Of College Loans and Candy Kisses

– Ну, разве это не хорошо? Разве это не значит, что он тоже хочет тебя трахнуть? – Чувак, не подкидывай ему никаких идей! Я не хочу слышать, как Хаджиме занимается пошлостями всю ночь! Знаешь, мы живем через стенку. Он будет сдерживаться, говорит себе Хаджиме, даже если для этого потребуется несколько глубоких вдохов и несколько довольно сильных напоминаний о том, что да, Казуичи действительно такой глупый. — Это не… — еще одна пауза, еще один момент, чтобы предотвратить почти неизбежную вспышку гнева. — Суть всего этого не в этом. Они сидят в столовой, месте, которое Хаджиме — как оказалось, довольно неправильно — выбрал нейтральным местом для сообщения новостей о Нагито и его предстоящем визите. — Ну да, я думаю, это имеет смысл. Неужели они не могли просто сделать это у этого чудака… ну, дома у Нагито? Казуичи, по крайней мере, хватило ума заткнуться под взглядом, направленным в его сторону. Ложка, свисающая между его губами, покачивается, когда он вытягивает их вверх, изображая некую пантомиму надутых губ. Фуюхико занят разрезанием теплых блинов, бормоча себе под нос непристойности по поводу своего обучения и того, что он не выполняет свою работу. Он точно не участвует в разговоре; даже если он не оказал особой помощи с самого начала. В целом никакой помощи. — Знаешь, тебе придется называть его по имени, когда он придёт. Невозмутимой речи Хаджиме достаточно, чтобы, по крайней мере, вернуть серьезность его другу. Казуичи выпрямляет спину, отодвигает тарелку, которую он сожрал всего несколько минут назад, и опирается локтем на стол. — Я, Казуичи Сода, обещаю вести себя максимально хорошо, когда придет твой парень. Типо, как еще ты собираешься платить за аренду, а? Он не может проигнорировать второе предложение, не расплываясь в улыбке, которая сползает с его лица, когда он видит, что на нее не отвечают взаимностью. Хаджиме не находит в этом ничего смешного; не беззаботные насмешки в его адрес, и особенно не менее пикантные шутки, которые они отпускали в адрес Нагито. В глубине души он знает, что они просто издеваются над ним. Они не будут намеренно злыми — по крайней мере, он так не думает. И особенно потому, что именно они подтолкнули его ко всему этому — но он знает, какой Нагито, что встреча с ним — это все равно, что ходить на цыпочках, и он не может не нервничать. — Это лучшее поведение, идиот, — встревает Фуюхико. Не совсем так, как Хаджиме хотел, чтобы этот разговор прошел, но опять же, на самом деле он и не мог ожидать большего. — Как ты вообще мог это испортить? Осталось около десяти секунд, прежде чем все погрузится в хаос. Фуюхико и Казуичи начнут грызть друг другу глотки, Хаджиме придется расцепить их, и вся причина, по которой он позвал их сюда, будет забыта. Их графики повсюду разбросаны, а это значит, что общего времени уже не так много, а уже среда, так что Нагито будет здесь завтра, и это будет катастрофой, если все не обсудить и... — Воу, чувак. Ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание. Сквозь дымку своего безумного разума Хаджиме замечает, как все вокруг него замерло. Ложка больше не свисает изо рта Кадзуичи, только довольно обеспокоенное выражение лица стягивает кожу между его бровями, и Фуюхико перестал бороться с завтраком. Они оба выглядят слишком обеспокоенными, до такой степени, что Хаджиме чувствует, как странный, непрошеный ком застенчивости поднимается к его горлу. Однако это шанс, и он не может его упустить, поэтому делает глубокий вдох через нос и пытается говорить ровнее. — Вы, ребята, этого не понимаете, — начинает он. Ровный и бесстрастный, максимально нейтральный, чтобы ничто в его тоне не оттолкнуло кого-то. — Нагито очень много для меня значит, очень-очень много, а я не… иногда он немного странно ведет себя, поэтому я не хочу, чтобы что-то все испортило. Это не самая красноречивая речь, которую он когда-либо произносил, и не самая убедительная, но в ней все изложено довольно лаконично. Он даже изо всех сил старается изобразить то щенячье выражение лица, которое делает Казуичи слабым, потому что, эй, если это работает с женщинами, то должно работать и с ним, верно? Фуюхико просто закатывает глаза, — Расслабься, а? Ты правда так плохо о нас думаешь, что уверен, что мы говорим все это дерьмо при нем? И да, это хорошее замечание. Хаджиме чувствует себя немного плохо, когда думает об этом с такой стороны. Он живет с этими людьми, двумя парнями, которых он с радостью называет своими лучшими друзьями, но здесь он беспокоится о том, как они будут относиться к тому, кто, как они уже знают, важен для него. Хотя другая часть его разума вмешивается, они не осознают, как много для него значит Нагито. По крайней мере, Казуичи нет; однако в отношении подобных вещей можно привести веские аргументы в пользу Фуюхико и его странного шестого чувства. — Дело не в том, что я плохо о вас думаю, — пытается поправить Хаджиме. — Дело в том, ну… Я имею в виду, честно говоря, вы, ребята, обычно не можете сказать о нем ничего хорошего. И, Казуичи, ты постоянно называешь его странным. Он пытается вести этот разговор непринужденно, но не может сдержать ни малейшей язвительности, просачивающейся в его голос. Это единственная претензия, которую ему приходится разбирать с Казуичи — эта крошечная подлость в характере его лучшего друга, который в остальном был плюшевым мишкой. — Я не виноват, что он странный, — отстраненно бормочет Казуичи, и, поскольку это низко и лишено каких-либо настоящих эмоций, Хаджиме позволяет этому ускользнуть; считает, что это хороший способ избавиться от этого на завтра. — В первую очередь вы заставили меня это сделать, — напоминает он им. Крошечная складка, которая появляется, когда Фуюхико щурит глаза, и то, как Казуичи старается смотреть в сторону, заставляют что-то безымянное закипать на коже Хаджиме. Он может прочитать это ясно как божий день: они сделали это только потому, что не