Нашёл

      ...— И мне бы, конечно, хотелось, чтобы ты наконец где-то осел, Бак, но почему это Калифорния? Почему опять другой конец страны? Я думала, ты останешься хотя бы на Рождество! — расстроенно причитает в трубке Мэдди.       Бак кивает, пропустив первую половину её реплики за сосредоточенным разглядыванием карты. Навигатор в телефоне благополучно накрылся, и Бак остался один на один с дорожным атласом на незнакомых лос-анджелесских улицах. С бумажным атласом.       Он арендовал апартаменты на тридцать первом этаже комплекса, а сейчас вокруг домики не выше двухэтажных, насколько хватает глаз.       — Бак, ты же меня не слушаешь, да? — зовёт Мэдди.       Бак именно в этот момент как раз оглядывает улицу в поисках кого-нибудь, к кому можно обратиться за помощью, потому что с картой он откровенно не справляется. Взгляд падает на ковыряющегося в двигателе пикапа мужика в паре домов от него. Он, очевидно, местный, так что Бак паркует хаммер напротив его подъездной дорожки и собирается окликнуть через открытое окно, но тут мужик вылезает из-под капота тачки, бросает взгляд на Бака, и он понимает сразу две вещи.       Первое. Мужику максимум лет тридцать, и он охренеть какой охренительный.       Второе. Бак, кажется, влип.       — Алло?! — снова оживает трубка, и Бак наконец отмирает:       — Перезвоню, — сбрасывает вызов и выходит из машины.       Незнакомец вытирает руки тряпкой, закидывает её на плечо, выпрямляется и смотрит на Бака. Бак щурится на солнце из-за его спины и неловко начинает:       — Э-э, привет! Я тут заблудился немного, — он демонстрирует карту в качестве доказательства, — где здесь Флауэр-Стрит?       — Дитя прогресса, вся жизнь в телефоне? — ухмыляется тот и протягивает руку за картой, которую слегка обалдевший Бак ему отдаёт.       — Я такие претензии разве что от отца слышал.       — Это не претензия, — не отрывая взгляда от атласа, отвечает тот. — Это констатация факта.       — Да ты меня старше года на три, — возмущённо отзывается Бак.       Тот наконец поднимает глаза, оглядывает Бака с головы до ног, улыбается одним уголком рта и отвечает:       — Скорее на пять. А может, и на шесть.       — Хочешь сказать, тебе тридцать два? — с вызовом спрашивает Бак.       — Бинго, здоровяк, — смеётся тот и протягивает ему руку: — Я Эдди.       — Бак, — он, разумеется, пожимает протянутую руку, Эдди кивает, опускает капот пикапа и кладёт на него карту.       — Иди сюда, — подзывает он, и Бак с готовностью подходит. — Тебе нужно будет вернуться к трассе, пересечь её, и четвёртый перекрёсток за ней будет твоим, — Эдди показывает всё на карте, и Бак залипает на его руки так же, как пять минут назад — на голос. — Ты откуда едешь?       — С трассы как раз и свернул. Уже понял, нужно было налево, а я направо повернул.       — До Флауэр-Стрит поворачивать не придётся, тут всё время по прямой, — подбадривает Эдди. — Надеюсь, и без навигатора не заблудишься. Попробуй следить за указателями, раз с картой не складывается, — советует напоследок он, возвращая Баку атлас.       — У вас здесь все такие острые на язык?       — Нет, тебе повезло, — Эдди ему подмигивает, и Бак прищуривается, пытаясь понять, это его так беспардонно клеят или он выдаёт желаемое за действительное?       — Ладно. Спасибо, чувак! Ну, если тебя ещё можно называть чуваком, конечно. В твоём-то возрасте, — и Бак тоже ему подмигивает.       Тот опять криво улыбается. В обычном мире Бак бы обязательно назвал это ухмылкой, но Эдди, кажется, не издевается и уж точно не злится. Нет, он машет рукой, снова открывает капот и влезает обратно, а Бак садится обратно в тачку и какое-то время не может оторвать от него взгляда.       — Вроде есть какое-то слово, которым называют людей, кто подглядывает за незнакомцами? — поддевает Эдди, поворачиваясь к нему, и Бак смущённо улыбается. — Адрес запомнишь или тебе отметить на карте?       — Запомню, — отвечает Бак.       И всё-таки его клеят.

