Под Новый Год

      Вот она - новогодняя елка. Мечта всех детей, которую с трудом осуществило наше руководство всеобщими усилиями. Дети блокадного Ленинграда были в восторге, когда узнали, что их, наконец-то, нормально покормят и покажут спектакль. И мы думали, что все пройдет спокойно. После выступления триста детей со своими воспитателями и родителями отправились в фойе - обедать. Весь зал был освещен электричеством, и такому яркому свету все были рады и приятно удивлены, ведь практически у всех их дома его попросту нет.       Детишки были совсем малютками - дошкольники и первоклассники в маленьких бедных костюмчиках животных. Вот парнишка в заячьих шортиках с комочком ваты - хвостиком, в жилетке обитой также ватой и ушки сделанные из маминого ободка для волос. Вот девчушка в красивом, слегка потрепанном, платьице розового цвета и небольшой пластмассовой диадемой, с которой слазила серая краска.       Только еда была здесь целым праздником. Потому как сегодня подавали суп с лапшой и кусочком хлеба, котлетку с гарниром и кисель. Дети не могли поверить, и считали это действительно чудом, после всего, что они пережили. Было грустно смотреть в их, пропитанные болью и горем, глаза. Мы понимали, что они многое еще не осознают в жизни, но уже успели почувствовать на себе смерть. У этих детей просто отобрали детство, и мы сражаемся с врагом, чтобы вернуть им должное...       Оперный театр, в котором мы находились, был довольно близко к линии фронта, но если что-то пойдет не так, нас должны об этом уведомить. А потому, просто так оружием мы не махали, дети должны забыть о войне хотя бы на несколько часов.       Посреди фойе, в котором и располагались длинные столы с белоснежной скатертью, стояла большая елка. На нее мы налепили всяко-разных игрушек, найденных по округе, а также просили родителей принести с собой по одной-две.       Когда дети поели, их ждал наряженный в Деда Мороза сержант Дима. Он был большой, лицо у него было красное всегда, идеально подходил. Он проводил небольшие конкурсы с детишками пытаясь их раззадорить. В мешке у него были, привезенные Твердохлебом по Ладоге, мандарины, которые он раздавал малышам за участие в конкурсах.       Они смеялись, бегали и радовались... Мне в моменте почему-то стало так горестно за них. Ведь их сны неспокойны, а рты голодны практически круглый год, и даже представить трудно, что сейчас творится в голове ребенка, переживающего это время. Мы будем охранять их. Ценой жизни, ведь это не только наши дети, но и наше будущее. Да, именно наши. В такие годы не бывает чужих детей, ты любого принимаешь, тем более, если он осиротел. По-другому просто невозможно.       В какой-то момент я поднял свою голову наверх. Выбитые окошки... Я удивился не этому. А тому, что за проемами были черные каски, наблюдающие за всем происходящим. Их было много, но заметить их было трудно, если не смотреть туда специально. Они были как выгнанные с праздника дети за плохое поведение и теперь подглядывающие из-за угла на красивую елку.       Не подавая виду, я пошел к ближайшему товарищу, чтобы рассказать ему. В пути я понимал - они смотрят не потому что сжалились или заинтересовались в торжестве.       Они ждут команды офицера.       Почему наши не предупредили? Неужели всех перебили? Отрезали нас?       Я быстрым шагом добрался до Шапкина - другого рядового. Объяснил вкратце ситуацию, не подавая вида, он сказал мне идти сейчас же к лейтенанту. Под видом "покурить", я пошел к выходным дверям. Достал папиросу и поднял свою голову, передо мной раскрыли двери...       Офицер немецкой армии с самодовольным выражением лица и большим отрядом солдат в серых кителях стояли вооруженные и готовые убивать... На меня тут же было направлено дуло его пистолета.       Папироса выпала из рук, а в голове перед выстрелом всплывали счастливые лица детей, которые, видимо, наконец, обретут покой...