ожидали, что он привяжется, не ожидали, что это продлится после разговоров и неловких прогулок, которые прошли в молчании, с немногим более чем стопкой деньги, чтобы окупить все это. Это унизительно, когда он действительно думает об этом. Для него, да – хотя он уже давно смирился с этим – но в основном для Нагито, чья роль во всей схеме была стерта без эмоций. Вся эта идея была жестокой еще до того, как ею стал Нагито, даже если было легко представить, как можно воспользоваться этими вкрадчивыми, чрезмерно самоуверенными бизнесменами и не чувствовать себя виноватым. В конце концов, они знали, в какую договоренность ввязываются. В отличие от Нагито, милого и доверчивого Нагито, который явно споткнулся о низкую самооценку и ошибочную надежду. Фуюхико уступил первым, нарушив тишину, окутавшую стол, откашлявшись. — Да, мы это сделали. Не наша вина, учитывая, что большинство этих договоренностей не заканчиваются… Он машет рукой в воздухе между ними, каким-то невзрачным жестом, который помогает заполнить пробел между словами, которые он, кажется, не может найти. «Удобный способ избежать риска обидеть его», — думает Хаджиме. Ну, по крайней мере, он пытается проявить некоторый такт. То же самое нельзя всегда сказать о Казуичи. И вообще, он должен согласиться, что Фуюхико прав. Они всегда шутили, что Хаджиме безнадежен: никогда не пойдет с кем-нибудь домой после вечеринки и не примет своих друзей на предложения «Я могу вас познакомить! Он такой замечательный парень» — до такой степени, что, наверное, стало неожиданностью, что он нашел интерес, пожалуй, в самом последнем месте, которого они ожидали. — Я просто злюсь, что ты пропустил ужин, — встревает Казуичи, по-детски, в манере подачи, и в том, как он неуклюже бросается через стол. Его рука чуть не опускается в сироп на тарелке Хаджиме. — Да, ну, извини. Я не знаю, чего еще ты ожидаешь от меня, учитывая, что поднимаешь этот вопрос уже в пятый раз? — Я не жду, что ты скажешь больше. Но я буду противостоять Нагито. Он шутит. Он определенно шутит — или, по крайней мере, ему лучше так — и из-за этого Хаджиме будет спокоен и проигнорирует его. Он научился вступать в сражения с Казуичи. — Ты гребаный идиот, если думаешь, что этот парень-любовник позволит тебе сказать что-то подобное. Не могу ничего поделать, если Нагито такой раздраженный. — Разве мы раньше не выяснили, что они могут делать это в доме Нагито? Быстрый взгляд на его телефон говорит Хаджиме, что уже почти половина десятого, а это значит, что у них занятия меньше, чем через полчаса, и за все время, что они здесь, они практически ничего не добились. Он мысленно прокручивает их расписание - стажировки и занятия по странному расписанию, ночные исчезновения Фуюхико, чтобы повидаться с Пеко, - и понимает, что у них нет шансов продолжить это позже. Он откидывается на стуле достаточно сильно, чтобы упереться взглядом в стол. Казуичи и Фуюхико с этого ракурса выглядят комично по-разному, почти настолько, что заставляют извиваться стальные нервы, сдавливающие его грудь. Они его друзья, напоминает он себе. Они любят его, и он любит их так, как могут любить только соседи по комнате в колледже, и они не собираются его подводить. В любом случае, Хаджиме уже понял, что важно пускать некоторые вещи на самотек; и, что ж, по крайней мере, на этот раз Казуичи использовал настоящее имя Нагито.

***

Нагито чувствует себя глупо, отчасти потому, что он не знает, чего ожидать от общежития колледжа, а также потому, что у него нет ни малейшего представления о том, что надеть. Костюм кажется слишком официальным. Он собирается встретиться с друзьями Хаджиме, а не сводить его в мишленовский ресторан; и в любом случае, его любимый галстук-бабочка продолжает съезжать вправо, как бы он его ни завязывал. С другой стороны, комбинация джинсов и футболки, наброшенная на его шезлонг, кажется слишком неформальной. Да, это почти идентично тому, что он носит каждый день, но Хаджиме еще ни разу не появлялся в чем-то меньшем, чем рубашка на пуговицах, и разве это не означает, что у его друзей такое же чувство стиля? Он не может рисковать выставить себя дураком, одеваясь слишком небрежно. Или, скорее, дурак Хаджиме. Почти неизбежно, что в какой-то момент ночью он поставит себя в неловкое положение, и, хотя он смирился с этим, это не заставляет Нагито чувствовать себя менее нервным. Долгая ночь исследований, которую он провел, лишь немного утомила его; фильмы, форумы и статьи "10 вещей, которые вы должны знать, прежде чем переехать в общежитие!" - все это было полно запутанной, противоречивой информации, которая привела его в еще большее замешательство, чем когда он начинал. Даже веб-сайт Hope's Peak предлагал ничтожно мало информации. — Ты просто познакомишься с его друзьями, — заверила его Чиаки, ободряюще улыбаясь и нежным тоном. — Готовиться не к чему. — И, о, как бы Нагито хотелось, чтобы это было правдой. Впрочем, на данный момент это не имело особого значения, поскольку быстрый взгляд на его телефон показал, что до прибытия Хаджиме оставалось всего пятнадцать минут. Он редко опаздывал - черта, которой Нагито восхищался больше, чем хотел признать. Нагито предположил, что всегда был вариант подождать, пока Хаджиме не появится, чтобы спросить его мнение, но было бы невежливо заставлять всех ждать просто из-за его некомпетентности. И ждать придется всем, учитывая, что ужин, запланированный Хаджиме, скорее зависел от правильного выбора времени. Эта мысль мало помогает Нагито успокоиться; на самом деле, совсем наоборот. Узлы в его животе затягиваются почти мгновенно, настолько, что у него сразу пропадает всякий аппетит. Он не может произвести такого рода первое впечатление, не на таких важных людей. Его мысли возвращаются к той ночи, когда он свернулся калачиком под одеялом, с тоской глядя на ту конкретную фотографию в профиле Хаджиме; ту, что в ресторане, с рукой, обнимающей Хаджиме за плечи, которая