Новогодние ужасы

      Новый год всегда был моим любимым праздником, несмотря на то, что другие я не воспринимал всерьез. Для многих людей, проходящих мимолетно через мою жизнь, это казалось странным, за что меня вне очереди относили к личностям довольно отстраненным и специфичным, но я не смел их переубеждать в обратном. Сама эта отрешенность от окружающего мира и процессов, в нем протекающих, вызывала неспокойствие на душе. Являлось ли это нормальным? Просто не ощущалось мной того восторга от праздничных дней, как у других. Даже день рождения пролетал мимо меня бесшумно и незаметно, словно бы его и не было вовсе. И только новогодний праздник чем-то цеплял мое сердце с нежным трепетом и теплом, не давая ни в коем случае стереть то ощущение благоговения перед ним. Было ли это как-то связано с моим детством, когда только в эти зимние дни родители переставали бить меня толстым кожаным ремнем с железными пряжками, а может дело было в любящей тете, из года в год приезжающей в эти дни из заграницы с дорогими подарками, я не знал. Да и серьезно, так ли это это было важно? Это просто приятные периоды моей жизни, которые можно иногда, в моменты ностальгии, прокручивать у себя в голове.       Желая снова окунуться в это новогоднее настроение, рука потянулась к проигрывателю, чтобы подборка праздничных песен зазвучала в машине еще громче, окончательно заглушая мелодичными голосами вокалистов морозный рев ветра снаружи. “И в этот раз я наступил на те же грабли, доверившись прогнозу погоды без тени сомнения”. — Черт! — слишком сконцентрировавшись одновременно и на дороге, и на своих мыслях, раздавшийся громкий звонок телефона застал меня врасплох, отчего руки немного дернули руль, направляя машину чуть в сторону. — Ало?! — Привет! Тебя не очень хорошо слышно, но я все же хотела спросить, все ли у тебя хорошо?       Любимая тетя давно уже перестала приезжать ко мне в гости. Единственный родной и любимый человек, что смогла найти в себе внутренние силы, чтобы в одиночку добиться хороших высот в другой стране в сфере изобразительного искусства, распрощалась со своей жизнью после автомобильной аварии два года тому назад. Но то ли Бог все же смог найти на меня время и мельком взглянуть на мою затухающуюся жизнь, или же дело было в другом, но на следующий день после похорон раздался звонок. Неизвестный женский абонент сразу же решил поразить меня своим откровением: — Привет, меня зовут Кэтрин. Я знаю, что ты обо мне никогда не слышал от тети, но я ее родная дочь. Так получилось из-за того, что в свое время мы разорвали контакт друг с другом и никто из нас даже не хотел слышать про другого, не то что упоминать в разговоре, но это сейчас не так важно. Наверное, ты задаешься вопросом, зачем я тебе звоню?. Незадолго до ее кончины мы решили отбросить все разногласия, возникшие между нами. И хоть тебе будет сложно в это поверить, но в тот вечер, что предшествовал ее аварии, она мне рассказала о тебе. Может, она чувствовала предстоящую беду, но так или иначе, успела взять с меня слово всегда приглядывать за тобой, Константин.       Это было правдой. Я ни разу не слышал от тети Вики каких-либо упоминаний о наличии у нее детей. Подозрение в мошенничестве загорелось перед моим лицом красным пламенем, но потухло, стоило услышать те подробности, что мне рассказывала Кэтрин, являющиеся бесспорным доказательством близкого, хоть и только в последние годы перед смертью тети, участия Кэтрин в жизни моей любимой родственницы. Это было похоже на сон: потерять одного близкого человека, чтобы обрести другого взамен. Я находился в сильной зависимости от наркотиков, а она стала для меня спасительным маяком, ярко сверкающим в ночи, чей свет направлял меня и не оставлял вплоть до того момента, когда мои ноги не ступили на твердую незыблемую почву. И хоть мы никогда не виделись, стоило только раздаться трели телефона, как сердце пропускало удар, и я бежал на встречу с чарующим женским голосом. Даже находясь черт знает где, мой маяк всегда присматривал за мной, готовый в нужный момент снова вытащить из пучины одиночества и отчаяния. Прямо, как сейчас. — Кэт, я до сих пор поражаюсь, что ты заверяешь меня в отсутствии у тебя сверхъестественных способностей. Тут снежная буря на дороге, и я уже сбился со счета, сколько времени пытаюсь через нее прорваться. — Можешь называть меня своим ангелом хранителем, если хочешь. У тебя со связью все хорошо?       