Рилиандил

      Мир Макса был крайне прост и понятен. В нем была только его деревня, она называлась Ислер. Этого мира Максу хватало. В его мире жили разные люди, и каждого из них Макс отлично знал.       Знал, что добрая, тихая ткачиха всегда погладит его по голове и назовет “милым малышом”. Боги не дали ей детей, поэтому к Максу она относилась, как к своему, порой забываясь и называя его “сыночком”. Однажды мальчик, смешно сморщив носик, поправил ее “я не твой сыночек, я своего папы сыночек!” И тут же об этом пожалел, когда руки ткачихи дрогнули, а в глазах и дрожащем голосе появилось такое молчаливое отчаяние, что он тут же обхватил ее шею руками:       - Не плачь, тетя Ана! Хочешь, я буду твоим сыночком тоже…       Тетя Ана все равно плакала, и какое-то время сыночком его больше не называла. Впрочем, снова забылась уже через неделю. У Макса, не находившего себе места от стыда, как камень с души упал.       Были в деревне и другие люди. Добрые и не очень. К добрым Макс бежал с удовольствием, охотно рассказывая, какую большую видел сегодня стрекозу, и как Овсянка смешно шлепает губами, пережевывая сено. Они охотно слушали его, пытались сунуть то ягод, то яблок (Макс вежливо отказывался - папа не разрешал ему ничего брать у других людей), трепали по макушке и умилялись, глядя, как он скачет по дорожке к своему дому, перепрыгивая через давно выученные ямки и ухабы, в которых после дождя всегда собиралась мутная вода.       Были люди и злые, страшные. К ним Макс не подходил и вообще старался на них не смотреть. Злые люди были вечно усталыми, недовольными и замахивались на своих жен или запуганных детей. Макс этого не понимал - тянул за рукав отца и спрашивал:       - Папа, за что Маттиаса бьет отец?       Папа, умный и сильный, знавший ответы на все вопросы, ответил лишь однажды. Он печально сдвинул брови и покачал головой. Сказал медленно, точно каждое слово давалось ему с трудом.       - Некоторые папы так… Делают. Это не наше дело, Макс. Мы ничего не можем тут поделать.       - А ты разве так будешь? - Макс глядел на отца с изумлением. Он и представить себе не мог такого, чтобы папа вдруг закричал, замахнулся. Это было так же невероятно, как представить, что Овсянка вдруг отрастит крылья и полетит. Вообразить понарошку можно, а взаправду такого никогда не случится, это все знают, и даже думать так глупо.       Папа опустился на колени и взял Макса за плечи большими руками, глядя ему прямо в глаза.       - Макс, послушай меня очень внимательно. Что бы ты ни сделал, даже если это что-то плохое, очень плохое, и тебе стыдно, ты испугался, ты не знаешь, что делать - ты приходишь ко мне. Или к дяде Велиру, если меня нет рядом. Но лучше сразу ко мне. Я никогда в жизни ни за что не подниму на тебя руку, не буду кричать. Мы вместе разберемся. Но только если ты будешь со мной честным, мой мальчик. Я не буду лгать тебе, следить, проверять, я тебе верю. Но и ты мне верь, хорошо? Будешь мне верить, Макс?       Мальчик кивнул серьезно.       - Я знаю, пап.       - Не будешь меня бояться? - Голубые, как летнее небо, глаза отца тревожно всматривались в его собственные, а большая, мозолистая от постоянного физического труда ладонь легла на волосы, ласково, нежно поглаживая. Макс помотал головой.       - Я тебя вообще не боюсь, совсем, ни капельки!       Папа тихо выдохнул с улыбкой, опуская голову. Макс, поняв, что отца надо отвлечь (такое с ним иногда бывало) вцепился в его рубаху.       - Пошли на Овсянке кататься. Пошли?       Отец помотал головой.       - Не могу сейчас, Макс. Он мне в поле нужен. Сбегай-ка к Велиру?       Велира Макс тоже обожал, и любовь эта была взаимной. Хотя по поведению Велира сказать так было невозможно.       