заставляет Нагито думать о дружбе и безопасности и обо всех людях, составляющих дом Хаджиме. Самонадеянно так думать, говорит себе Нагито, но он все равно знает, что это правда точно так же, как он знает, что это ужасно - быть так близко к несбыточной, чрезмерно обнадеживающей идее, что он когда-нибудь сможет стать одним из них. За исключением того, что подобные мысли не очень помогают ему сейчас, когда он сидит в шкафу полуодетый. На самом деле этому нет оправдания. Жалок, как всегда. Осталось десять минут до прибытия Хаджиме; целых пять минут потрачены впустую в безлюдном пейзаже его жалости к себе. Самое меньшее, что он может сделать, это порыться в ящике перед собой хотя бы для того, чтобы создать видимость, что он делает что-то полезное, когда придет Хаджиме. «Чиаки не пришлось бы трудно». Его пальцы сжимают воротник свитера "Аргайл". Ему никогда особо не нравилась эта вещь, но кто-то купил ее для него где-то по пути. Для кого-то он надел ее просто потому, что им показалось, что это красиво смотрится. Кого-то, кого он больше не знал. Так что, возможно, все это становится невыносимым. Если бы Миая была здесь, она бы нахмурилась и спросила его, писал ли он в своем дневнике. Сейчас он стоит у кровати, всего в комнате от него, даже если это кажется невозможным расстоянием, и он мог бы пойти за ним, но это отняло бы еще больше времени. Конечно, он справится с этим; выбрать свитер и одеться до прихода Хаджиме. В этом нет ничего страшного. Прошло пять минут, и полосатый жилет перед ним выглядит исключительно лучше, чем приступ паники. Он накапливается в легких, готовый к действию, и, если это вырвется наружу, он действительно опоздает. В любом случае, это хороший свитер. Он идеально сочетается с его галстуком, который, по словам Джунко, оранжевый, но никогда не казался ему чем-то большим, чем темно-бордовый. Он может надеть под него белую рубашку и темно-бордовый галстук, и он будет выглядеть прекрасно. Приемлемо, по крайней мере. Может быть, даже привлекательно, если он напряжет свое воображение. Натягивая его через голову, Нагито задается вопросом, понравится ли образ Хаджиме. Он чувствует себя какой-то девочкой-подростком, просто думая об этом, даже когда это задерживается, постоянно присутствуя в его сознании, когда он приглаживает волосы перед зеркалом. Обычно непослушные пряди сегодня были снова приручены благодаря гелю, который он вчера поздно вечером достал из шкафчика в ванной. Честно говоря, он хотел добиться большего, но удача никогда не была на его стороне в таких делах, так что той мизерной части, которая могла помочь, должно было хватить. — Одеколон, — напомнил он себе вслух. Флакон на его туалетном столике выглядел нетронутым, по краям геометрического хрустального контейнера собралась пыль, несмотря на довольно тщательную уборку всего несколько дней назад. Он редко пользовался им; на самом деле купил его только потому, что Джунко настояла. «Это, типа, заставит тебя чувствовать себя меньшим неудачником», - сказала она или что-то в этом роде. В любом случае, это было слишком дорого, но стало довольно симпатичным украшением шкафа. И пахло тоже приятно; свежий аромат, напомнивший ему об открытых окнах летним днем. Он надеялся, что Хаджиме это понравится. Точно так же, как он надеялся, что Хаджиме понравился его наряд, его прическа и все его существо, на самом деле. Ноль минут, сейчас. Или минус две, если быть точным, учитывая, что Хаджиме официально опаздывал. Что, теперь, когда он думает об этом, может быть и к лучшему, учитывая, что ему еще предстоит забрать свежеиспеченный пирог, ожидающий его на кухне. Свежеиспеченный шеф-кондитером, тем самым, который много лет назад готовил пышные торты и элегантные блюда с маслянистыми кондитерскими изделиями на вечеринках у его родителей. Он был неравнодушен ко всему, что она готовила, даже если позволял себе обращаться к ней только по особо торжественным случаям. Что-то в ее присутствии по дому, в ее машине на подъездной дорожке или в мягком жужжании, которое разносилось по коридорам, когда она работала, заставляло его грудь сжиматься, а разум гудеть. Но сегодня он заставил себя преодолеть это, отчасти потому, что было бы невежливо появиться на ужине Хаджиме с пустыми руками, но также и потому, что это была эгоистичная, ужасная попытка сгладить старые воспоминания чем-то лучшим. Что-то, что сделало его счастливее. В любом случае, он почти забыл об этом, и это заставило нервы сжаться в комок, но он не собирался зацикливаться на этом прямо сейчас. Звук закрывающейся двери эхом отдается позади него в коридоре, ботинки, которые он достал из шкафа, стучат по мраморной лестнице, когда он спускается, и не в первый раз Нагито думает о том, как тихо в доме без Хаджиме. Никто не следует за ним по пятам, когда он заходит на кухню, никто не отпускает шуток и не играет в глупые мобильные игры чуть громче обычного. Ничто в этом не кажется обжитым, и, хотя он пытался убедить себя, что раньше это его никогда не беспокоило, поверить в это становилось все труднее. Все меняется, полагает он. Иногда к худшему, иногда к лучшему, и это может быть эгоистично, но… Но он надеется, что на этот раз все не к худшему. На самом деле, он надеется. Однако ему нужно забрать пирог, а не стоять здесь и приближать себя к тому, что Миая назвала "отчаянием". Это забавное слово, вкус которого ему не нравится. Она попросила его написать это в верхней части страницы дневника крупными печатными буквами, а затем вежливо проинструктировала его составить список вещей, которые соответствуют описанию. Они поговорят об этом позже, пообещала она, и, хотя он старался изо всех сил, страница по-прежнему оставалась пустой. Вещи, о которых он думал, были недостаточно важны для такого титула. Тем не менее, пирог. Нагито трясет головой, как будто это заставит мысли вылететь у него из головы, и движением сдвигает галстук влево. Это приятное развлечение - сосредоточиться на