Ртутная амальгама

Оля, несмотря на всё величие советского образования, пока ещё не была знакома с теорией относительности. Однако несущественность времени ей пришлось преждевременно ощутить на себе. Она не помнила, сколько предпринимала попыток выбраться из ямы; не помнила, сколько раз пыталась оттереть руки чистыми остатками мешка; не помнила, сколько прорыдала, скорчившись от истощения, омерзения и кромешного отчаяния. И всё же Оле казалось, что не так-то уж и много времени прошло. Ну, в крайнем случае, полтора урока арифметики. Но, когда она, наконец, едва сжимая ослабевшие руки, выбралась из ада на свет, света как такового особо не увидела, ибо наступила ночь. Где-то в отдалении топали стражники. Чёрные силуэты деревьев после пережитого ужаса уже совершенно не впечатляли Олю; кажется, должно было произойти совсем наоборот – деревья и кусты должны были в ужасе шарахнуться, увидев такое маленькое, но все же чудовище. Оля вспомнила, что говорила о её чумазом лице бабушка, и впервые в жизни рассмеялась истерическим смехом, представив, как бы прокомментировала старушка ее нынешний вид. Испытывая отвращение к каждой частичке своего тела, пионерка, исхудавшая за время заключения, проскользнула сквозь щель в заборе – могильник находился на некотором отдалении от тюрьмы, и к нему по понятным причинам не проявляли особого внимания. Достигнув желанной свободы, Оля с некоторым удивлением обнаружила, что даже не способна этому как следует обрадоваться. Словно усталый мозг не осознавал, что́ сейчас произошло, словно он был не в состоянии оценить по достоинству собственные усилия... Оля вдохнула полной грудью свежий, прохладный ночной воздух, и пошла. Бежать дрожащими ногами справедливо казалось невозможным, а пережитое хотелось как можно скорее оставить за спиной, поэтому Оля брела вперед по лесистому загородью, задевая плечами деревья и глядя вниз, словно боясь снова куда-нибудь провалиться. Над ее грязной макушкой светили звезды и шумели листвой дубы, и Оля, улыбаясь уголком рта, сделала престранный вывод о том, что жизнь прекрасна и существовать – пусть голодной, напуганной и безмерно испачканной – гораздо лучше, чем не существовать вовсе. И судьба улыбнулась Оле в ответ: довольно скоро она набрела на узкую речку, блестящую камнями в свете большой оладьеподобной луны. Словно получив второе дыхание, Оля без раздумий скинула осточертевший, до неузнаваемости изменившийся за последний месяц костюм пажа и вступила в переливающийся шелк воды. Наконец вся грязь и безобразие унеслось водой куда-то в небытие; Оля мерзла, но мерзнуть было куда приятнее, чем быть единым целым с историческим слоем проклятой ямы. Намывшись и выстирав одежду, Оля спустя долгие попытки наконец смогла развести костер путем трения каких-то маленьких палочек. Помнится, в пионерском лагере у неё это ни разу не выходило – приходилось пользоваться спичками или помощью мальчиков, однако теперь... о, теперь всё было совсем иначе. Пока выцветшее одеяние коптилось над огнём, Оля смотрела на заалевший край горизонта, сдвинув светлые брови. Теперь сильнее всего ей хотелось есть и спать; лапы деревьев и бесконечные шорохи и потрескивания не казались больше страшными, а даже наоборот – какими-то успокаивающими. Терпеливо дождавшись просушки одежды, девочка снова облеклась в останки пажеского костюма и, забившись, как заяц, под куст, перед самым рассветом задремала. Снилась ей бабушка, заострившиеся черты пожелтевшей Яло, отважный взгляд Гурда и тощий запуганный горожанин, подсказавший ей путь избавления от гибели. Разбудило девочку тепло разогревшегося к полудню солнца. Да, именно из-за забытого тепла затрепетали Олины ресницы, и только потом до ее затуманенного мозга дошли человеческие крики, собачий лай и треск