Макс обожал все в его доме - то, что в нем была теплая печь, которую когда-то собрал ему печник, две комнаты, разделенные тонкой перегородкой, повсюду стояли склянки с жидкостями разного цвета, с потолка свешивались вязанки пахучих цветов и трав, которые Макс, взобравшись на печь, трогал пальцами. С вязанок осыпались засушенные частички, и мальчик чихал под окрик “а ну слезь, охламон ты маленький!” Цветы и травы лежали повсюду, и Макс уже давно научился ступать по дому знахаря осторожно, чтобы не раздавить ни одной. Велир всегда встречал его фразочкой вроде “ну чего прибежал? Папка где? Опять в поле от тебя на скотине своей ускакал?” Макс хихикал и взбирался на лавку, где Велир обычно спал. Заворачивался в одеяло, если погода была холодной, или обнимал плоскую подушку и завороженно следил за работой знахаря. Велир двигался уверенно - хватал то склянку или ложечку, то связку травы, то книгу, быстро листал потрепанные от частого использования страницы, моментально находил нужную. Ни одного лишнего предмета, ни одной ненужной книги. Макс гладил корешки, здороваясь тихонько с каждым томом. Когда-то, сидя на коленях отца, он учился по ним читать, медленно двигая пальцем по строчкам.       “На-пе-тян-ка”.       “На-пер-стян-ка. Еще раз, Макс. Давай, не ленись”.       “Нашел ребенку азбуку! В этих книжках фаргус ногу сломит!”       “...других нет”.       Тихий голос отца, полный горечи и какого-то стыда. За что ему стыдно? Чего жаль?       Максу не было жаль ничего. У него была прекрасная, интересная жизнь. Иногда Велир даже давал ему тупой нож и задание: измельчить листья. Мальчик пыхтел и старался, радостно улыбаясь частично беззубой улыбкой на добродушное фырканье знахаря: “так, чего доброго, и хлеба меня скоро лишишь!”       Мальчик знал и то, что если Велира обнять, он не подхватит на руки и не закружит, не прижмет к себе легко, как папа. Знахарь всегда неловко замирал, если его обхватить за пояс, а через некоторое время легонько, неловко поглаживал пару раз по голове и хлопал по плечу “ну все, все”. Это не означало, что Велир злой - просто он не умел обниматься. Макс предлагал научить его, но папа каждый раз смеялся и качал головой.       Папа когда-то был солдатом и даже воевал. О войне он говорить не любил, как и о длинном рубце на левом боку поперек ребер. Говорил, что война - это вонючее, скучное, грязное и страшное дело, совсем не похожее на войнушку деревенских ребят.       Макс не любил играть в войнушку - ему казалось скучным стукать друг друга палками. Это было бы весело, если бы старшие дети принимали его в игру, но у них была куча странных и нелогичных правил, у их “войны” не было цели, они не знали даже, что захваченные территории нужно удерживать, а пленных - брать. Они просто всех “убивали” ударом палки, а еще постоянно дрались за то, кто в войнушке будет королем. Простым солдатом быть никто не хотел. Макс, посмотрев за этим, пожимал плечами и шел играть с девочками и младшими детьми в жмурки и догонялки - это было куда веселее и более мирно. За это его дразнили девчонкой. Макс чувствовал, что это должно быть обидно, хоть и не понимал, почему именно. Впрочем, обзывательствами дело и заканчивалось.       Макс привык к этому. Это была его жизнь, и он не думал о том, чтобы хоть как-то ее изменить.       Но однажды, когда он привычно прибежал в гости к Велиру, соскучившись за несколько дней, тот поймал его у порога и развернул назад.       - А ну-ка к папке беги, нечего тебе тут делать!       Макс изумленно уставился на знахаря. Рот и нос Велира были закрыты сильно пахнущей чем-то тряпкой. Он надевал ее, если у него был больной, чью болезнь можно было подцепить, постояв рядом, или если сам Велир болел.       - У вас больной, да? Сильно? А кто заболел? Мельник?       - Мельник?! Хуельник! Заболей он хоть раз по-настоящему, и это будет чудо, явленное богами! Ох, прости Релен, пусть уж лучше не болеет… Все, к отцу иди, неделю не приходи. И ему скажи, чтоб не шлялся. Нельзя.       - А кто, кто у тебя болеет?       - Незнакомый мальчонка какой-то. Принесли ж фаргусы прямо к моему порогу… Из соседней, видать, деревни. Ну все, чеши отсюда! Не хватало и тебя на ту же лавку положить рядом!       Макс удивленно-расстроенно ушел к папе и целую неделю играл возле него в поле, тоскуя по смешному брюзжанию знахаря и запаху его занятного дома.       Через неделю, когда Велир впустил их, папа тихо заговорил с ним о каких-то делах вроде запасов на зиму и дров, а Макс тут же полез в другую комнату, где у знахаря лежали тяжелые больные. Обычно мальчик старался вникать во взрослые дела, понимая, что должен быть отцу опорой, но сейчас его куда больше занимал незнакомый мальчик. А вдруг получится с ним подружиться? Может, он знает, как играть в настоящую войнушку.       На лавке, теряясь среди простыней, лежал совсем маленький, очень худой, светловолосый мальчик. В комнате были плотно прикрыты окна, и стоял удушливый запах болезни, микстур, пота и трав. У мальчика было сероватое лицо и глубокие тени под огромными карими глазами. Завидев Макса, он приподнял голову. Тот робко подошёл ближе на шаг. Мальчик продолжал следить за ним больными, настороженными глазами.       - Привет, - Макс отчего-то оробел этого затравленного, недетского взгляда. - Я Макс. А тебя как зовут?..       Мальчик пошевелил тонкими губами и обессиленно опустился на подушку.       - Василь.       - Красиво! - Макс просиял. - Я ещё не знаю никого, кого бы так звали. А ты откуда?       - Из Разинда, - Василь все еще был напряжен и не спускал с Макса глаз, точно каждую секунду ожидал подвоха. Но Макс только округлил глаза.       - Это же очень далеко! Ты как сюда добрался!       - Пешком… На торговой телеге, потом пешком…       Фразу Василя прервал надрывный, сухой кашель. Макс тут же метнулся к кувшину с водой.       - На, попей!       Василь глотал воду жадными глотками, держась за чашку поверх рук Макса. Ладони у него были сухие и очень холодные. Напившись, он бессильно опустился на подушку.       - Давай ты пока не будешь разговаривать, а я буду? - предложил Макс. - А когда тебе будет лучше, ты мне расскажешь, как ты сюда попал, где твой папа и вообще…       Василь утвердительно прикрыл глаза.       Макс начал рассказывать о деревне, о том, что живёт здесь с папой, о людях, то и дело пересыпая свой рассказ фразами "ну вот поправишься, и покажу!", "начнешь вставать, и сходим туда обязательно!" Василь внимательно слушал. В первую же паузу (а наступила она нескоро) спросил:       - А мамка твоя где?       Макс запнулся. Нахмурил брови растерянно.       - Папа говорит, умерла.       Василь кивнул спокойно.       - Небось, в родах. Не повезло. Один ты у отца, да?       - Ага.       - Не повезло. Ну, или повезло, это как посмотреть.       Василь смолк, глядя в закрытое деревянной ставней окно. Макс обдумал его слова. Странный мальчик. Говорит непонятно.       - Кому повезло?       - Мамке твоей. Что не рожала больше. Моя каждый год… - Василь закашлялся. - Нового ребёнка. Только в последние три года никого. Отец ее бил, когда рожала, теперь бьет, что бесплодная.       Ужас провел по позвоночнику Макса ледяными пальцами. Каждый год… Отец бил…       Он впервые обратил внимание на тонкую ручку Василя, лежащую поверх одеяла и плечо, с которого сползла слишком большая для него рубаха - наверное, принадлежавшая Велиру. Предплечье и запястье были покрыты старыми желтеющими синяками, зажившими царапинами и шрамами. Ногти были обкусаны, и под ними была грязь. Неухоженный, часто битый...       Василь заметил его взгляд, сжал руку в кулак, убрал под одеяло, отвернулся и закрыл глаза.       - Ты когда выздоровеешь, вернёшься к папе и маме? - Тихо спросил Макс после продолжительного, тяжкого молчания. Василь тихо вздохнул, поерзал, натягивая на плечи одеяло.       - Нет. Они меня обратно и не примут. Да и не хочу я туда.       - Не хочешь домой?..       