том, чтобы поправить его одной рукой, в то время как другая скользит под коробку с пирогом. Он просто смотрит на маслянистое светло-коричневое совершенство, когда звук поворачивающейся дверной ручки нарушает тишину. Внезапно, в течение нескольких секунд, кажется, что во всем доме стало светлее. — Нагито? Я здесь. Звук захлопывающейся входной двери эхом разносится по фойе, заглушаемый отчетливым звуком шагов Хаджиме по мраморному полу, и внезапно дом не кажется таким уж пустым. Он едва успевает высунуть голову из-за дверного косяка, как Нагито уже мчится к нему, бережно держа пирог в одной руке. — Хаджиме! Румянец расцветает на лице Хаджиме, когда он произносит свое имя, и Нагито прячет это чувство глубоко в сердце. Они неловко обнимаются, пытаясь не задеть пирог. Все заканчивается тем, что Хаджиме выхватывает коробку прямо у него из рук. — Что это? — Спрашивает он, поворачивая ее в поисках этикетки. Нагито не знает, стоит ли ему обижаться. То, как он скрещивает руки, заставляет Хаджиме наклонить голову вперед. — Ты думаешь, я не смог бы приготовить его сам? Затем наступает момент, когда краска почти отхлынула от лица Хаджиме, и он с трудом подбирает слова, а Нагито смеется, пронзительно и так радостно, и все кажется таким естественным, что обжигает. — У тебя могло бы получиться, — язвит Хаджиме в ответ. — Но я знаю, что ты бы этого не сделал. И если бы это был кто-то другой, слова могли бы заставить его съежиться. Позже ему пришлось бы оценить тон, то, как были произнесены слова и как стоял человек, но с Хаджиме ничего этого нет. Они смеются, шутят друг с другом, и кажется, что мир никогда не простирался дальше этой кухни. — Хотя, серьезно, — продолжает Хаджиме через мгновение. — Тебе не пришлось проходить через какие-либо трудности, чтобы что-то принести. В конце концов, этот день для тебя. Его глаза встречаются с глазами Нагито, и ему, должно быть, не нравится то, что он видит. — К тому же, это просто обычная встреча. Я не хотел, чтобы ты волновался. — Мне переодеться? Инстинкт заставляет его руки потянуться к подолу свитера, оттягивая ткань от тела. Его разум перебирает одежду, которую он разбросал по шкафу; джинсы и зеленую куртку, которые он так любит, или пушистый свитер, в котором слишком жарко для этого времени года. — нет! Нет, ты выглядишь… отлично. Ты выглядишь великолепно. Мне нравится, э-э, выбор. — Хаджиме прочищает горло, и даже Нагито осознает, какой неловкой внезапно становится атмосфера. Что бы это ни было, оно находится между ними, висит там невидимое, как пленка, покрывающая все вокруг. И самое странное, что это неплохо. Не совсем. Немного странно и неуместно, да, но это не оставляет Нагито с той же скручивающей, бездонной ямой, которая поселяется у него в животе всякий раз, когда что-то действительно идет не так. Они стоят так, едва ли не на расстоянии вытянутой руки, глядя друг другу в глаза, пока Хаджиме не прочищает горло. Это гораздо более неприятно, чем должно быть, и это заставляет Нагито осознать, что он был слишком поглощен моментом. Они были слишком поглощены происходящим. — Я просто имел в виду, что тебе не нужно было что-то приносить. Не чувствовал в этом необходимости. Мы просто собираемся встретиться с моими друзьями, хорошо? И тогда Хаджиме дарит ему тонкую, размытую улыбку, которая выглядит неуместно. За исключением, может быть, того, что его глаза опущены вниз, подчеркнуто уставившись на изящный изгиб губ Нагито. Они неосознанно расступаются, нижняя губа зажата между его зубами, когда он нервно покусывает ее, и он клянется, что слышит, как Хаджиме сглатывает. — Однако, встретиться с твоими друзьями — это большое событие. Не так ли? — Спрашивает Нагито в ответ, и снова он слышит этот звук; сглатывание. — Может быть. Ответ Хаджиме звучит хрипло, и он все еще слишком пристально смотрит, и Нагито внезапно приходит в голову, что комната наполнена чем-то, в чем он никогда раньше не был посвящен. И, конечно, поскольку он Нагито Комаэда и так как он никогда раньше не был посвящен в это, он спотыкается. — Да. Друзья всегда важны. Изначально это звучит как правильные слова. В основном потому, что у Нагито ограниченный опыт общения с друзьями - еще меньше опыта общения с друзьями, которые ему по-настоящему нравятся, - но он видел фильмы и читал книги и знает, насколько ценными они должны быть на самом деле. Итак, он думает, что это правильные слова, но голова Хаджиме откидывается назад, как будто он был шокирован, и внезапно в нем закрадываются сомнения. Он медлит с ответом. Еще медленнее отводит взгляд от Нагито. — Да. Мир на мгновение застывает, как картина, и становится идеально четким. Вот Хаджиме, Нагито и пирог, и их разделяет не более метра, они в отблесках послеполуденного солнца. Это красиво, думает Нагито. — Нам, наверное, пора идти, — наконец удается выдавить Хаджиме. Он перекладывает коробку в левую руку и - нерешительно - протягивает правую. Это приглашение, которое понимает даже Нагито, не в своей тарелке и взволнованный. — Давай возьмем мою машину, — говорит он. Пальцы Хаджиме теплые на его собственных. — Я помню, ты сказал, что Казуичи было завистно. Он щелкает замком на входной двери - привычка, которую привил ему Хаджиме, - и наслаждается ощущением легкой тяжести, когда отодвигает их в сторону. — Но она не снаружи. То, как он оборачивается через плечо, чтобы улыбнуться, кажется совершенно непринужденным. — Наверное, потому, что она в гараже. И это настоящий гараж, как выясняет Хаджиме. Это дает ответы на все его вопросы одним махом: где Нагито хранит вещи, где паркуется персонал и, самое главное, количество машин, которыми на самом деле владеет Нагито. Которых, как выясняется, четыре. Четыре экстравагантных, безумно дорогих автомобиля, рядом с которыми Хаджиме боится даже дышать. Он немного завидует тому, как Нагито бочком подходит к одному из них и кладет руку на капот, растопырив пальцы. — Какую захочешь, Хаджиме, — сияет