ломающихся ветвей. «Погоня!..» – в ужасе подумала Оля, быстро садясь и старательно протирая липкие веки. Шум приближался, объемный и угрожающий. И прежде, чем Оля успела решить, что будет лучше – спрятаться поглубже в куст или побежать прочь изо всех сил, из зарослей перед ней выскочили несколько крупных собак с темной лоснящейся шерстью. Оля в ужасе замерла: собаки – не кошки, они предвещают не перспективу появления проблемы, а приносят эту проблему (в виде покусанных рук и ног, если не чего-то похуже) непосредственно. Собаки остановились, увидев девочку, и начали с любопытством тыкаться в нее влажными носами. Догадавшись, что Оля – не заяц и даже не фазан, собаки не стали предпринимать каких-либо скоропалительных действий, а просто встали рядом, вывалив наружу слюнявые, шелково-розовые языки. Нечто ломало ветки все ближе и ближе. Оля встала на ноги и зачем-то задержала дыхание, с непоколебимым ужасом уставившись вперед в направлении звука. И... Сперва Оле показалось, что на красновато-буром коне выехал к ее временному пристанищу сам Абаж – уж очень хорошо ей запомнилось то неприятное толстое лицо с портрета, который показала когда-то Аксал. Однако, приглядевшись и наконец переведя дыхание, Оля сделала вывод, что всадник, хоть и обладал не самыми приятными особенностями министра Абажа – например, плоским носом, выпученными глазами, длинным ртом и зеленовато-бледной кожей в пупырках – все же им не являлся. Вслед за похожим на лягушку господином подъехали ещё несколько конных – вероятно, слуги или охрана. Оля сглотнула и прижалась спиной к тонкому шершавому дереву. Собаки и лошади тяжело дышали, но, казалось, сердцебиение девочки заглушало все звуки в лесу. Господин с интересом пялил на нее свои круглые глазюки. Наконец, он заговорил. — Здравствуй, дитя. Что ты делаешь в лесу одна? В его голосе не звучало и намека на угрозу, но Оля молчала, тяжело втягивая воздух через нос. Лягушкоподобный спешился и заговорил на тон мягче, почти приятным рокочущим баском. — Не нужно меня боятся, я тебя не обижу. Кажется, с тобой произошла беда. Мое имя Китсаволог. А тебя как зовут? Оля прерывисто вздохнула, мысленно «перевернула» имя Китсаволог и, в целом не заметив ничего хотя бы и вполовину такого страшного, как ее вчерашний день, наконец ответила неожиданно сиплым голосом: — Я Оля. — Оля? – приподнял надбробные дуги Китсаволог, – Какое... нестандартное имя. Впрочем, сейчас многие родители стремятся отличить свое дитя подобным образом, – он почему-то подавил вздох, – И... кажется, ты в пажеском костюме, однако ты девочка. Оля почувствовала, как дрожат губы, а горло сжимают незримые тиски. Хотя Китсаволог и не сказал ничего особенного, даже его тон почти не изменился, однако моральное истощение дало о себе знать. По бледным исхудавшим щекам потекли крупные слезы; увидев их, Китсаволог присел на корточки рядом с девочкой и успокаивающе тронул ее дрожащек плечико. — Ты, наверное, очень устала и голодна... Я отвезу тебя в свое поместье, а потом ты все мне расскажешь, хорошо? Оля измученно кивнула. Бояться поместья Китсаволога у нее не было сил. Тот быстро встал, сделал какой-то знак сопровождающим, и через пару мгновений чьи-то руки уже подсаживали ее на одну из лошадей со словами «Гурд, прими». — Гурд?! – девочка подумала, что закричит, но вышел только надрывный шепот. Она быстро подняла глаза на человека, который теперь заботливо придерживал ее перед собой в седле. Может, это совпадение, тезка, или вовсе бред ее воспаленного разума... Но на нее смотрело уже совершенно, в отличие от того случая в зеркальных мастерских, чистое юношеское лицо с теми самыми пронзительными глазами, обрамленное черными кудрями. Оля громко сглотнула. Мир вокруг стал вдруг совершенно беззвучным, потом желудок будто сдавило, а затем и глаза, и сознание совершенно прекратили выполнять свои функции. ...