Его остановил еле слышный звук тихого дыхания. Василь задремал.       Макс обернулся на скрип деревянной двери - папа заглянул и мотнул головой. Мальчик на цыпочках прокрался к выходу. И замер, услышав детский охрипший голос.       - Ты ещё придёшь? - Василь кашлянул.       Макс задрал голову, вопросительно глядя на отца. Папа кивнул, ответив:       - Но позже. Через пару дней, хорошо?       Жизнь Макса изменилась с тех пор практически до неузнаваемости - все свободное время он проводил у постели Василя, развлекая того разговорами и подкармливая, пока его не спроваживал Велир. Когда Василь окреп и начал подниматься, он постоянно норовил помочь Велиру - даже если знахарь не просил. А Велир, привыкший справляться один, в страшном сне не мог вообразить, что заставляет еле стоящего на ногах пацана убирать дом.       Тем не менее именно этим занимался Василь, когда вернувшиеся с рынка Велир и Макс застали его дома. Метлой он махал очень уверенно - разве что то и дело останавливался и тяжело переводил дух, после чего снова принимался за работу.       Велир застыл на пороге, как вкопанный. Макс, уже давно научившийся понимать, что означает это спокойствие перед бурей, аккуратно расположился между Велиром и Василем - кажется, буря назревала нешуточная.       - Ой, а вы дома уже… Извините, вовремя не управился. Сейчас закончу, - буднично отозвался Василь, не заметив изменений в Велире. И продолжил махать метлой, выгребая из-под скамейки частички высохших растений.       - Это что ещё за самоуправство ебаное! Тебе кто сказал это делать?.. Ты зачем метлу схватил, олух! Какого фаргуса вообще?! А ну положи, блять, на место!       - Дядь Велир…       - Хуир! Нет, ты посмотри, что делает! Еле-еле душа, мать твою, в теле, а уже хозяйничает тут! Ну я тебе задам, вообще вставать запрещу! Будешь только жрать и спать! Положи метлу сейчас же!       Василь очень осторожно поставил метлу в угол - точнехонько, где взял, приблизился и тихонько попросил:       - Только можно не по животу?..       - Чего не по животу?!       - Ну бить. Вы же бить будете, да? За то, что метлу взял. И я ещё там горшки один в другой положил, чтобы места столько не занимали. Можно не по животу?..       Велир постоял с минуту, молча глядя на Василя непонятным взглядом, после чего тяжело осел на скамью у входа и закрыл лицо руками. Василь смотрел на него с недоумением. Макс на Василя - с ужасом.       - Макс, забери его, сбегайте на речку, в лес, не знаю, - голос Велира звучал глухо. Макс съежился от страха, но протянул Василю руку.       - Пойдем…       К речке они брели медленно и в тишине. Максу отчего-то было страшно. Случилось что-то ужасное - мальчик, такой же, как он, спокойно ожидает побоев от доброго дяди Велира, который никогда в жизни ничем, кроме слов?.. Да и те были почти не обидные…       Будто в его мир проникло то самое страшное, что он видел лишь издали. Проникло и коснулось его черным холодом непоправимой несправедливости.       На речке было уже прохладно, но тихо и спокойно. Макс нашел просторный холм, куда мало ходили, потому что на этом берегу было неудобно купаться. Они с Василем сели на землю. Кругом - тишина, только раздавался вдалеке лай собаки и слабый плеск воды о берег.       - А он бить меня не будет, что ли?       Макс обернулся на Василя. Неровно обрезанные пшеничные волосы, остро выступающие скулы и слабо различимая россыпь веснушек на носу и впавших щеках. Синяки под огромными карими глазами. Искусанные, обгрызенные и обветренные губы. Василь все ещё покусывал их нервно, оглядывая окружающую обстановку.       - Дядя Велир никогда никого не бьет.       - А чего орал тогда?       - А ты зачем встал? Он же тебе запретил!       Василь нахмурился.       - Я не привык лежать все время. Убираться дома каждый день надо. Меня лупили, если я подмести забывал. Я думал, и тут так будет.       - Он же тебя еле выходил! После болезни нельзя вставать какое-то время. Вот он и кричал - а если б тебе хуже стало? После болезни надо гулять потихоньку, а не сразу тяжело работать, а иначе умрёшь!       Василь пожал тощими плечами.       - Ну умру, и что?       Макс запнулся. С таким потрясающим равнодушием к собственной жизни он сталкивался впервые и не знал, что делать.       - Как что? Плохо будет!       - Кому? Мне ж не будет, я уже мертвый буду.       - Будешь валяться в земле и гнить!       - Зато больно не будет. Мертвякам не больно. И жрать они не хотят.       Макс снова остановился, подыскивая слова. Обернулся к спокойной речке. Запах, плеск и вид спокойно бегущей воды немного усмирял тревогу.       - Я не хочу, чтоб ты умирал!       - Почему?       - Потому что… не хочу. Мне грустно будет. Больно.       Макс прерывисто вздохнул и почувствовал, что его сцепленные пальцы накрывают чужие - снова очень сухие, но на этот раз теплые.       - Ладно, я не буду умирать тогда.       Кивок. Василь придвинулся ближе, несмело коснулся Макса плечом. Тот сел вплотную, и они уставились задумчиво на речку, согреваясь теплом друг друга.       Домой они вернулись притихшие. Велир встретил их таким же непривычно серьезным. Макса он отослал домой, а с Василем разговаривал еще долго. На следующее утро Макс встретил его у дома повеселевшим.       - Он мне у себя остаться разрешил! - громким шепотом поделился Василь радостной новостью. - Сказал "не насовсем", "посмотрим" и "как пойдет", правда…       Макс махнул рукой.       - Не обращай внимания! Взрослые вечно ни в чем не уверены, а в итоге оно все само собой хорошо выходит!       Василь кивнул радостно. Макс, не зная, как дать выход своей собственной радости, порывисто обнял Василя, сжимая худые плечи. Тот передернулся от прохладного утреннего ветра, неловко стоя на расстоянии, и положил руки на предплечья Макса. Тот хихикнул. Василь буркнул:       - Чего смеешься?       - Да просто… Ты как д… Мастер Велир.       - Почему это?       - Тоже обниматься не умеешь.       Василь отстранился, уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как из дома знахаря раздался окрик:       - Василь! Где шляешься, сказал же не уходить далеко!       Мальчик оглянулся пугливо на распахнутую деревянную дверь. Макс ободряюще погладил его по плечу.       - Не бойся его. Он тебя точно не обидит.       Василь посмотрел на него с неясной тоскливой просьбой. Закусил губу, кивнул и пошел в дом.       Грубоватая забота Велира порой пугала не привыкшего к подобному Василя, и тот прятался за большой сундук, в котором знахарь хранил одежду. Велир оборачивался, не находил за своей спиной ребенка и, выругавшись, начинал искать его по всему дому, пока не слышал шорох. Вывести его оттуда мог только Макс ласковыми уговорами “не прибьют тебя, обещаю!” Велир всякий раз прикрывал глаза и легонько мотал головой, а папа, если был рядом, клал ему руку на плечо, глядя печально, как Макс осторожно выводит из пыльного закутка между сундуком и стеной мальчонку своего возраста - худого, забитого, с нервно бегающим взглядом, не знающим даже ни одной буквы. Именно в сравнении с Максом становилось очевидно, насколько Василь был изломан своей судьбой.       - Что мне делать-то с ним?! - в отчаянии кричал Велир, стоя у окна. Иван попытался прервать его тихим, спокойным голосом, но знахарь не дал ему закончить.       - Нет, Ваня! Нет! Он даже читать не умеет! А тяжести таскать - в чем только душа! И так каждый день у него то метлу отниму, то нож, то миску - все работать рвется, а мне дышать на него страшно! Придет зима, не прокормлю же! Зачем мне вот…       - Веля, не говори того, о чем потом пожалеешь!       Вздох. Нервный, прерывистый.       Василь съежился, сидя под окном и слушая переругивания взрослых. Лето клонилось к закату. Холодало. Берстянки уже начали облетать. На деревню, как и каждую зиму, надвинулась тень голода.       