он. Ему нравится этот расслабленный вид, улыбка с прищуренными глазами, такая, что Хаджиме хочется развернуться и забыть обо всем этом ужине. — Выбирай сам, — таков его ответ, быстрый и без долгих раздумий. Он предпочел бы любоваться открывшимся перед ним зрелищем, сохранить это выражение лица, чтобы думать об этом снова и снова. Как бы то ни было, это длится недолго, потому что брови Нагито сходятся по краям, и он подносит палец к губам. Он закрывает глаза и демонстративно показывает в разные стороны, прежде чем остановиться на одной слева от них; синяя спортивная машина, которая наверняка заставит Казуичи заплакать, и которая вызывает у Хаджиме чувство самодовольства, когда он думает о том, чтобы появиться на ней. Сиденья расположены низко от земли, а двери поднимаются вертикально, и это доставляет больше удовольствия, чем должно быть, когда он крепко держит Нагито, когда тот садится внутрь. — Мне нужно дать тебе устройство для открывания дверей, — говорит Нагито, когда они выезжают с парковки. Потому что так оно и есть на самом деле; не обозначено белыми линиями, но все равно эксклюзивно, отдельно от остальных машин, которые выстраиваются вдоль дороги к двери. — Каких дверей? — Тупо спрашивает он несмотря на то, что у него пересыхает во рту и учащается сердцебиение. Он знает «каких». — От гаража, очевидно. Нагито держит коробку с пирогом на коленях, обхватив ее руками, чтобы она не соскользнула. Его длинные и худые пальцы постукивают по белому картону. Хаджиме завидует этой коробке, думает о тепле, которое распространялось по нему всю дорогу от кухни, а затем - благодаря вновь обретенной уверенности в том, что он за рулем, или, может быть, это было с самого начала - протягивает руку через консоль между ними, чтобы ткнуть в тыльную часть руки Нагито. Это приглашение, которое, к счастью, хорошо понято. Мгновение они ничего не говорят. Хаджиме плетется по подъездной дорожке, чуть сильнее сжимая руль, в то время как Нагито удовлетворенно сидит на пассажирском сиденье с дурацкой улыбкой на губах. И это странно, потому что Хаджиме всегда был из тех людей, которые считают молчание неловким. Но между ними так много подобных моментов, и ни от одного из них Хаджиме никогда бы не отказался. Он смотрит в сторону, и Нагито наблюдает за ним, тихо - застенчиво - краем глаза. Затем он протягивает другую руку, чтобы включить радио, и тишина исчезает, но все равно. Это прекрасно.

***

— Это так мило, Хаджиме! Добавьте это к списку вещей, которые он никогда бы не подумал услышать о своей малобюджетной квартире, одобренной школой. По крайней мере, они так это называют. Все знали, что это была просто тонко завуалированная попытка школы убедить старшеклассников остаться в кампусе. Квартира, которая на самом деле является просто общежитием с большими окнами и комбинированной стирально-сушильной машиной, которая почти не работает. — Не забегай вперед. Ты еще не видел, что там внутри. Вторая самая нервирующая вещь, которую он сделал за сегодняшний день - первое, что он, очевидно, держал Нагито за руку, — это припарковал машину. Ему повезло, что прошлой ночью он втиснулся между Казуичи и Фуюхико, и, поскольку каждому из них было назначено по три места в апартаментах, он может быть немного спокойнее, что не вернется к поврежденной машине. Конечно, судя по тому, как некоторые из студентов, слоняющихся вокруг, уже присматриваются к этой штуке, он может сказать, что к концу вечера это станет темой многих статей в социальных сетях. И несмотря на все это, Нагито кажется довольно рассеянным, его взгляд перебегает с места на место, пока он впитывает очень обыденную атмосферу, которую Хаджиме называет домом. — Да, но это так необычно. Это выглядит гораздо менее похожим на тюрьму, чем я ожидал! Теперь Хаджиме хочет обидеться. Он действительно хочет, и он был бы обижен, если бы - как и многое другое, что он осознал — это был кто угодно, только не Нагито. — Я имею в виду, с каменными стенами и всем таким. Иногда такое видишь в кино, и мне всегда казалось, что это выглядит странно. Нагито смущенно замолкает. Он бросает на Хаджиме такой взгляд, как будто ему стыдно за себя, как будто он неправ, пытаясь относиться к вещам, которые он может знать только из СМИ. — Это было на первом курсе, — отвечает он, и расслабленность, охватывающая Нагито, подобна первому виду воды в пустыне. — Через некоторое время тебя повышают. Нужно, чтобы все были рядом, верно? — Что ж, я рад, что они делают это более домашним. Нагито улыбается и снова зажмуривается. Хаджиме это нравится. — Да. Хотя мог бы постараться немного усерднее. Затем Нагито смеется, и, Боже, как же ему хочется поцеловать его. Нагито смеется, а Хаджиме наблюдает за ним, и вдруг в уголке его глаза появляется розовое пятно. Он сразу понимает, кто это, и все нервы, которые кипели у него в животе, превращаются в горькое раздражение. — А, Хаджиме? Это кто-то, кого ты знаешь? Казуичи машет им, неистовое движение, от которого вся верхняя часть его тела раскачивается взад-вперед. К этому моменту Хаджиме уже знает, что выражение, застывшее на его лице, означает неприятности. — К сожалению, да, — сухо отвечает он. Нагито нерешительно поднимает руку в ответ, но к этому моменту Казуичи уже ни на кого из них не смотрит. — Думаю, нам пора выходить. — Он выглядит очень взволнованным. Когда двери открываются, Казуичи практически падает в обморок. Он несется по тротуару еще до того, как Хаджиме полностью выходит из машины. — Хаджиме, Хаджиме, ты не говорил мне, что привезешь мне подарок сегодня! Итак, прежде всего, он немного раздражен тем, как гладко Казуичи удается игнорировать Нагито. Нет ни приветствия, ни поспешного привета, ни кивка головы, даже попытки быть вежливым. — Это не подарок, — ворчит он и толкает Казуичи в плечо чуть сильнее - и чуть более намеренно, чем нужно, обходя машину, чтобы помочь Нагито с пирогом. — Кстати, ты можешь представиться. Нагито