Анидаг бы не сказала, что ее жизнь была совершенно несчастна; противоположного она утверждать так же не могла, поэтому обстоятельства этой странной, полутональной жизни иногда казались ей прямой насмешкой какого-то праздного божества или Фортуны, что суть одно и то же. Анидаг уже исполнилось 24 года – время, когда человек, лишенный необходимости участвовать в динамичной гонке ради простого выживания, начинает думать и вспоминать. С первого взгляда могло показаться, что вспоминать Анидаг особо нечего: вся жизнь ее была скована стенами родительского замка, подсвечена снегом горных вершин, после многочисленных прогулок знакомых ей, как собственное тело, и украшена бесчисленными вещами, занимающими аж три комнаты личных покоев дочери главнейшего министра. Однако теперь, безжалостно ковыряясь длинными пальцами в кровавом нутре граната, Анидаг напряженно вспоминала, и первые морщины очерчивались на ее прекрасном лице. Главной радостью и главным же несчастьем маленького мира Анидаг был отец. Когда-то, будучи смешливым ребенком, а потом – немного печальным нескладным подростком, Анидаг ни дня не могла прожить без внимания дорогого родителя. Нушрок, жестокий и холодный со всеми, рядом с ней позволял своим тонким губам складываться во что-то, чрезвычайно похожее на улыбку, и от этого у Анидаг часто-часто колотилось сердце. Они вдвоем ездили на долгие конные прогулки, чуть позже – даже на охоту. Взросление Анидаг нисколько не ослабило их контакт, даже наоборот – сделала его крепче. Глядя в умные темные глаза, так похожие на его собственные, Нушрок говорил почти ласково истины, в которые много лет верил сам. «Власть держится на страхе» – любил замечать господин министр, с удовольствием наблюдая, как дочь лупит по щекам служанку за неудачно приколотую булавку. А потом... Потом все изменилось. Только сейчас Анидаг понимала, что виновна в этом изменении была отнюдь не она сама, а ее собственная мать. Нейтральная и отстраненная, она будто отказывалась замечать существование дочери, и, как ни силилась теперь Анидаг, она не могла вспомнить ни единого раза, когда мать ее обнимала или ласкала. Однако, как выяснилось, этой холодной фигуре все-таки не чужды были чувства, и одним из них – причем особо сильным – оказалась ревность. Госпожа Кинтявретс в тайне сходила с ума, наблюдая близость мужа и подрастающей дочери. Делить с кем-то и без того скупого на внимание Нушрока было невыносимо, и однажды Кинтявретс, не мудрствуя лукаво, решила поговорить с Нушроком прямо. Дескать, девочка взрослеет. Ей нужно сближаться с матерью, нужно видеть авторитетную женскую фигуру. Отцу нужно было отступить. И Нушрок это сделал. Анидаг непроизвольно сжала в руке половину граната. Она ненавидела вспоминать эти несколько лет. В огромном замке, в окружении дорогих, но таких бессмысленных вещей, она ощущала себя самым одиноким существом в королевстве. Отцу она отныне только целовала руку. Мать осталась прежней – такой, с какой Анидаг не стала бы и видеться, будь она чужим человеком. Мир потерял для пятнадцатилетней Анидаг яркость красок и четкость звуков. Тогда она даже не знала, в чем было дело, и, не найдя для этого лучшего объекта, винила и грызла себя. Отчего же отец однажды отстранился, начал отказывать в их совместных прогулках и подолгу пропадать в столице?.. Таким образом, господин министр не достался никому, что изумительным образом удовлетворяло Кинтявретс. Но и ее странная радость не длилась долго: вскоре супруга Нушрока заболела скоротечной чахоткой, и ее не стало всего за несколько месяцев. Смерть матери стала для Анидаг неожиданностью, но отнюдь не ударом. Она не ощутила скорби, лишь пустоту, ещё более