* * *

      Бак переезжает постоянно с того самого дня, как ему исполнилось шестнадцать. Может, если бы Мэдди не уехала с бывшим (слава всем богам, теперь уже действительно бывшим) мужем сразу после школы, и у него всё сложилось бы иначе: к ней он всегда был привязан куда сильнее, чем к родителям. Но получилось так, как получилось. Бак никогда и ни в чём её не винил и не станет, в конце концов, почему она должна была думать о брате в ущерб себе? Она и так посвятила ему жизнь, хотя совершенно не была обязана.       И, кажется, продолжает делать это до сих пор: Бак бросает взгляд на экран звонящего телефона, улыбается и принимает вызов.       — Привет, Мэдди! Как ты?       — Спасибо, что спросил, когда я сама тебе позвонила, — ехидно отвечает она, но голос тут же смягчается: — Всё хорошо, а у тебя? Я надеюсь, ты не звонил мне четыре дня, потому что обживался на новом месте?       — Прошло уже четыре дня? — ахает Бак, глядя на дату на умных часах. — Чёрт, Мэдс, прости! Я же обещал перезвонить!       — Я подумала, тебя поглотили соблазны Лос-Анджелеса. Уже нашёл себе очередную любовь всей жизни?       Она задаёт вполне логичный вопрос, но Бака коробит. Он действительно такой, весь он: каждая работа навек, каждый город — город сердца, каждая любовь — до гроба. И он неизменно устаёт от каждого из этих «навсегда», и неважно, через несколько месяцев или лет. Начиная с шестнадцати ни в одном штате Бак не задержался дольше двух лет. О городах и говорить не приходится.       Лос-Анджелес у него сейчас — тоже город сердца.       — Я разложил вещи в квартире и нашёл работу, — уклончиво отвечает он.       Он обожает Мэдди за то, что она никогда не давит. Вместо этого она хватается за его реплику и спрашивает:       — И кто ты теперь? Дай угадаю, бариста в какой-нибудь модной кофейне?       — А вот и нет! — возражает Бак. — Тренер в фитнес-клубе в паре кварталов. Я даже на тачке больше никуда не ездил, потому что рядом есть буквально всё. Это так странно после Арвады.       — Я удивилась гораздо больше, когда тебя вообще занесло в Арваду, — хмыкает Мэдди.       — Я ведь...       — Мне плевать на того парня, Бак, — перебивает она. — Для меня гораздо важнее, что он не успел разбить тебе сердце.       — Люблю тебя, Мэдс, — негромко говорит он и прижимает телефон поближе к уху, будто так получится провалиться в трубку и оказаться рядом. Иногда он невыносимо скучает.       — И я тебя, — потеплевшим голосом отзывается она, он даже слышит улыбку в её интонациях. — Но пообещай мне, что сам тоже будешь вспоминать обо мне и звонить, ладно? Не обязательно ждать каких-то глобальных новостей, чтобы ими поделиться, Бак. Иногда можно просто сказать, что всё хорошо. Или что всё плохо. Или что тебя кто-то обижает, ты же знаешь, я тогда приеду и всех за тебя разнесу.       Бак смеётся. Да, в этом вся Мэдди. Почти всю его начальную школу она говорила ему, что он должен научиться постоять за себя сам, но неизменно каждый раз шла развешивать подзатыльники, если он приходил домой с синяками, ссадинами или в порванной в драке одежде.       Он быстро перерос Мэдди, ещё быстрее научился давать сдачи, но если кто-то спросит его о лучшем воспоминании из детства, он ответит с лёгкостью: день, когда Мэдди на заднем дворе школы отвесила Тони Фросту такую оплеуху, что тот не удержался на ногах и упал в заросли какого-то колючего кустарника. Мимо проходил заместитель директора, и Мэдди сделала самую гениальную вещь: помогла Тони выбраться наружу, а когда тот попытался пожаловаться, что это она его и толкнула, так артистично округлила глаза (кажется, даже пустила слезу), что его отстранили на три дня. «Я бы, может, и поверил вам, мистер Стоун, будь это кто угодно, но не Мэдди Бакли». Одна из лучших учениц школы, никогда не имевшая проблем с поведением. Идеальное прикрытие.       — Я буду звонить чаще, Мэдди.       — Хорошо. Так на скольких свиданиях ты уже побывал? — она всё же возвращается к вопросу, который, видимо, интересует её больше остальных, и он вздыхает.       — Ни на одном. Но подумываю на днях пригласить парня, с которым познакомился, когда спрашивал дорогу. Он симпатичный и, кажется, флиртовал со мной.       — Эван, — зовёт она, и он подбирается: Мэдди зовёт его по имени, только когда максимально серьёзна, — постарайся не наступить опять на те же грабли, ладно?       — Какие? — запальчиво спрашивает он.       — На те, где лапшой с твоих ушей можно накормить небольшую деревню, — отрезает она. — Я хочу, чтобы ты был по-настоящему счастлив, а не потому что кто-то тебе это внушает.       — Я не наступлю, — тихо обещает Бак.       Они болтают ещё пару минут и прощаются (Мэдди напоследок ещё раз напоминает о мессенджерах и звонках). Бак смотрит на время: его смена начинается только через два часа, так что он вполне успеет доехать до Эдди и пригласить его на ужин.       Мысль будоражит, и следующие двадцать минут он убеждает себя наконец собраться и поехать. В конце концов, даже если он и неправильно Эдди понял, и тот откажет, земля под ногами не разверзнется.       Между их домами десять минут езды. Эдди перед домом нет, как нет и пикапа; гараж закрыт. Может, его даже и дома нет, убеждает себя Бак, паркуясь и вылезая из машины. Первая пара шагов к крыльцу даётся откровенно нелегко, но он доходит до ступенек, поднимается и, поколебавшись, стучит.       Никто не открывает. И часть его хочет сбежать и больше никогда не возвращаться, но другая часть, более безбашенная и отчаянно смелая, заставляет постучать ещё раз. Именно в этот момент дверь открывается, и набравший было в лёгкие воздуха для дерзкой реплики Бак этой же репликой и давится, потому что на пороге стоит мальчишка лет восьми. Он смотрит на Бака снизу вверх, открыто улыбается, говорит:       — Прости, что так долго, папа в душе, а я шёл без костылей, — и, прихрамывая, делает пару шагов назад. — Подождёшь его в гостиной? Я Крис.       Бак совсем теряется. Крис улыбается ему и продолжает разглядывать, а он всё мнётся на пороге, мысленно даёт себе подзатыльник и наконец заговаривает:       — Не думаю, что твои родители обрадуются, если ты разрешишь войти в дом незнакомому человеку.       — Папа тебя не знает?       У Бака сердце сжимается от того, насколько бесхитростно звучит вопрос и насколько наивен пацан. (И самую малость — от того, что тот упорно говорит про папу, но совсем ничего — про маму.) Он улыбается, опускается на корточки напротив него и, чуть понизив голос, говорит:       — Давай так. Пока папа не услышал, что ты тут с кем-то болтаешь, мы закроем дверь, а ты скажешь ему, что пришёл Бак, когда он выйдет из душа, хорошо? Я подожду здесь, на ступеньках.       — Хорошо, — кивает Крис.       — И... никогда не открывай дверь незнакомым, когда ты один дома, договорились?       — Да, — он смотрит исподлобья и спрашивает: — Ты не скажешь папе?       — Если ты больше никогда-никогда не откроешь дверь, не спросив хотя бы, кто там, то договорились, — подмигивает Бак и протягивает Крису кулак, который тот мигом отбивает.       Бак закрывает дверь сам, спускается на пару ступенек, садится и достаёт телефон. Без особого внимания листает ленту инстаграма, ставит лайк на новое видео Огненной Лисы, проверяет своё рабочее расписание и даёт Эдди ещё минут пять (потому что иначе опоздает на работу), когда дверь наконец открывается. Баку приходится потратить пару секунд на то, чтобы взять себя в руки, прежде чем он встаёт на ноги и оборачивается.       У Эдди мокрые волосы, и он смотрит на Бака немного настороженно.       — Вообще я приехал посмотреть, как ты ковыряешься в двигателе своей тачки, но не вышло. Какая жалость, — слегка улыбается он, просто потому что нужно начать с чего-то незначительного.       — Это была не моя тачка, — Эдди прикрывает дверь и выходит наружу, — у меня небольшая мастерская в гараже.       — Хорошая новость, потому что чужих машин явно больше, значит, копаешься ты в них чаще.       — Надеюсь, ты не сильно разочарован.       — Совсем нет, — пожимает плечами Бак, — так что, думаю, ужина будет достаточно, чтобы загладить твою вину.       — Ужин? — выгибает брови тот. — Извини, никак. У меня есть планы.       — Ты услышал где-то вопрос?       Эдди на секунду хмурится, и Бак даже начинает думать, что перегнул, но тот оглядывается назад, достаёт из кармана телефон и говорит:       — Дай свой номер. Я напишу тебе, если что. Постараюсь освободить вечер, но не обещаю. И лучше бы это было после десяти.       — Без проблем, моя смена заканчивается в девять, — быстро отвечает Бак, и Эдди улыбается.       Он записывает номер, сбрасывает Баку в мессенджер эмодзи с ладошкой и обещает написать в ближайшее время.       Через пять минут, сидя в машине, Бак крепко сжимает руль, лишь бы не видеть, как дрожат его пальцы, и пытается дышать, чтобы успокоить сердцебиение. Странно, он не помнит, когда в последний раз так нервничал, приглашая кого-то на свидание.       Впрочем, разве можно сравнить тиндер с реальностью?

