black eyes, bad guys

Время – странная штука. Ты понимаешь, что оно пролетело незаметно, только когда переступаешь определённую черту. Оно тянется медленно, когда ты ждёшь. И чем важнее для тебя желаемое, тем оно неохотнее тащится, а стрелки на часах шагают с минуты на другую с опаской, словно делают шаг в пропасть. Шиничиро ждал возвращения Ханагаки, который решил выловить Тагаву прямо на подъездной дорожке и узнать, где Манджиро, что с ним, и почему "ублюдки в белых халатах" ничего не говорят. Рядом с ним был дед. После сухого приветствия, они долго и напряженно молчали. Наконец, Шиничиро не выдержал: — Теперь ты доволен? Он даже не потрудился повернуть голову в сторону Мансаку, наблюдая, как капли дождя тарабанят в стекло. Старик, взяв на руки щенка, некоторое время оставался неподвижен. Его сухая рука прошлась по загривку пса и некрепко его сжала, на что тот фыркнул. Растерянная улыбка, появившаяся на его лице, стала шире, когда он посмотрел на внука. Дед Сано не мог отделаться от мысли, что видит перед собой того же мальчика, что и много лет назад. Злая обида проскальзывала в сжатых пальцах, схвативших тонкое больничное одеяло, губы чуть подрагивали. Маленький Шиничиро не смотрел в глаза, чтобы не расплакаться. Он знал, что добр настолько, что его негативные эмоции не вызывали ничего, кроме смеха. Ему нравилось, как на лице больной матери загоралась улыбка, стоило ему досадливо нахмуриться или яростно сжать кулаки. Пока он не стал главой Черных Драконов, он не подозревал, что его можно бояться. Гнев он позволял себе крайне редко, отчего это поистине стало чем-то пугающим для них. Дед подумал, что только Манджиро всегда относился к брату серьёзно. Слушал его, как никто другой. Поэтому главная трагедия парня состояла не в том, что он смертельно болен, не в том, что нет точных прогнозов, как закончится эта борьба. Он увидел, во что это выливается для Майки. — Какая разница, живой я или мёртвый? В больнице или в гробу, я всё равно беспомощен, — челюсти сжаты, а провалы глаз внимательно устремляются в такие же мрачные и глубокие, — Манджиро теперь хуже, чем мне. Если бы ты только держал язык за зубами… — Ты до сих пор не понял, что от этого легче бы тебе не стало, внучек? — дед взял его за руку, хмыкнул, — Манджиро сейчас туго. Но он всё равно не один. — Я виноват перед ним, дед. Я очень виноват, — Шиничиро посмотрел своему старику в глаза, а потом обхватил его узкие плечи руками, прижал к себе. Всё его тело содрогнулось, когда он позволил себе расплакаться, как мальчишка. Мансаку бережно поглаживал его по лопаткам – сердце его забилось чаще, тяжелее. Почему-то вспомнил, что на похоронах родителей Шиничиро не плакал, попросту не мог – стоял по струнке, как взрослый, казался старше в пиджаке на острых плечах. Но стоило ночи вступить в свои права, как он бежал на плоскую крышу, прятал голову в коленях и подолгу там сидел. Однажды деду удалось спустить его оттуда. Он рыдал всю ночь. Он, сам того не сознавая, принимал поражение перед равнодушной смертью. Ведь это возможно только тогда, когда не держишь эмоции внутри. Когда мама умерла, он был рядом. На опознание отца ездил вместе с дедом. Рядом с ними он не сдерживался, а при чужих людях – должен был соответствовать, держать в себе рыдания. А потом просто перестал, ибо его слабость – была сильнее его самого. Любой промах закаляет. Упадёшь лицом в грязь, трёшь его до ран, прижигаешь йодом. Боль за болью, пока терпишь – лечишься. И по новой. — Пока мы живы, всё можно исправить, Шиничиро. Только смерть преграда людям. Поэтому, — старик вздрогнул, ощутив горячие дорожки на своих сухих щеках, — Пожалуйста, борись. Живи.