заливается ярко-розовым румянцем, и, возможно, ему следовало воздержаться от сарказма хотя бы для того, чтобы уберечь его от смущения, но Хаджиме злит то, как Казуичи смотрит на все, кроме них. — Он не обязан, — шепчет Нагито. Слова врезаются друг в друга. Он немного отстраняется, почти прижимаясь к груди Хаджиме. — Нет, обязан, — настойчивый ответ. Он кладет руку на изгиб спины Нагито в качестве подтверждения. — Казуичи, это Нагито. Нагито, это мой очень грубый друг Казуичи. Почти комично наблюдать, как загораются глаза его соседа по комнате, когда он видит что-то особенно интересное; например, Соню или тот тако, который столовая готовит для особых случаев. Это происходит сейчас, когда он заглядывает в блестящий салон машины, проводит пальцем по острым, ярко-синим краям капота. — Чувак, я бы давным-давно пригласил твоего парня для утех, если бы знал, что у него есть это. Нагито смеется. Он перекладывает пирог в одну руку, чтобы другая могла оказаться перед ним, но что бы он ни планировал с ним сделать, это прерывается, поскольку Казуичи практически прыгает вокруг, чтобы взять его в свою. — Несмотря на то, что он мой близкий друг, Хаджиме был очень груб при знакомстве, поэтому я скажу это сам. Я Казуичи Суда, старший механик. Приятно познакомиться, Нагито. — Приятно познакомиться. Я Нагито Комаэда. Восхитительно, как вежливо звучит Нагито. Его глаза шире, чем обычно, а спина немного слишком прямая, и в целом это говорит Хаджиме о том, что он не в своей тарелке. Правда, совсем чуть-чуть. Недостаточно, чтобы быть заметным, или, по крайней мере, недостаточно, чтобы Казуичи прекратил начатый им допрос. — Ты действительно позволяешь Хаджиме водить машину? — А, ну да? Я всегда позволяю ему водить. А Казуичи всегда был склонен к драматизму, поэтому он ахает, а Нагито выглядит довольно озадаченным, и все это вызывает у Хаджиме желание вернуться на полчаса назад, когда они все еще были на кухне Нагито. — Итак, ты позволишь мне тоже сесть за руль, верно? Поскольку мы оба друзья Хаджиме. Это вроде как одно и то же. — Нет. Нагито уже поворачивается с предательским видом, означающим, что он собирается уступить, и Хаджиме этого не потерпит. Что-то пронзает его, горячее и острое; что-то странно похожее на ревность, у которой нет видимого происхождения. Он сжимает ключи крепче, ровно настолько, чтобы металл впился ему в кожу. — Это не игрушка, Каз. Нам нужно зайти внутрь. Как и ожидалось, почти сразу начинается нытье. — Но у Нагито не было возможности ответить! А что, если он все равно не захочет видеть это дерьмовое старое общежитие? Наша новая квартира намного лучше, мы можем показать ему это вместо нее, так что, может быть... оу! Чувак, зачем это было? Нагито не возражает против того, чтобы его отстранили, в основном потому, что он занят тем, что переводит взгляд с одного на другого, словно боится пропустить действие. Или как будто он не понимает, что происходит, что оказывается более точным, учитывая то, как он шепчет: — Но все было бы хорошо, Хаджиме, — когда его тащат к двери. Во всяком случае, тащили мягко, чего нельзя сказать о том, как бы он хотел сейчас обращаться с Казуичи. Наглость, попросить ключи и подняться в квартиру практически на одном дыхании. Вероятно, он погорячился - определенно погорячился, если основывать это на том, что Нагито выглядел более чем немного смущенным, - но с этим ничего нельзя было поделать. — Тебе все равно нужно встретиться с Фуюхико, — настаивает Хаджиме. А затем, поскольку он знает, как обстоят дела, когда он сосредотачивается на Нагито, добавляет: — Мне тоже нужно готовить ужин. Каз это знает. В ответ он получает самодовольное "окей”. Нагито, кажется, достаточно счастлив, чтобы любоваться пейзажем, пока они шаркают через дверь к лифту, ни в малейшей степени, не беспокоясь о потрепанных досках объявлений или выщербленной плитке на полу. Он также не жалуется, когда кто-то в последнюю секунду втискивается в лифт, отодвигая дверь, чтобы втащить ее туго набитую сумку с бельем. Она машет им обоим, задерживая взгляд на Нагито чуть дольше, чем нужно, и Хаджиме чувствует, как что-то защитное снова зарождается у него внутри. — Это... это кажется таким нормальным, — восторгается Нагито, когда они выходят на пятом этаже. Он выглядит искренне восторженным. — Держу пари, ты бы не был так взволнован, если бы жил здесь, — сухо отвечает Хаджиме, роясь в кармане в поисках ключа. Тем не менее, он не может сдержать нежность, просачивающуюся в его тон. — Нет, я думаю, это было бы неплохо. Нагито не смотрит на него, когда говорит это. Он сосредоточен на облупившихся обоях рядом с дверным косяком, затем на телефоне-автомате, который висит по диагонали на стене, и что-то в его голосе подсказывает Хаджиме, что он говорит не о самом здании. — Тогда ты можешь быть моим соседом по комнате. Заменишь Казуичи. Хаджиме прижимает их плечи друг к другу, наклоняется, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Нагито, и тень меланхолии, покрывающая его лицо - такая же прозрачная, как занавески в его комнате, - исчезает. — Куда бы он тогда пошел? — На самом деле это не наша проблема, верно? Они смеются к тому времени, как добираются до нужной двери, Нагито стесняется, прикрываясь рукой, а Хаджиме гораздо более открытый. Он хочет, чтобы мир увидел. Ключ нужно поворачивать в замке, а ручку поворачивать в нужное время, и Нагито хочет попробовать это просто ради забавы. Первые два раза у него ничего не получается, поэтому Хаджиме подходит к нему сзади, придвигается вплотную и шепчет указания на ухо. Они опоздают с ужином, но ничего страшного. Фуюхико встречает их у двери спустя четыре попытки. Он стоит слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно, и Хаджиме знает, что это означает, что он подслушивал. — Нагито Комаэда, верно? Я Фуюхико Кузурюу. Приятно познакомиться. — Ах, да. Я тоже рад с тобой познакомиться, Фуюхико. Они пожимают друг другу руки, рука Нагито