* * *

      Они договариваются о встрече в десять. Эдди бронирует столик в мексиканском ресторане с нечитаемым названием и, стоит отдать ему должное, скидывает сразу локацию, иначе Бак бы ни за что в жизни его не нашёл. Он приезжает минут за десять, заказывает содовую и сидит, оглядываясь по сторонам и то и дело вытирая о джинсы потеющие ладони.       Эдди нет ни в десять вечера, ни в пять минут одиннадцатого, ни в пятнадцать. Бак порывается написать ему каждую минуту, но не хочет казаться навязчивым, только пишет и стирает, глядя на настойчивую строчку под именем контакта: «Был в сети в 21:26». В шестнадцать минут одиннадцатого он почти решает отправить своё сообщение, когда дверь ресторанчика открывается, и на пороге показывается Эдди. Он оглядывается по сторонам, видит Бака и, кажется, выдыхает. Во всяком случае, улыбается, быстрым шагом приближается к столику и выпаливает, не успев сесть:       — Прости! Няня Криса занята сегодня вечером, и пришлось вызвать другую. Пока всё ей объяснил, потратил кучу времени.       — Было бы лучше, если бы ты предупредил, а не заставил думать о том, что меня динамишь, — чуть обиженно отзывается Бак.       Обида — просто маска. На деле он совсем не обижается: какое облегчение, что Эдди всё же пришёл, ведь Бак собирался подождать до двадцати минут и уйти.       — Да, я... если честно, очень давно не был на свиданиях, так что забыл о приличиях. Но здесь лучшая в городе энчилада, надеюсь, ты простишь меня хотя бы ради неё.       Эдди улыбается, и Бак видит его улыбку немного нервной (хоть и понятия не имеет, насколько он в этом прав).       — Я никогда не пробовал мексиканскую кухню, положусь на тебя. Если ты мексиканец хотя бы на четверть, это меня только убедит.       — Наполовину, — замечает Эдди и переключается на официантку, которая подходит принять заказ.       Баку жжёт язык желание спросить про мать Криса, но он вовремя понимает, что это вряд ли хорошая тема для разговора на свидании, поэтому задаёт более безопасный вопрос:       — Какие у тебя планы на Рождество? — тем более что до него осталась всего неделя.       — Думаю, поедем с Крисом к родственникам в Эль-Пасо, — отвечает Эдди. — Там живут мои родители, никак не получается вырваться. Крис — это... — спохватывается он, но Бак перебивает:       — Мы успели познакомиться сегодня, да.       — Он классный малый, я обожаю его. Хочешь, покажу фотки?       Не дождавшись ответа Бака (впрочем, ему бы и в голову не пришло сказать нет), тот достаёт телефон и принимается листать галерею. Крис — на каждом фото, один или вместе с Эдди. На пороге школы, или в зоопарке, или за рулём авто (а ноги совсем не дотягиваются до педалей, но он и не пытается), или с огромной сладкой ватой — Эдди рассказывает историю каждой фотографии и не собирается останавливаться. Бак слушает с удовольствием. Он обожает детей, ему нравится Эдди, но что-то неуловимо скребёт на душе, и он никак не может понять что.       — Ты воспитываешь его один? — решается Бак, потому что, может быть, именно это не даёт ему покоя.       — Да, — коротко отвечает Эдди. — Его мать мертва. Она бросила его несколько лет назад, а потом... неважно, — отмахивается он. — Мы живём вдвоём и вроде как сумели притереться друг к другу и подружиться. Я стараюсь стать ему в первую очередь другом. Все шишки набиваем вместе.       Покоя не даёт не это. Что-то настойчиво стучит в висках, пока Бак слушает рассказы Эдди о сыне: тот преображается на глазах, когда говорит о нём. Баку нравится. Ему так приятно слушать рассказы отца, который действительно любит своего ребёнка и готов положить жизнь, если это даст ему лучшее будущее. Он думает: если бы он когда-нибудь стал отцом, то хотел бы быть именно таким. Чтобы никогда в жизни его ребёнок не чувствовал себя чужим или ненужным.       Крису это точно не грозит.       — Мы весь вечер говорим только обо мне, — говорит Эдди, когда Бак расправляется с энчиладой (это и правда божественно вкусно, он с трудом удерживается от того, чтобы вылизать тарелку). — Откуда ты переехал?       — О, — выразительно округляет глаза Бак, — ты уверен, что хочешь услышать? Это будет долгая история!       Эдди уверен, и Бак рассказывает. О первом переезде в шестнадцать; о том, как в семнадцать дал себе слово, что поживёт в каждом штате, если понадобится, и вот ему двадцать семь, и он впервые добрался до Калифорнии. Это четырнадцатый по счёту штат, и ему здесь нравится. Он гораздо больше любит большие города, поэтому в Арваде задержался всего-то на три месяца, а потом сбежал оттуда.       Он, наверное, показывает себя совсем не с лучшей стороны, но никак не может прекратить говорить, а Эдди отвечает:       — Я точно так же бежал от сына, когда он только родился. Служить по контракту было проще, чем проводить дни напролёт с Крисом и его матерью. Очень тяжело было начинать с ним с нуля, когда он уже многое понимал, а я был для него чужим.       Баку кажется, в словах Эдди есть какое-то двойное дно.       Они расплачиваются по счёту, и Бак вызывается подвезти Эдди до дома, потому что тот приехал на такси. Это не неловкая поездка, они болтают так, будто знакомы несколько лет, а не часов, но стоит машине остановиться напротив дома, и вот сейчас повисает немного гнетущая тишина.       Бак не знает, как прощаться.       Бак одинаково боится и поцеловать, и не поцеловать (если посмотреть правде в глаза, поцеловать Эдди хочется почти нестерпимо).       Баку кажется, они больше никогда не увидятся, потому что в голове формируется неопределённая мысль, которую он никак не может ухватить.       Они прощаются неловко, и Эдди выходит на улицу. Бак смотрит ему вслед и только сейчас чётко понимает: он далеко не лучший вариант ни для Эдди, ни для Криса. Он — перекати-поле, сегодня здесь, а завтра там, и он никогда не хотел разбивать кому-то сердце, тем более ребёнку. И да: он знал это с того самого момента, как Крис открыл ему дверь, но осознал лишь сейчас.       Он думает, что ему пришлось бы остаться здесь против своего желания, если так было бы лучше для Криса.       Он заглядывает так далеко вперёд, но, чёрт возьми, понятия не имеет, что страшнее.