***

Судя по холодному настроению и предельно собранному поведению, Тагава был в курсе всего произошедшего. Он отдал поручения коллегам, которым предстояло обеспечить старшему Сано полное обследование, терапию и подготовку к операции. Только после этого Такемичи решился подойти к нему. Не смог заставить себя дотерпеть до кабинета. Обрушивался на глазах с вопросами, плечи его дрожали, а речь выходила обрывистой и нервной. На его щёку, всё ещё мокрую от дождя, пришлась звонкая пощёчина. Её принято считать отрезвляющей, но Ханагаки поражённо застыл, уставившись в глаза врача. — Какого хрена?! — громко выпалил, сжимая кулаки. — Возьми себя в руки! Ханагаки презрительно усмехнулся. Зашипел настолько тихо, схватив плечи Тагавы, что крик, наверняка, был бы менее пугающим: — Какие-то уёбки возомнили, что Манджиро можно усыпить, когда им вздумается, — голос его задрожал, а пальцы сжались так, что старые кости под натиском захрустели, — И вы говорите мне взять себя в руки?! Манджиро связали, словно психа! Ему вену порвали, я видел, блять, кровь! Он не должен быть один сейчас! Куда его увели?! Где он?! Тагава цыкнул и оттолкнул парня от себя. Такемичи ударился о стену, но боль была… другой. Когда мы говорим, что у нас болит всё, мы просто не можем назвать место, где боль концентрируется. Так вот, у Ханагаки болело всё. Лёгкие обожгло, затуманенный яростью взгляд стал отчуждённым. — Будешь вести себя подобным образом, — отчеканил Тагава, — окажешься там, где он. Нет, ещё дальше. И уж точно не сможешь помочь. Никому. Такемичи нервно сглотнул. Повторил: — Где он? — Пока здесь. В психотерапевтическом корпусе, — сказал он ровно, — Я рассказывал тебе, как часто у больных раком начинает мутиться рассудок? Пациенты пытаются покончить с собой от невыносимой боли, даже здесь, где есть все условия, направленные на спасение жизни. Они теряют обыкновенные человеческие навыки, чувства на уровне пресловутой физиологии. Но мозг Шиничиро ещё держится. Вырежи и попытайся спасти. А Манджиро, — Тагава уставился Такемичи в зрачки, — С его психическим расстройством неясно ничего. Он напал на человека, потому что тот хотел помочь его брату. — Это не так! — рыкнул Ханагаки, — Ещё давно… он пережил нечто ужасное. Я не знаю подробностей, но мы с Шиничиро пытались скрыть онкологию как раз потому, что боялись за Манджиро, — он устало потёр руками лицо, — Вы же знаете… — А ты знаешь, что я был против этого. — Чёрт, я понимаю, как это выглядит! Я знал с самого начала, что эта затея была дерьмом! Я слушал Шиничиро, потому что… не мог избавиться от мысли, что Майки не сможет это принять. Я хотел сделать всё возможное, прежде чем он узнает об этом, но… Блять, его брат перестал дышать у него на руках! Врач нахмурился. — Я предвидел нечто подобное. Шиничиро не станет лучше до операции. Поэтому изначально я запрещал оставаться здесь. До сих пор не могу понять, с чего вдруг… — он скривил губы, — Поддался вам. — Я хочу к Манджиро, — прошептал Такемичи, — Я обещал вам помочь и не откажусь от своих слов. Но сейчас мне нужен Манджиро! Нельзя оставлять его одного. Нельзя! Позвольте нам уехать. Тагава смерил его испытывающим взглядом, резко оправил халат. — Жди здесь. Попытаюсь выяснить, что можно сделать. Он быстро двинулся по монохромному коридору клиники. Такемичи закусил губу, сжал руки в кулаки, пытаясь устоять на месте. Не смог. Сорвался следом за ним, и только наткнувшись на закрытую дверь с решётчатым окном, понял, что опоздал. Прижавшись лбом к стеклу, он пристально смотрел на скупую удаляющуюся фигуру. Лицо санитара, возникшего перед ним, всё ещё хранило след удара. — Сано Манджиро, — было крайней глупостью спрашивать у него об этом, но Ханагаки не удержался, — прошу, скажите, что с ним? — Не имею полномочий распространяться, — он скривил рот, — Ожидайте информацию в другом месте. Ханагаки провёл рукой сквозь спутанные волосы, пытаясь избавиться от колючего напряжения. Отступил назад, почувствовал, что задыхается в этом безжизненном месте, а потом рванул на холодную