углубляющую одиночество, царившее в её жизни. Отец, освобожденный от незримого соперничества, не вернулся к прежней близости. Может быть, горные дороги уже стали не те, и по ним, очевидно, не вышло бы по-прежнему кататься вдвоем... За те годы Анидаг научилась скрывать свою боль за маской холодного безразличия, копируя поведение матери, которое она бесконечно презирала. Так же невольно она начала подражать отцовской жестокости, ища в этом отражение власти, единственной стабильной силы, заглушающей боль и успокаивающей разум. Мир Анидаг сузился до стен замка, горных вершин, теперь казавшихся ей не красочными, а бескрайне холодными, и вещей – съедобных и не совсем. Гранаты, их алая, кровавая сердцевина, вызывали у нее странное чувство. Разламывая плоды, она словно пыталась найти в них то, чего ей бесконечно не хватало: яркую вспышку, мощный всплеск эмоций, что-то живое, настоящее, как крики горничной, обожжённой раскаленной кочергой. Вкус крови на пальцах казался дочери министра не противным, а… знакомым, родным, будто холодный блеск темных глаз отца, его тонкогубая улыбка, его редкая, но горячечная похвала, выкрикиваемая будто безадресно. Если бы только он бывал дома чаще! Анидаг сжала кулаки, и длинные ногти впились в кожу; наслаждаясь этой маленькой пыткой, она вонзила ногти глубже, словно очень хотела, чтоб на ладонях непременно остались порезы. Иногда отец сидел в малой гостиной долгими вечерами, и Анидаг хотелось, как в детстве, забраться к нему на колени, но она терпела и замирала в соседнем кресле, почти боясь дышать. Совсем редко Нушрок позволял себе выпить, и тогда девушка, изо всех сил делая заинтересованный взгляд, внимательно слушала о штольнях, о новой ртутной амальгаме, о «крови земли», о разработке какого-то неведомого оружия... У главнейшего министра горели глаза, и Анидаг хотелось плакать от нежности к нему. В такие дни небывало повышалась вероятность короткого поцелуя в лоб или в затылок, и по спине Анидаг пробегали мурашки, когда ее касалось его горячее дыхание, губы и кончик носа, и девушка думала, что жизнь, вероятно, не так уж и плоха... По крайней мере, она действительно была сносной до появления этого дворника. Или метельщика. Или сапожника. Анидаг, хоть и имела блестящее образование, не разбиралась в сортах плебеев. Полудохлый горожанин по неведомому промыслу господина главнейшего министра находился в замке всего лишь неделю, но Анидаг казалось, будто гораздо дольше. Стоит ли говорить, что его появление оказалось для всех шоком – Нушрок никогда не проявлял себя как меценат и филантроп. А тут вдруг этой непонятной грязи из-под ногтей, ни лица, ни имени которой Анидаг не желала знать, выделены были вдруг целые покои, слуга, четырехразовое питание и даже лекарь. Более того – Анидаг собственными ушами слышала, как отец справлялся о том, жив ли его новый питомец! Дочь министра даже не представляла, что происходит, а отец делиться своими планами на этот счет не желал... Разволновавшись, Анидаг почувствовала легкое головокружение и, прикрыв глаза, взялась за край стола липкими от сока пальцами. Во внешнем мире послышался прекрасный шум. Анидаг не стала даже подходить к окну – игнорируя тьму в глазах, она вскочила, ополоснула в чаше руки и почти побежала вниз, во внутренний двор замка, где уже спешивался Нушрок. — Отец!.. – прошептала Анидаг и опустила перед ним голову. Министр в ответ лишь коротко кивнул и, почти тут же отвернувшись, обратился к своему подручному, Кероху, тоже выскочившему на встречу ему из какой-то своей дыры. — Он готов? — Готов, готов, ваша светлость! – подобострастно закивал Керох, и Нушрок быстрым шагом направился в здание, обойдя дочь, как самое обыкновенное препятствие. Анидаг отвернулась, закусила край рукава и разрыдалась.