* * *

      — Ты очень старательно весь разговор обходишь эту тему, — заявляет Мэдди в телефонном разговоре через три дня, — но я всё-таки спрошу: что насчёт того парня, которого ты собирался пригласить на ужин?       Бак стонет в голос, откидывает голову на спинку дивана и проводит рукой по лицу.       — Я не знаю, — честно говорит он, убирает руку и продолжает: — Мы поужинали. Я от него в восторге. «Как обычно, Бак», — скажешь сейчас ты, а я упрекну тебя в том, что ты слишком резко и грубо судишь. А мне вообще-то кажется, я влюбился по уши.       — Но?.. — подталкивает Мэдди.       — У него есть сын, которого он воспитывает один, — он впервые произносит это вслух и ловит себя на том, что всё звучит совсем не так страшно, как он представлял себе в голове.       — То есть он натурал?       — Очевидно, би, Мэдди, — раздражённо отзывается Бак, — раз пошёл со мной на свидание.       — Ну мало ли, он подумал, что вы просто...       — Просто решили встретиться в десять вечера в ресторане, как два совершенно обычных мужика, чтобы обсудить свои обычные мужицкие штуки, — поддакивает он. — Точно.       Мэдди смеётся, и Бак улыбается. Становится немного легче. Мэдди всегда удаётся поставить ему мозги на место.       — Ребёнок — это ответственность, Мэдди. Посмотри на меня и скажи, где я, а где ответственность. Я привяжусь к нему сам, он привяжется ко мне, а потом я в очередной раз сбегу и нанесу ему травму.       — Ты сказал об этом своему... как его там?       — Эдди. Конечно, нет, как ты себе это представляешь? — вспыхивает Бак. — Это наше первое свидание, давай поговорим о будущем, так вот, я плохой вариант для отношений, потому что не готов помогать тебе воспитывать сына? Да на его месте после этого я бы бежал дальше, чем видел.       — Дай угадаю. Ты просто игнорируешь его звонки и сообщения?       Бак обиженно сопит, потому что она слишком хорошо его знает. Да, он действительно не отвечает Эдди. Хотя сегодня тот и не пытался с ним связаться. Наверное, понял всё и сам.       — Очень по-взрослому, Эван, — фыркает Мэдди. — Почему ты не можешь хоть раз подумать о себе? Он понравился тебе, так почему...       — Я же ответил почему. У него классный сын, он так о нём рассказывает, и мы с пацаном поболтали минуты две. Но у меня ветер в голове.       — Это не твоя мысль, — возражает она. — Тебе это мать сказала, когда ты уехал из родительского дома. Она была неправа.       — Мэдди...       — Она. Была. Неправа, — твёрдо повторяет она. — Ты замечательный человек, наивный и доверчивый, но замечательный. И меня поражает, как ты сохранил это в себе, учитывая, сколько раз тебе разбивали сердце. Но Эдди... ты не думаешь, что он хороший вариант для тебя? Хотя бы потому что ради собственного сына ни за что тебя не обманет.       — Замолчи! — грубо прерывает её Бак. Он зажигается, будто сухая щепка от брошенной спички, и ничего не может с собой поделать: едкие слова рвутся наружу. — Я не хочу думать о том, что Эдди может меня обмануть. Я не хочу бояться всех и каждого. Я не хочу начинать отношения, потому что решил, что в них меня точно не бросят, ведь будут думать о сыне, который ко мне привяжется. Меня не бросят поэтому, и точно поэтому же не уеду я. Это подло, Мэдди! Как у тебя вообще язык повернулся?.. — он не договаривает — шумно выдыхает и умолкает.       Мэдди тоже молчит в трубке, Бак слышит только, как она дышит.       Они не говорят ни слова, кажется, минуты две, и она первая нарушает тишину.       — Прости. Из нас двоих я всегда была голосом разума, а ты — сердца. Раз ты не зачерствел после всего, значит, оно никогда тебя не обманывало.       Бак смягчается. Злится на себя за тон, который позволил, потому что Мэдди права: они оба набили кучу шишек, но это не значит, что стоит перестать жить дальше.       — Я не хочу, чтобы ты боялась, Мэдс, — тихо говорит он. — Многие люди заслуживают доверия. Или шансов.       — Может быть, хочешь ещё сказать, что многие люди заслуживают честности, а не игры в молчанку? — подталкивает она.       — Да.       Конечно, да.