Здесь было не так плохо, как в Разинде - у всех была работа, никто не слышал о том, чтобы в Ислере кто-то умер от голода. Был даже свой знахарь - не в каждой деревне водилась такая роскошь. В совсем плохих местах заболевших заранее готовили к встрече с создателем, даже не пытаясь лечить. Или молились.       Но зимний голод они терпели один на всех. Особенно после первого переворота, когда поборы стали невыносимыми.       После второго, когда издохла ненавистная королева, стало только хуже.       Василь уткнулся грязным носом в тощие коленки, ощущая запашок немытого тела и нестираной одежды. Мастер Велир был сильно занят в последние два дня, но завтра точно принюхается и загонит Василя в речку с куском коричневой, резко пахнущей штуки - мыла, что ли. Первое время он вообще сам его мыл, ругаясь на все корки и вычесывая из светлых волос вшей. Обработал всю голову какой-то дрянью и ему, и Максу, который отнесся к процедуре вполне философски. Лишь однажды спросил у отца, высокого мужчины с добрым лицом: “папа, это зачем?” Выслушав объяснение, кивнул и сел на лавку, терпеливо снеся обработку первым. Встал и бодро заявил Василю, который опасливо стоял у дверного проема:       - Вообще не больно ни капельки! Но дыши лучше через рот.       Отец Макса засмеялся, и даже нервно метавшийся между детьми и столом знахарь фыркнул позабавленно:       - А вы, остолопы, думали, вшей королевскими пионами выводят? Держи, блять, карман шире! И где только подцепили, фаргово наказанье...       Пока Велир нещадно намазывал его голову, Василь смотрел на Макса, который улыбался ему ободряюще. Мазь жгла голову, но Василь закусил губу и заморгал, стараясь не заплакать. Макс ведь не плакал. И он не будет.       Макс хороший. Его все любили, и даже мастер Велир с ним разговаривал мягче, чем со всеми.       Василь утер сопливый нос рукавом и поднял глаза на шаги. Перед ним стоял Макс, сдувая со лба темную прядь.       - Привет! А ты чего здесь…       Он запнулся, услышав нервные голоса. Сел рядом с Василем на прохладную, примятую и пожухлую траву у стены дома и обнял за плечи. Василь затаил дыхание. От Макса пахло тем же самым "мылом" и почему-то полевыми цветами. А от Василя…       Он нахмурился и отодвинулся подальше. Макс слегка огорчённо опустил руку и поджал губы, глядя на свои ноги.       Велир смачно выругался где-то над ними, и Василь хмыкнул с восхищением.       - Ругается пизже моего бати.       Макс покосился на него.       - Уйду я, Макс, - трезво и по-взрослому рассудил Василь, вытягивая ноги и почесывая коленку. Макс заерзал беспокойно:       - Погоди, Вась, куда?       - На калирдуда,- буркнул Василь и тут же пожалел, заметив, как Макс ещё ниже опустил голову. - Да не расстраивайся ты. Не пропаду. Что-нибудь придумаю…       - Что ты придумаешь-то, Вась? Есть зимой всем нечего.       - Ну так и тем более нехуй мне мастера Велира объедать.       - Так ты ему помогай! Ты же помогаешь…       - Ну а толку от меня? Лечить не умею, все эти перевязки, мази, хрени не зна… погоди-ка.       Василь сел прямее, и карие глаза блеснули идеей. Макс наблюдал за ним со вспыхнувшей в сердце надеждой.       - Он не даёт мне по хозяйству помогать, тяжёлое всякое… Но я бы мог ему помогать книжки переписывать и всякое записывать, он там на бумажках по ночам пишет, днем времени нет. Спит мало… Макс!       Василь повернулся к нему с немой мольбой.       - А долго учиться читать и писать?.. Ты долго учился?       Макс задумался.       - Ну...читать я сколько учился, не помню... Папа говорит, я в три года уже умел. Писать дольше, я в пять или шесть только научился. Ещё и бумаги не хватало вечно с чернилами, мастер Велир мне тайком ещё давал, чтобы папа на него не ругался... Ну, не знаю, несколько месяцев? Если каждый день прям очень стараться.       