Вкус

За черной рамкой прохода была видна статуя. Красные рукава языками пламени плясали вокруг нее, шумя долотом и напильником. Замерли, опали вниз. Расплылась тишина — миг любования. Тонкие пальцы с выкрашенными черным ногтями потянулись к каменной голове, обхватили ее и прильнули ближе. Донесся влажный звук поцелуев. Затем стал слышен шорох скользящего по камню тела, вверх-вниз, вверх- вниз. Короткий, болезненный стон. — Не думал, что ты еще занимаешься подобным, — из черноты выплыла тень. Хуа Чэн отпрянул, показался из-за плеча. Блеснул глазами. — Вместо нее не лучше ли, — Хэ Сюань был здесь недолго, договаривал за него уже Се Лянь — получить живого. Он подошел ближе, разделил собой камень и Хуа Чэна. Тот ощетинился, показал клыки, вот-вот и вопьется ими в горло. — Не смей. — Хм, но мне кажется теперь, когда я пересекся с ним в Небесной Столице, моя игра стала намного лучше. Правда ведь, Сань Лан. — Я сказал не смей! — и он сдавил пальцы на горле лже-Се Ляня, придавил к статуе, втиснулся в него, зашипел. Его член был полностью тверд. Лже-Се Лянь склонил голову на бок, глаза блеснули желтым. — Раньше ты не возражал, — кости шеи захрустели под силой рук, и как было бы хорошо, если бы это действительно могло убить. — Чего приперся? — Я искал что б поесть, — и вот уже снова черная тень смотрит на Хуа Чэна сверкающими зеницами, — Но могу остаться. Хуа Чэн швырнул его на кровать. Развязал пояс. Под красным показалось обнаженное белое. Желтушными глазами Хэ Сюань обводил очертание его ключиц, ребер, пупка, вереницы черных волос. Во рту появилась слюна. — Собираешься заниматься этим в тряпках? — и не давая Хэ Сюаню пошевелить и пальцем, содрал с него одеяния, вместе с ними сдирая кусочки кожи. Там, где ногти Хуа Чэна коснулись его тела, обдало полосами жара, капнуло черной кровью. Хуа Чэн опустился к нему, его горячий член потерся о Хэ Сюаня. Губы скривились, в животе ёкнуло. — Меня тошнит, когда ты теплый, — одним движением он перевернул их, схватил запястья Хуа Чэна, прижал к кровати. Снизу вонзилась улыбка. Парным молоком жизнь потекла из Хуа Чэна прочь. Ее место занял бледно-сизый холод. Смерть. Вены окрасились черным. Хэ Сюань провел языком вдоль одной. Сладкая. В глазах Хуа Чэна нетерпение. Один взгляд на камень за спиной и все веселье будет испорчено, потому Хэ Сюань коленкой раздвинул его ноги, царапнул нежную кожу. И не тратя время зазря, вонзил сразу два пальца. Длинные ногти порезали плоть, и чернильная кровь оплела пальцы Хэ Сюаня когда он вынимал их и погружал обратно. Быстро, не давая опомнится. Хуа Чэн выгибался на простынях. Зубы сверкали в сладостном оскале. Он двинулся к нему, сам насаживаясь на пальцы, и Хэ Сюань тут же вытащил их, раскрыл ноги Хуа Чэна, умащиваясь между них, толкнулся внутрь. Из горла Хуа Чэна, хотя тут же задушенное, вырвалось довольное мычание. Он опал на кровать, давая плоти тереться о плоть, кровь никак не помогала скольжению, и чем рьяней Хэ Сюань проникал в него, тем настойчивее становилось возбуждение Хуа Чэна. Хэ Сюань схватил его бедра, приподняв, заведя темп, и тот последовал движениям, весьма скоро перехватив на себя ведущую роль. Сжав Хэ Сюаня ногами, наклонив к себе, в одобрении вздернув бровь. Они смотрели друг другу в глаза. Они всегда смотрели друг другу в глаза, подобно хищникам, что не отводят взгляда от добычи. Вот только добычи не было. Хэ Сюань всегда считал себя плотоядной рыбой. Он вонзил свои зубы Хуа Чэну в плечо. Тот не издал ни звука, но его пальцы судорожно сжались на спине Хэ Сюаня, впились в плоть. Дав себе немного времени насладится вкусом, он наконец оторвался. Привычные блюда хороши, но сегодня ему хотелось бы чего-то более редкого. Потому Хэ Сюань целует Хуа Чэна. Царапает тому губы, недолго, ведь Хуа Чэн дает ему, позволяет языку ворваться внутрь и испробовать там все. Их бедра не сбавляли темпа. Отдалялись и сталкивались, вколачиваясь друг в друга, как два вала гранита во время землетрясения. Хэ Сюаню не нужно было дышать, как и Хуа Чэну, поэтому поцелуй не прекращался. Пальцы сжимали ягодицы, ногти терзали спину, зубы кромсали губы, язык вкушал кровь, смешанную со слюной. Телом Хэ Сюаня прокатилась дрожь. Непревзойденный вкус. Хэ Сюань чуть сменил угол, и на его язык упал чужой стон. Он опьянял не хуже вина. Продолжая толкаться именно так, именно туда, и ловя губы Хуа Чэна, что так и норовились теперь вырваться прочь, захлопнуться, перекрыть путь этим дурманящим вкусностям, Хэ Сюань просунул одну руку меж их тел и сдавил налитый член. Хуа Чэн на миг потерял ритм, сжал Хэ Сюаня ногами, но попытка была слишком слаба, чтобы избавить его от грядущей участи. Хэ Сюань двигал рукой, двигался сам, целовал его, все глубже, яростней, кровожадней. Хуа Чэн дышал. Он дышал только чтобы стонать. И Хэ Сюань не мог насытиться вдоволь. Они играли в игру, правила которой диктовал победитель, и сегодня Хуа Чэн позволил Хэ Сюаню таковым быть. Еще одно движение, еще один рывок, еще один стон, и ладонь Хэ Сюаня залила холодная, вязкая жидкость. Он облизал руку, дал Хуа Чэну попробовать. Оставил последний поцелуй. — Ты спишешь часть долга, — не вопрос. — За что интересно? — бровь Хуа Чэна взметнулась вверх, языком он слизал остатки белого с губ. — За непорочность твоей статуи. Хуа Чэн швырнул Хэ Сюаню его черные одежды. — Не дождешься. Тебе ведь понравился обед. Мертвецки-бледный, Хуа Чэн все оставался в постели, окруженный красным шелком и запахом их яств, когда Хэ Сюань, слившись с тенями, исчез в темноте.