох в тёплой воде. Гаснет. И гаснет единственная запись устроенной ими творческой резни — той самой, которая могла бы сделать ему ещё более громкое имя. Трюкач улыбается чему-то, вытирает лезвия ножей. Затем, наконец, выходит из ванной и смотрит на неё.
Она молчит, что-то неслышно шевеля губами — как будто считая, сколько в пачке стодолларовых целых бумажек. Кажется, пятьдесят четыре. Пока она ведёт этот неслышный отсчёт, ей не надо отвечать. В мягком свете ламп гостиничного номера её пурпурный блеск для губ отливает совсем тёмным, словно она — одна из недавних жертв, на которых — точно маску — Юнчин наносила грим в духе театра бунраку, чтобы добавить оригинальности и сбить копов с возможного следа, которого всё равно не было. Чёткие простые линии на белом фоне, незамысловатые узоры, но ярко выделенные губы, как будто жертвы любили поговорить.
— Ты ведь меня не любишь, Чиун, — вторит она, пока рука сама рвёт купюры, крупной бумажной крошкой устилающие ворс дорогого ковра, — Ты любишь славу и известность. То, с какой страстью ты делаешь что-то на публику, выдаёт тебя.
Клочки бесценной бумаги падают на другие такие же, третий слой, точно снег, ложится на второй, и порванные на части мёртвые президенты глядят на Юнчин с немым укором.
Она, наконец, поднимает глаза и поворачивает голову, встречаясь с его взглядом. Протягивает руку, которой Чиун касается щекой, после чего кладёт её себе на макушку. Юнчин сжимает кулак, едва ощутимо тянет его белые волосы.
— Не люблю, — говорит Юнчин, пока вторая рука чиркает зажигалкой с его росписью, выгравированной на боку. Чуть только задаётся пламя - и она роняет зажигалку на бумажное крошево, которое мгновенно вспыхивает. Ветер, принесённый сквозняком, сбивает огонь, унося его вглубь номера.
— Не люблю, — отвечает Чиун, подушечкой большого пальца стирая с погасшего навсегда экрана влагу и будто бы случайно роняя телефон на пол, где бушует только-только разгорающееся пламя.
