Медные трубы.

Глубокая ночь накрыла город темнотой. Лишь в дали поблескивают пару фонарей. Воняло сыростью. Рейх проходил мимо зданий, уткнувшись носом в тёмный полосатый шарф и щурясь от холодного ветра. Под ногами звонко хлюпали лужи, как склизкие будто кишки.  Ему заметно повезло в том, что он внешне он не отличался от любого другого человека, и каждый не мечтает разбить ему ебало, хотя и то украшают множество шрамов. Из под черной повязки лезли острые славные шрамы.  Не обращая внимания ни на что, Ганс перешёл дорогу, представляя, как его сбивает машина. А на могилу придет лишь добрый, старый друг, что чисто из уважения обблюет канаву, в которые будут спущены остатки тела.   Немец жил в самом бедном районе не менее бедного города, о чем кричали мусорные пакеты разбросанных повсюду. Где - то между подворотней мелькали сомнительные люди с весьма интересными предложениями, только вот блондин уже достаточно ебался в вены, что уже откровенно заебал приход и отход.  Можно было бы оттянуться, затянуть потуже, а после включить какое - нибудь порево с поркой кнутом и подрочить, но даже это уже вызывает скуку.  Послевоенное время очень сильно подкосило нравственность и мораль Третьего. Стало плевать, даже если сидишь в притоне возле свежей блевотины, а раньше бы он повыеживался, аристократично возмущаясь и приговаривая о том, что он слишком уважаем, чтобы находится в таком месте. От мыслей об этом хотелось затянуть верёвку у шеи, дабы прекратить свое бренное существование. Лучше бы он умер будучи известным безумцем, настоящим безумцем, но которого боялся каждый! Кроме гребанного "совка", которого Рейх чуть - ли не каждый день проклинал, обвиняя во всех бедах. Умереть ему не дали, оставили вечно существовать среди грязи, мусора и осознания того, что ему никогда не вернуть былую мощь. Последнее резало по шеи лезвием, застревая где-то в глотке. К слову о СССР, он, в отличии от немца, жил в разы лучше после собственной "смерти". Добрые внуки (по большей части Россия) обеспечили его хорошей дачи с домиком и большим огородом, о котором Всеволод мечтал в предсмертное время. Почти все время он проводил время именно там, изредка встречая приезжающих детей и расспрашивая о всем, о том. Гулял по местности, которую знал уже наизусть, рыбачил и общался с соседями. И заодно пробил их по базе данной. Старая привычка, так сказать. Обычная жизнь порой надоедала уже не молодому Совету. Он отгонял скуку работой, но и та осточертела. Стал чаще проводить время в компании старых мадам, что застали его время, но и их общество начинало раздражать. Что нужно делать, когда все бесит? Конечно же, сделать такое, о чем будешь жалеть всю свою жизнь! Нет...? Не важно. Для СССР это стало поездка в ранее неизвестное ему местечко, за которым он поглядывал одним глазком, ибо второй просто отсутствовал. Серость, отчаяние, ненависть ко всему живому и прекрасному. Это место было пропитано грехами и пороками. И, конечно, почему бы самому настоящему злу в теле не находиться в таком пространстве? Самолёт слишком нов, слишком опасен по мнению старого деда Всеволода. А вот поезд! Старо, проверено временами. Приехал лишь под вечер, но был абсолютно бодр, ибо странам (даже дохлым) не нужен был сон, а Совок к тому же ещё и поспал. Он думал, что на поиски дряхлого тельца нациста понадобится неделя как минимум, но оказалось все прозаичнее. Ганс сам его нашел. Вернее... Коммунист крепко обнял врага со спины, напугав того до чёртиков и заставляя пискнуть. Такой наглости он точно не ожидал. Оказавшись вновь на земле, Рейх обратил все же внимание на нарушителя личного пространства и сразу подметил, что тот не стал таким худощавым и жалким, как сам Третий. Спортом занимался, сука. — Was zum Teufel?! — возмущению не было предела.

(Какого черта?!)

— Я тоже тебя рад видеть, — лучезарная улыбка с лица славяна никогда не спадала. Издевается ещё. — Was machst du hier? Du musst in Russland sein und vor dem Alter sterben, erbärmlicher Idiot!

(Что ты здесь делаешь? Ты должен быть в России и умирать от старости, жалкий идиот.)