почти комично подпрыгивает под сильной хваткой Фуюхико. Нет ничего особенно странного в том, что появился стойкий бизнесмен - в конце концов, именно для этого Фуюхико и был воспитан, - но странно видеть Нагито в роли получателя всего этого. Нагито, который действительно здесь, в этом доме, рассматривает безвкусные плакаты, приклеенные Казуичи скотчем к стене, и обеденный стол, который был тщательно убран для сегодняшнего мероприятия, и крошечную кухню, которая даже не сошла бы за гардеробную в его собственном доме. Внезапно он выглядит грустным. Фуюхико разговаривает с ним, и он изо всех сил старается не отставать, но это есть; что-то, что отражается в зелени его глаз и в том, как он сгибает пальцы. — У вас очень красивый дом, — говорит Нагито, когда они заходят в гостиную. Он разговаривает со спиной Фуюхико. — Не нужно нам врать. Это хорошее жилье для студентов, но по любым другим стандартам оно довольно дерьмовое. Фуюхико плюхается на диван, а Хаджиме крадет пирог, чтобы отнести на кухню. Нагито застывает на месте, разрываясь между желанием последовать за Хаджиме или сесть на стул в углу. Он не ответил на комментарий Фуюхико, и сейчас, кажется, уже до отвращения поздно это делать. — Садись, окей? Если Хаджиме узнает, что я позволил тебе стоять здесь, как потерявшемуся щенку, он убьет меня. — Не указывай ему, что делать, — возражает Хаджиме. Затем, гораздо более мягким тоном, — Делай все, что хочешь, Нагс. Время для всего этого - совпадение голливудского уровня. Нагито становится ярко-красным, когда слышит прозвище Хаджиме, которое, казалось бы, появилось из воздуха, Фуюхико начинает хихикать так сильно, что чуть не задыхается, а Казуичи, совершенно запыхавшийся, врывается во входную дверь. — Эй, Каз, у них есть прозвища друг для друга! — Я же говорил тебе, что так и будет! — О нет, — лицо Нагито искажается. Это не улыбка и не гримаса, а что-то совершенно новое. Его руки поднимаются, как будто он отгоняет их. — Кто-то вроде меня недостоин ласкательного имени от такого великого человека, как Хаджиме. Уверяю тебя, он никогда не называл меня так раньше. По крайней мере, это заставляет их замолчать, думает Хаджиме. Казуичи замирает, наполовину сняв ботинок, широко раскрыв глаза и бросая на Фуюхико довольно недоверчивый взгляд. Его губы подергиваются, как будто он собирается заговорить. К счастью, Фуюхико опередил его. — Да, думаю, Хаджиме на самом деле не похож на человека, который постоянно занимается подобными вещами. Не понимаю, о чем ты, "кто-то вроде меня’. Это немного странно. Он произносит это лениво, как будто делает какое-то небрежное замечание, и Хаджиме оценил бы чуть больше такта, но Нагито, похоже, вряд ли задело такое замечание. Во всяком случае, он выглядит немного счастливее, как будто Фуюхико завел разговор, которого он так долго ждал. Хаджиме ни капельки не нравится эта новая искорка в его глазах. — Нагито принес нам пирог, — вставляет он. Это неловко, явный отвлекающий маневр, но, кажется, никто не возражает. Меньше всего Казуичи, который мгновенно оживляется при упоминании десерта. — Где же он тогда? Почему он еще не тут? — Наверное, потому, что мы приберегаем его на десерт, тупица. Казуичи швыряет ботинок через всю комнату, едва не задев голову Фуюхико сбоку. Фуюхико, в свою очередь, вскакивает со своего места со сжатыми кулаками. Все это испытание заставляет Хаджиме вздохнуть; было бы неплохо, если бы они оставались вежливыми хотя бы еще немного, но если они заняты, то он может попытаться предотвратить повторение того, что только что произошло. Это также отвлекает их настолько, что Хаджиме может незаметно подкрасться к Нагито сзади, достаточно близко, чтобы коснуться их рук. — Хочешь экскурсию? — он шепчет. — Они собираются навредить друг другу?” — Вместо этого спрашивает Нагито. Он выглядит искренне обеспокоенным, и как бы Хаджиме ни хотелось ускользнуть незамеченным ради того, что, вероятно, станет их последним моментом покоя на эту ночь, он не может сдержать легкого трепета влечения к тому, насколько сострадателен Нагито. — Они делают это постоянно, обещаю. Все в порядке. — Он закатывает глаза, изображая беспечность, достаточную для того, чтобы убедить Нагито, после нескольких секунд внутренних споров, что действительно можно оставить их в покое. — Здесь не так много на что смотреть, не так ли? Ему приходится бороться с желанием закатить глаза; на этот раз по-настоящему. — Нет, но у меня все еще есть комната. И еще там есть ванная. У нас здесь есть кое-какие предметы роскоши. Последняя часть заставляет Нагито хихикнуть. Только одна ванная? Неудивительно, что ты так часто навещаешь меня, Хаджиме. На таком расстоянии звуки перебранки Казуичи и Фуюхико почти заглушаются. Они вдвоем в коридоре, теснясь в крошечном пространстве чуть больше, чем необходимо. — Да, именно за этим я и прихожу. Ты меня раскусил. Все кажется естественным. То, как флуоресцентный свет прорезает морщины на лице Нагито, наклон его головы, когда его плечи сгорблены, и он прячет хихиканье за ладонью. Находясь вот так за углом, они не видны из гостиной, что позволяет невероятно легко развлечься мыслью о том, чтобы просто наклониться и… — Значит, тебе придется делить одной комнату, верно? Нагито смотрит на дверь так, словно она собирается открыть ему секрет. Прядь волос скрывает его лицо. Что-то в том, как наклонена его голова, кажется подозрительным, как будто она была наклонена таким образом специально, и внезапная мысль о том, что он сделал что-то, что расстроило Нагито, заставляет Хаджиме похолодеть. Возможно, его голос чуть дрогнул, когда он ответил. Может быть. — Нет, я привык. На самом деле, так мы с Казом и познакомились. — Нагито слегка отодвигается. Хаджиме прочищает горло. — О. Очень приятно, что мы остались такими близкими друзьями. Большинство людей могут только надеяться на что-то подобное. Теперь Хаджиме, который никогда не утверждал, что он лучший в общении, не совсем