* * *

      Бак не решается позвонить Эдди. Он коршуном кружит вокруг телефона до самого Сочельника, сгрызает пальцы и смотрит на коробку с деревянным конструктором, который купил спонтанно, потому что вдруг подумал, что Крису могло бы понравиться. И он сначала вызывает курьера, чтобы передать подарок с ним (а потом отказывается и платит неустойку и ему, и компании), потом думает отвезти и вручить лично, но в итоге малодушно едет к их дому накануне Рождества, потому что Эдди говорил, что они уедут в Техас. Он просто оставит подарок и записку с извинениями в почтовом ящике, а через пару дней ему позвонит. Может быть.       Если осмелится. (Он, скорее всего, не осмелится.)       Но всё идёт не по плану. В доме горят несколько окон, Бак замечает силуэт у стола и едва сдерживается, чтобы не уехать прочь, но вдруг вспоминает Мэдди, берёт перемотанный алой лентой подарок и выходит. Он решается так внезапно, что, кажется, даже не успевает испугаться: твёрдым шагом идёт к двери, стучит и ждёт.       Эдди открывает почти сразу, будто стоял под дверью.       — С Рождеством, — говорит Бак и сглатывает под внимательным взглядом. — Я хотел... думал, что оставлю подарок для Криса в почтовом ящике, но увидел, что у вас горит свет, и решил зайти.       — Твоя коробка не влезла бы в почтовый ящик, — замечает Эдди, и Бак опускает на неё растерянный взгляд.       — Я не подумал.       — Кажется, не самое редкое твоё состояние, да?       Бак наклоняет голову, потому что, чёрт, Эдди прав, и он заслуживает этих слов. Ему стыдно, но он ещё никогда так сильно не хотел, чтобы ему поверили.       — Ты вроде говорил, что вы уедете?       — Крис захотел отметить Рождество вдвоём.       — О, — спохватывается Бак, — я не буду портить вам вечер, просто передай ему подарок, ладно? Я увидел в магазине и подумал, что ему понравится. Хотя я совсем его не знаю, и...       — Заходи, — неожиданно предлагает Эдди и отходит в сторону, освобождая Баку место. — Не знаю, что у тебя в коробке, но ты ему понравишься наверняка. Я, — выделяет он, — его знаю.       Эдди смотрит на него прямо, нисколько не скрываясь. Он будто совершенно не сомневается в том, что говорит, и Бак вдруг понимает, что Эдди, кажется, его ждал. Бак отмалчивался неделю, а тот так спокойно впускает его в дом. И в жизнь своего сына.       — Спасибо, — шёпотом благодарит он, и Эдди закатывает глаза.       — Заканчивай мяться на пороге, зайди в дом, — и кричит за спину: — Крис, достань ещё одну тарелку!       — Это странно, Эдди, — очень тихо говорит Бак и в противовес собственным словам входит в дом и разувается. — Мы неделю знакомы и виделись два раза в жизни, а ты буквально приглашаешь меня вместе встречать Рождество. Хотя не выглядишь как парень, который...       — Я и не такой парень, — пожимает плечами Эдди. — Я из тех ответственных взрослых, — с улыбкой подчёркивает он, — у которых кухонные шкафы забиты консервами на случай чрезвычайной ситуации, действия распланированы далеко вперёд, а каждое свидание — стресс, выбивающий из колеи. Каждое редкое свидание, потому что у меня есть сын, думать о котором я должен в первую очередь.       — Так и...       — Наверное, на голову каждого ответственного взрослого однажды сваливается свой Бак, чтобы показать, что темы для разговоров и манеру поведения не обязательно судорожно подбирать.       Эдди снова пожимает плечами, и его будто абсолютно ничто не коробит. Он жил вдвоём с сыном, потом Бак спросил у него дорогу, и вот через полторы недели они вместе встречают Рождество.       Впрочем, Бак, это разве не ты несколько дней назад рассуждал, что ради Криса мог бы пожертвовать собой?       Он смотрит на Эдди растерянно и думает: в его, Бака, жизни всё всегда просто и быстро. Он легко переезжает, легко меняет работу, легко начинает отношения и так же легко их заканчивает. И здесь всё начинается так же легко, как и обычно, но Эдди — совсем не тот типаж, с которым он всегда встречался. Эдди твёрдо стоит на ногах, у Эдди сын, дом и своя автомастерская, у Эдди вся жизнь расписана по минутам — чёрт возьми, зачем ему Бак?       — Если что, — заговаривает Эдди, вешая куртку Бака и ненавязчиво подталкивая его в сторону, видимо, гостиной, — я не умею читать мысли. Так что если хочешь что-то сказать — говори вслух. Телепатия со мной не работает.       — Я думаю свои мысли сам, — смущённо бурчит Бак.       — Но если эти мысли обо мне, лучше их всё же озвучивай, — Эдди приподнимает одну бровь, — я хотя бы сразу скажу, в моём ли характере тот сценарий, что ты нарисовал в своей голове. Мы пока мало знакомы, чтобы ты угадывал мои реплики.       Крис собирает пряничный домик, сидя у ёлки. Открыто улыбается Баку, собирается подняться навстречу, но тот опережает — в несколько шагов приближается к нему и протягивает кулак. Тот отбивает.       — Подарок положи под ёлку, — важно говорит Крис, мазнув взглядом из-под очков коробку в руках Бака, — к папиным, он уже положил все остальные.       — Наверняка их принёс Санта, — растерянно отзывается Бак, совершенно не понимая, как себя вести. — Иногда он приносит подарки раньше, и... — он почти буквально спотыкается о серьёзный взгляд Криса, который вздыхает и принимается объяснять:       — Ты же не думаешь, что все подарки доставляет Санта? Он один, а Рождество во всё мире. Конечно, он не успевает разнести все подарки за одну ночь, поэтому передаёт их родителям весь декабрь.       Эдди разводит руками и смеётся глазами, стоя с максимально невозмутимым лицом.       — Так ты уже в курсе? — ахает Бак, подыгрывая. — Никому об этом не рассказывай, эту тайну раскрывают только детям старше двенадцати!       Его сносит теплом во взгляде Эдди, когда он поднимает взгляд, и сердце бьётся куда-то в гортань. Что ж, может, ему и правда удастся вписаться.