улицу через очередной "запасной выход". В огромной стеклянной клетке клиники их было так много. А у людей, обитающих здесь, такого не было – нужно терпеть боль, смиряться, бороться без цели и гарантии. Он шёл вдоль стены из панорамных окон, глотая холодный воздух. Капли воды стекали по лицу, пробирались к костям через одежду. Внезапно он остановился – понял, что за ним наблюдали. Поначалу, он подумал, это паранойя – просто нервоз достиг той точки, где стало слишком некомфортно быть одному. Он поднял голову, и тут же встретился с пустым, невидящим взглядом Манджиро. Сердце замерло, как стрелки часов. Такемичи сделал один шаг, другой. Остановился совсем близко – теперь их разделяло только стекло. В смоляных глазах зияла пропасть, которую нельзя обойти, а любая преграда ничтожна: уже ничто не удержит Ханагаки от падения. Боль. За одну ночь ее стало так много, что Манджиро показалось, его жизнь – одна большая кровоточащая рана, на которую он долго не обращал внимания. Теперь в неё воткнули раскалённые спицы эти глубокие живые глаза. Сано хотел положить руку ему на щёку, и прикоснулся бы, если бы не прозрачное препятствие; ладонь отпечаталась на стекле. Влажные пальцы Такемичи коснулись по другую сторону, и Майки вздрогнул, словно мог почувствовать температуру его кожи. Улыбка появилась всего на мгновение, и в ту же секунду растворилась. Как рыбка в мутной воде. Блестящая, призрачная. Не приспособленная к отравленным мрачным водам. Обреченная сгинуть. Ханагаки стоял, не шевелясь. Он правда не знал, что ему делать. Пустота в груди, от одного пристального взгляда на узкое бледное лицо, разрасталась. Теперь Майки смотрел на него по-другому. Горько, отсутствующе. Безразлично. Такемичи подумал об этом так спокойно, словно его сознание уже выгорело, и новая порция боли никак не затронет его. Но Манджиро отшатнулся, и Ханагаки покачнулся на ровном месте. Стекло обдало холодом. Будто прикосновение к руке можно было физически почувствовать – он верил, что могло согреть, – а теперь это показалось сном, рухнувшим в одночасье. С его волос капала вода, прочерчивая дорожки на щеках. Впервые он не плакал, хоть сердце по-настоящему измельчалось в труху, которая засоряла лёгкие и мешала дышать. Он увидел, как к Майки подошла медсестра, сказала что-то с одной из типичных картонных улыбок, и он вяло кивнул ей, а потом ушёл куда-то вглубь, ни разу не обернувшись. Такемичи медленно сжал кулак и неслышно ударил по стеклу. В голове пульс отзывался так сильно, что он чувствовал его даже затылком. Но откуда ему взяться? Вероятно, он уже умер, а теперь цеплялся за посторонние шорохи и звуки, пытаясь убедить себя в том, что материален. Слова Тагавы, донесённые до истреблённого сознания через несколько минут, убедили его в падении в непроглядную мглу. — Манджиро проснулся всего полчаса назад. Дал понять моему коллеге, что сейчас ему не хочется никого видеть, — врач с трудом пытался выдавить из себя слова, — Он просил не подпускать тебя к нему. — Хм. Этот неопределенный звук не мог описать той бури эмоций, что происходила в его душе, но тишина показалась гранитной. Такемичи закрыл руками лицо. Медленно вдавливал пальцы в кожу, словно хотел смыть его с себя, и явиться к Сано в другом облике. Ему хотелось быть рядом. Но ещё больше хотелось его понять. — У него получилось поспать, — шепнул он, — Это хорошо.

***

Уже через час Ханагаки бился в квартиру Санзу. Ему нужно было узнать подробности, а дожидаться приезда Вакасы в клинике оказалось не под силу. — Какому ублюдку я так понадобился? Сука, вышибу вместе с дверью… Несмотря на угрозы и крайне недовольный тон, Такемичи открыли неторопливо и сдержанно. Глаза Харучиё округлились. Он попытался захлопнуть дверь в свою обитель, но Ханагаки остановил этот порыв ребром стопы, переступив порог квартиры. — Не торопись, Санзу. Есть разговор. На чистом коврике красовался след грязи. — Оплатишь генеральную уборку клининговой компании, уёба. — Посмотрю на твоё поведение и решу, что чистить. — Ха? — Твою прихожку или ебальник?