— Ну - ну, я же говорил, что ни черта не понимаю на фашистком, — Союз театрально и показательно изобразил печаль и вину. Ганс фыркнул и отвернулся. Он то Всеволода отлично понимал, ибо его раньше заставляли учить и говорить исключительно на ненавистном ему языке. — Ты совсем не рад меня видеть? — крокодильи слезы, картонная грусть. Приближается, Рейх успевает лишь повернуться. Удар. Прям в незащищённый живот. Зрачок сузился, рот рефлекторно открылся. Вскрикнул. — Was machst du, Schlampe?!

(Что ты делаешь, сука?!)

— Говори на русском, — столь наивные и невинные эмоции были обрезаны резким холодом, строгостью и спокойствием. — Fick dich! — единственное, что успел выкрикнуть перед тем, как кулак столкнулся с его подбородком. Застучали зубы, будто сейчас упадут. — Что тебе надо?! — немецкий акцент резал слух, но даже этот результат радовал коммуниста. — Идём - ка со мной, — схватив немца за пальто, будто за шкирку, он потащил того в ближайший переулок. Ночь опустилась на город и тот впал в темноту, в которой невольные "любовники" скрылись. Жильцы домов слышали уже слишком достаточно, поэтому никак не отреагировали, услышав очередной крик и ругательства. На русском и немецком одновременно. Член Союза был весьма толстый и входил сложно, учитывая, что смазкой являлась лишь слюна, которой просто плюнули на дырку блондина. Грубые движения, втрахивали в кирпичную стену. А стенки кишков рвались, по ногам потекли пару алых дорожек, успев испачкать и пенис насильника. Нацист сопротивлялся, за что и был награждён синеющим пятнами под глазом и разбитой губой с носом. Всеволод сжимал в руках худые бедра, засаживая глубже и глубже, выбивая из пассива приглушённые стоны от боли и шумное тяжёлое дыхание. Союз бы благородно и щедро подрочил немцу, но у того даже не встал, видимо, из-за того, что тот осознавал в каком состоянии и положении находится. Его унизили. Опять! Мерзко, когда насилуют в компании союзников, но блевать хочется, когда вновь ебут в темной вонючей подворотни. Немец выдохнул лишь тогда, когда в него кончили и вышли из его трясущегося тела. Наконец-то все закончилось, можно идти домо... подождите. СССР надавил на плечи Ганса, заставляя того упасть на колени. — Подожди - ка... — перед скорченным от омерзения лицом маячил детородный орган мужчины, на которой красовались пару пятен размытой крови и спермы. — Рот открой, — звучит уже не как приказ. И Рейх не подчиняется, демонстративно клацкая острыми зубами и закрывая пасть. Не хочешь по хорошему — будет по плохому. Тяжёлая подошва сапога упала на руку немца, давя к асфальту сильнее. Терпит, кусает губу, но не открывает пасть. Всеволод чуть елозит ногой, пяткой, нанося больше вреда и с скрытым интересом наблюдая за реакцией нациста. Неожиданность это же, вроде, тактика Рейха. Советы тоже ей обладал. Удар с колена прям в зубы. Тот рефлекторно раскрывает челюсть, но этого хватило, чтобы пальцы толкнулись внутрь, изучая влажный, горячий язык и глотку. Но ведь ему нужно было кое - что другое, поэтому он не мучал особо Ганса и убрал конечности, давая тому схватиться за разболевшиеся кости. Это было лишь показательной мерой. — Открой рот, — повторение. Рейх хотел язвить, плюнуть ядом, ударить ножом, убежать в конце концов, но лишь покорно выполнил приказ, закрывая глаза, дабы не видеть ещё большее свое падение. Однако в последующие секунды, он был широко раскрыт. Ощущение не члена во рту, а... чего-то стекающего по волосам, вискам, лицу. Союз мочился на него. Это было в разы унизительнее. Опустив голову, блондин пустым взглядом смотрел на собственную ладонь, на которой красовалось покраснение, что после раскроется синяком, на свои бледные ляжки и капли, которые звонко падали и разбивались. Славянин вновь улыбался, радовался очередному унижению врага. Он ведь мог уже забыть и забить на немца, но что - то не давало. Хотелось чаще видеть нацисткую рожу, порой в синяках и кровоподтеках. Закончив, он привстал на одно колено, одной кистью поднимая голову Рейха за подбородок, а другой доставая платок и стирая мочу с его лика. Он аккуратно взял на руки Ганса, что молча обнял Всеволода за крепкую шею, и потащил куда-то к автовокзалу...