Василь слушал его, нервно кусая губы и глядя в сторону. Макс быстро предложил:       - А хочешь, я тебя научу! И то, и другое?       Василь поднял на него вспыхнувший радостью и тут же погасший взгляд.       - А тебе точно не в тягость будет?..       Макс махнул рукой.       - Нет, конечно! Мы с тобой сейчас как научимся! Пошли им скажем!       Василь хмыкнул, опять слишком по-взрослому устало:       - И получим пиздюля, они ж ругаются.       - Ничего мы не получим! Вон какая идея тебе в голову пришла, они точно обрадуются!       Велир и Иван не успели даже моргнуть, когда Макс ворвался в дом с воплем "не ссорьтесь, мы все придумали!" Василь вошёл следом чуть медленнее и опять остановился у дверного проема, зорко следя за настроением взрослых.       - Что придумали? - Иван растерянно поймал Макса в объятия. Тот затараторил:       - Василь будет дяде Велиру помогать! Записывать всякое, про травы, про болезни… Я его читать научу и писать, сам! Вам ничего делать не надо будет!       Велир растерянно посмотрел на Василя, подняв брови.       - Не понял.       - Ну… - Василь помялся, и решил действовать напрямки, тем более, что за время жизни с Велиром заметил, что тот достаточно вменяем, и договориться с ним можно.       - Вы только не орите, - торопливо заговорил он, - я быстро буду учиться. Я знаете, какой!.. ну, в смысле, не знаю, умный я или нет, но если умный, то быстро научусь, а если нет, то уйду куда-нибудь, объедать вас не буду! Я вам помогать буду. Ну, хоть писать, если по дому нельзя. Или там подам что-то, пока вы лечите… Я вообще много не ем! Вы не беспокойтесь.       - Объедать, - эхом откликнулся Велир странным тоном, будто услышал кильгараадский и пытался повторить незнакомые, отрывистые звуки чужого языка.       Василь недоуменно покосился на Макса. Тот незаметно пожал плечами, стоя подле отца.       - Дальше ты там чего собрался делать, умник хуев? Уйти? Куда-нибудь? В зиму? - Велир сощурился, все ещё ужасающе спокойный, хотя голос поднялся и зазвенел на последних словах.       Василь тупо повторил, натягивая на левое запястье рукав и переминаясь с ноги на ногу:       - Вы только не орите… ладно?       Велир молча указал на него Ивану, по-видимому, лишившись дара речи. Тот кивнул ему на Василя, подняв брови с выражением "ну давай!" Велир пожал плечами, сохраняя на лице выражение крайнего ошеломления. Вздохнул. Подошёл к Василю и осторожно взял его за плечи. Потянул к себе и, когда мальчик по инерции подался вперёд, прижал к себе - неловко, но сильно и искренне.       - Кретин. Полнейший. Не знаешь, умный ты или нет? Я знаю. Дебил ты! Я в жизни повидал дебилов, но ты!.. тебя короновать надо, олух. Королем дураков у нас будешь!       - Веля, если очень часто называть человека свиньёй, он захрюкает, - с улыбкой отозвался Иван.       - Так, а ты вообще пошел на…       - Веля!       Велир фыркнул, поглаживая Василя по волосам. Тот так и стоял в нежданном объятии, как олух, опустив руки, и моргал на Макса.       - Так мне не уходить, да?..       - Куда ты пойдешь! Ты ж за порогом убьешься!       Макс, сияя, дёрнул папу к себе, и когда тот наклонился, прошептал:       - Дядя Велир умеет обниматься!       Папа кивнул, тоже сияя мягкой улыбкой.       

***

      - А помнишь, ты учил меня читать?..       Они лежали в наскоро собранной после долгого перехода палатке. Темноту не нарушал даже потусторонний свет луны, терпеливо ожидавший их снаружи. Тишину нарушали только шаги периодически проходящего патруля, выставленного Константином.       Одна рука Василя была просунута под плечо Макса, обнимая его за спиной. Другая лежала на его щеке, ласково поглаживая теплую бархатную кожу. Ноги их были переплетены, а тела плотно прижаты друг к другу. Макс положил обе руки на худую, но крепкую грудь Василя, ощущая прямо в них его сердцебиение.       