* * *

      Рождество — семейный праздник, но Бак не помнит, когда в последний раз отмечал его с семьёй. Наверное, в те же шестнадцать, прежде чем уехать из родительского дома. Он был бы рад встретить его с Мэдди, но не переваривал её бывшего (что, впрочем, было взаимно), так что этот вариант отпадал сам собой. Вот и получалось, что год от года он бывал в огромных компаниях, где не знал большую часть людей, а несколько раз просто ложился спать. И сегодня планировал сделать так же, кинув подарок в почтовый ящик, но получилось как получилось, и он встречает Рождество с, по сути, незнакомым парнем и его сыном.       Бак не чувствует себя чужим и неуместным чуть ли не впервые в жизни.       Он собирает с Крисом пряничный домик, помогая только с мелкими деталями, с которыми не справляется сам Крис (и подъедая сладкие взбитые сливки, на которые они лепят все стенки: конструкция получается не особенно крепкой, но ей вроде как в первую очередь положено быть вкусной).       Крис доверчиво шепчет ему, что в прошлом году загадал, чтобы мама вернулась, потому что был ещё совсем маленьким, а теперь он уже взрослый и понимает, что если человек умирает, то это навсегда. Папа говорит ему, что мама смотрит на них с небес, и Крис пока не знает, верить ли ему (но очень бы хотелось). Теперь он уже взрослый и загадал Санте новый набор лего, музыкальную колонку и чтобы они с папой больше не были одни, потому что папа, кажется, всё чаще грустит.       Его бесхитростность разбивает Баку сердце.       Эдди зовёт их к столу и вынимает из духовки ростбиф, а Крис всё продолжает рассказывать: что бабушка готовит только мексиканские блюда, а он их не очень любит; что его няня принесла им днём яблочный пирог и мясо и объяснила, как правильно его запечь; что он очень рад, что они не уехали в Техас, потому что тогда Бак был бы в Рождество совсем один.       — Бак, а ты не скучал по маме и папе, когда от них уехал?       — Нет, — спокойно отвечает он, — понимаешь, не все родители умеют быть родителями. Вот у моих не получалось.       Эдди после ужина предлагает Крису распаковать хоть один маленький подарок, и тот смотрит на него удивлённо и отказывается, потому что не положено.       Бак не чувствует себя чужим и неуместным. Он никак не может перестать думать об этом, пока Эдди идёт укладывать Криса. Он не фаталист, не верит в судьбу и знаки, он уверен, что каждый сам творит своё счастье, но ни одному логическому объяснению его жизнь за эту неделю с небольшим не поддаётся. Бак, впрочем, никогда и не горел желанием объяснять что-то логически, но кое-что он делает мастерски: задаёт самому себе вопросы, на которые не может получить ответов. И чем больше становится вопросов, тем быстрее Бак бежит.       — Я тоже пойду, — выпаливает он, едва Эдди появляется на кухне минут через пятнадцать.       Тот пару раз моргает, глядя на Бака, а потом спрашивает:       — Может, останешься? — и Бак просто не знает, как ему на это реагировать.       — Тебе не кажется, что всё это слишком быстро и странно?       — Кажется, — кивает Эдди (у Бака почему-то всё обрывается внутри), — но кто сказал, что это плохо?       «Постарайся не наступить на те же грабли, ладно?» — стучит в висках голос Мэдди.       «Раз ты не зачерствел после всего, значит, сердце никогда тебя не обманывало», — противоречит он же, и Бак просто сдаётся.       — Я за эту неделю своей жизни надумал на целый год, — криво улыбается он и переминается с ноги на ногу.       — А я впервые нет. Но мне почему-то кажется, что я могу тебе доверять.       Эдди подходит ближе, останавливается за шаг. У Бака снова потеют ладони — чёрт, он совершенно ничего не может с этим поделать, — и он гулко сглатывает, едва дышит. Свет в гостиной жёлтый, и глаза Эдди кажутся в нём чёрными тоннелями, в которые Бака, конечно же, затягивает. Будто могло быть иначе.       — А ты бы мне доверился? — просто спрашивает Эдди.       Бак не знает, как надо отвечать на такие вопросы. Бак паникует.       Бак облизывает пересохшие губы и, будто в ледяную воду с тридцатифутовой вышки, целует Эдди.       Бак очень сильно надеется, что Эдди всё поймёт, и ему не придётся произносить это «Да» вслух, потому что, если задуматься, он бы ответил так и полторы недели назад, когда остановил свою машину напротив его дома.       Эдди, конечно, всё понимает.

* * *

      За завтраком Крис рассказывает, что ему приснилось, будто Бак повёл его в парк аттракционов, а потом случилось цунами, и они чуть не потерялись, и Крис даже едва не утонул, но Бак нашёл его и спас.       — Ты вообще всех в том сне спас. Будешь джем? Мой любимый — клубничный.       У Бака тоже клубничный — любимый джем.

* * *

      Бак переезжает постоянно с того самого дня, как ему исполнилось шестнадцать. И если поначалу он действительно думал, что однажды где-то осядет, то со временем решил: ему просто нравится переезжать и менять обстановку. Новые люди, новые впечатления, новое всё.       На пятое Рождество в Лос-Анджелесе рядом с ним — Эдди, Крис и перебравшаяся сюда же Мэдди с мужем и новорождённой дочерью.       Бак в последнюю очередь ждал этого от Калифорнии, но Лос-Анджелес действительно становится городом его сердца, чувства к Эдди — любовью до гроба, а Крис — сыном. Он всегда знал, что семья — самое главное в его жизни, и долгие годы обижался на родителей, которым было всё равно. И только здесь понял, что семья — это не всегда родственные узы. А ещё — что теперь он вряд ли будет одинок хоть когда-либо.       Просто Бак наконец-то нашёл дом.