знает, что делать. В голосе Нагито нет необходимости грустить; скорее, он пытается что-то скрыть, почти так же, как Казуичи меняет тему, чтобы скрыть уязвленное самолюбие после того, как Соня снова отвергла его. Или как Хаджиме видел реакцию людей, когда они хотели что-то сделать, но время было неподходящим, или настроение, или... Оу. Он вспоминает кухню Нагито, когда они были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и казалось, что мир тает. Он вспоминает, что было пятнадцать секунд назад, когда он ничего так не хотел, как повторить это чувство. Иногда трудно судить, о чем думает Нагито, но сейчас - возможно, впервые - все кажется относительно ясным. — Да, это... иногда они раздражают, но я бы не хотел жить ни с кем другим. Они не могут стоять здесь вечно, поэтому Хаджиме тянется к дверной ручке, и вот почему он упускает это, едва заметная дрожь пробегает по телу Нагито. Его комната далека от впечатляющей. В ней нет гостиной с камином или гардеробной, но здесь чисто, и свет приятно проникает сквозь шторы в это время дня, и Хаджиме думает, что Нагито будет рад это увидеть. Нагито, который нерешительно стоит позади него, останавливается прямо в дверях, как будто не уверен, действительно ли его пригласили войти. Его взгляд обводит комнату, пока он осматривает все: крошечный деревянный стол, заваленный старыми заданиями, и прикроватную тумбочку, украшенную толстыми учебниками. Он задерживается на календаре, который висит слева от его кровати - одном из тех объемистых школьных изданий, в которых каждый месяц отображается на одной и той же странице, - щурясь на одну конкретную дату, обведенную синими чернилами. Раньше на его лице не было особого выражения, но внезапно он просиял. — Выпускной! Точно, он уже скоро. Честно говоря, он выглядит более взволнованным, чем чувствует себя Хаджиме. Возможно, это грубо, но, когда Нагито начинает разглагольствовать о том, как украсить свою шапочку, и идет по сцене, Хаджиме понимает, что предпочел бы вернуться в гостиную, наблюдая за Казуичи и Фуюхико. Все это заставляет его чувствовать себя неуютно; будущее, которое лежит сразу за этим единственным днем, и сам день - стоит ли ему приглашать Нагито. Если он захочет — это достаточно простой вопрос. Конечно, он это делает, но он должен думать о своей семье и о том, что он им скажет, о стрессе, который это вызовет. И, кроме того, дошли ли они уже до этого? Не похоже, чтобы он еще был представлен кому-либо в жизни Нагито - за исключением Чиаки, которая на самом деле не считалась, так как они уже знали друг друга. Иногда было трудно не думать, что Нагито что-то скрывает. Или прячет его, может быть. Не то чтобы Хаджиме действительно мог винить его, учитывая, что он появился в жизни Нагито не более чем как своего рода покупка. И, возможно, это было неправильное выражение. Психолог в нем говорит быть добрее, но это трудно, когда, по сути, это правда. Неважно, насколько близкими они с Нагито стали - неважно, насколько близким он хотел, чтобы они стали - обстоятельства их встречи никогда не изменятся. Но затем, когда он моргает, чтобы сфокусировать взгляд, и видит чистую радость, от которой расслабляются плечи Нагито и разглаживаются черты его лица, кажется, что это не так уж важно. Странно, как это работает. — Это моя спальня, а не музей, — мягко упрекает он. Это тоже шутка, и он непропорционально счастлив, когда глаза Нагито закрываются, а рот кривится в усмешке. — Мне никогда раньше не доводилось бывать в общежитии, так что, думаю, вполне уместно, что Хаджиме у меня первый. И Хаджиме, возможно, немного поперхнется от этого, потому что независимо от того, насколько, по его мнению, он привык к странным высказываниям Нагито, это застает его врасплох. Он тоже не совсем знает, что ответить. — Да, тогда, может, нам стоит взглянуть на остальное? — Он пытается и надеется, что обжигающий жар, который поселился на его лице, не так болезненно очевиден, как кажется. Хотя не похоже, что Нагито обращает на него внимание. Нет, он оглядывает комнату так, словно это последнее, что он когда-либо увидит, глаза лихорадочно мечутся туда-сюда, как будто он пытается запомнить все мелкие детали. Его губы растягиваются в улыбке, когда он видит консоль, спрятанную под трогательно маленьким телевизором Хаджиме. В общей зоне есть телевизор побольше, но он не собирается делиться таким дорогим подарком; эгоистично это или нет. — Это очень мило, Хаджиме. В этот момент он уже повернулся к двери, наполовину пытаясь уговорить Нагито покинуть комнату по собственному желанию, а наполовину пытаясь скрыть румянец, который только начал спадать. Это произносится шепотом так тихо, так многозначительно, что на мгновение он даже не уверен, должен ли был это услышать. — Это просто общежитие, — хочет сказать он в ответ. Но на самом деле это не так - по крайней мере, для Нагито. Нагито, который, кажется, живет один в этом своем бесконечном лабиринте, который окружает себя персоналом и Чиаки, и никем больше. Они живут в двух разных мирах, и так же, как Хаджиме было интересно впервые заглянуть в жизнь Нагито, то же самое, должно быть, верно и для его собственной. И в любом случае, это довольно мило. В такие моменты, как этот, сквозит какая-то невинность, которой Хаджиме просто не может насытиться. Он хочет быть тем, кто придаст такое выражение лицу Нагито, покажет ему новые вещи, которые быстро станут его любимыми. Проводить с ним больше времени, чем вдали от него. Итак, он не говорит: "Это просто общежитие". На самом деле, он вообще ничего не говорит, просто позволяет моменту спокойно тянуться, пока Нагито не насытится и не повернется, чтобы присоединиться к нему у двери. — Извините, что так долго, — говорит он, когда они выходят. — Вы, должно быть, думаете, что я такой странный. И Хаджиме на этот раз тоже ничего не говорит. Вместо этого он обнимает Нагито за талию и улыбается ему, и, как он и предполагал, этого достаточно.