Они лежали лицом друг к другу, и Василю не нужен был свет, чтобы увидеть родное лицо с тонкими чертами и высоким лбом, бывшее рядом с детства. Каждое хорошее воспоминание, каждый теплый и светлый момент в его жизни - Макс рядом, Макс с пальцем, скользящим по строчкам книги, Макс, бегущий с ним взапуски до речки, Макс жмущийся к нему во время грозы, Макс, Макс...       Василь вдохнул этот единственный слог и задержал дыхание, сохраняя в груди, за ребрами и сердцем, солнце. Макс тоже тихо вдохнул, будто откликаясь.       - Помню. Ты никак букву "б" писать не мог научиться. А читать - очень быстро…       Любить Макса казалось Василю таким же естественным делом, как дышать и ходить. Чего здесь думать и рассусоливать? Это ж само собой делается. Конечно, он Макса любит. Это же его друг. Лучший друг. Брат. Часть его. Его солнце. Над этим и задумываться было не надо. И требовать тоже ничего не хотелось, обсуждать, менять что-то между ними.       Поэтому Василь так удивился, почувствовав жгучую неприязнь к шутнику из цирка, неожиданно прибившемуся к ним. Ещё и лечить его пришлось. Пришел и все изменил. Тоже стал Максу другом. Да какое он право имел? Разве Нико пережил с Максом и сотую долю того, что Василь? Разве его учил Макс читать? Разве ему улыбался, пока голову жгла мазь от вшей? Или, может быть, Нико сидел с трясущимся от озноба Максом, меняя компрессы на голове и вливая ему в рот микстуру от головной боли, пока сам не свалился с тем же самым?       Да нихрена подобного.       Любить Макса было столь же естественно, как дышать. А вот спрашивать себя, как именно ты его любишь себе хоть не ври никто не узнает чего боишься, мучиться ночами от снов, которые не видят о друзьях, скрипеть зубами каждый раз, когда Нико обнимает Макса и хлопает его по спине или закидывает себе на спину, хохоча - это было все равно, что пытаться разобрать строчки в древней книге о лекарственных растениях времён античных лекарей, параллельно отбиваясь от папаши, который лупит тебя тяжёлым сапогом в живот. Больно, обидно, страшно и ничего не понятно.       Понятно стало только тогда, когда Василь, увидев входящего в лазарет Макса, встретив потерянный взгляд серых глаз, увидев запекшуюся на виске кровь, бросил инструменты и вытащил испуганного принца из палатки.       Понятно стало только тогда, когда Василь прижал Макса к дереву и, не разбираясь больше ни в чем, прижался к нему губами, раскрыл их, толкнулся языком (где только научился?), сжал дрожащие от усталости плечи.       Не больно стало только тогда, когда Василь почувствовал, что губы Макса движутся ему навстречу, скользят по его собственным, а язык ласкает его в ответ. Только когда ослабшие руки, весь день держащие меч, схватились за испачканные в крови раненых предплечья сына знахаря.       - Я умел писать "б".       Макс моргнул.       - Да нет, я же помню, что…       Губами - прижаться ко лбу.       - Я хотел, чтобы ты со мной побыл.       Максимилиан Фенсалор. Солнце. Надежда. Будущее. Для всех. Всеобщий. Принц. Наследник.       Василю хочется забрать его, вырубить дурманом, спрятать, увезти в Ислер или дальше, в горы Кильгараада, язык он выучит, он умный. Добывать еду - тоже. И никакие деньги им не будут нужны. И никакой трон. Чтобы Макс был только его. Чтобы никто не смел больше просить у него, усталого и измученного, ещё магии, ещё чудес, ещё спасения. Разве вам мало, жадные ублюдки?! Вы же убьете его! И все ещё будете требовать, брать, брать!       Василь проглатывает эти слова. Он знает, что они несправедливы. И знает, что Макс никогда не бросит свой народ.       Василь вспоминает первое в жизни объятие от отца, настоящего отца. И понимает, что не бросит и его, не бросит раненых, чью боль может облегчить. Не оставит, не отвернется от чужой боли.       Он ведь весь в своего папу. А жизнь больше любви.       Но только эта любовь делает те самые, так нужные им всем чудеса.