Я прищурил глаза, вглядываясь на приборную панель с изображением бензобака. Даже несмотря на приобретение очков, эта привычка меня не покидала. — Со связью все не так гладко. До этого пытался позвонить другу и так и не смог нормально его расслышать. Удивительно, что в разговоре с тобой таких проблем нет. Но хотя бы бензобак почти полный, так что никаких неприятностей не предвидится. — Будь осторожен, я тебя очень прошу. У меня не очень хорошее предчувствие. — Не переживай, я не собираюсь совершать необдуманных поступков, Кэт. — Смотри у меня. Я буду на связи. — Пока. “Чтобы я еще хоть раз поверил нашим прогнозам погоды”.       Будто бы мне нужно было еще подтверждение моих слов, как видимость стала стремительно ухудшаться, отчего я поскорее кинул смартфон на соседнее кресло, полностью концентрируясь на заснеженной дороге. “Да что с погодой?! Будто бы и до этого все было легко!”       Пускай не сразу, но с помощью самовнушения, через несколько секунд я смог очистить свои мысли, погасив поступающую панику, но это было ровно до того момента, как в салоне раздались режущие звуки помех, доносящиеся прямиком из динамиков. Музыка начала обрываться, порождая чувство беспокойства в ситуации, когда это было некстати. Крепко вцепившись одной рукой в руль и не отвлекаясь от лобового стекла, пальцы моей правой руки стали медленно и методично нащупывать выпуклую кнопку переключения радиостанции, желая поскорее прервать эту какофонию нечленораздельных звуков. До последнего не хотелось оставаться одному в пустующем салоне автомобиле в километрах от единой живой души.       Помнится, эта привычка — оставлять на фоне включенный телевизор или музыку — пошла еще с детства. К такому легко привыкнуть, если учитывать постоянные походы родителей по гостям, куда меня очень редко брали с собой, оставляя наедине в пускай и небольшой, но пустующей квартире, таящей в себе множество неосвещенных светом ламп мест. Трудно забыть, как все эти многочисленные и осточертевшие походы смогли зародить в тогда еще маленьком ребенке настолько сильное чувство, как ненависть. Возникающая тишина, рождаемая временным одиночеством, лишь попервой казалась успокоением. Делая уроки на скорости сверхзвука, перед детским лицом то и дело плясала картина предстоящего жестокого представления. Стоит только вздохнуть с облегчением, как из коридора послышится звук открывания металлической входной двери, а после пошатывающиеся отец или мать возьмут в руки ремень, садясь на мою кровать и протягивая руку, словно в мольбе, но нет. Это была лишь игра, в которой строгий родитель дожидался, пока его пальцы не соприкоснутся с моим дневником или рабочей тетрадкой с выполненным домашним заданием. Редко, но случалось, что яркие телевизионные картинки завораживали меня настолько, что я выпадал из временного потока, пока не вздрагивал, стоило только металлической двери снова не запеть свою скрежетащую песнь. Не нужно было быть провидцем или мудрецом, чтобы предсказать последующие события, отпечатывающиеся на моем теле.       Сколько бы лет с того момента не прошло, я так и не мог приучиться оставаться один в квартире или машине. Всегда нужно было все больше и больше посторонних звуков, создающих вокруг меня барьер, через который не могли пробиться кошмары. Но сейчас они снова пробирались ко мне, выжидая удобного момента, пока я не останусь наедине с самим собой в тишине салона. — Ну, пожалуйста, мне бы хоть одну заправку, где можно будет отдохнуть и перевести дух. Хоть что-то, — шептал я себе под нос.       И вот — успех. Монотонный и, можно даже сказать, убаюкивающий голос раздался из колонок автомобиля. — ...Раз мы заговорили про ужасы, то мне бы хотелось отметить одного из первых мастеров ужаса, что почтил нас своими проникновенными и устрашающими историями — Говард Филлипс Лавкрафт. — Ну уж нет, сейчас это точно не то, что стоит слушать в моем положении.       Пальцы снова оказались на кнопке переключения радиостанции, в скупой надежде выискивая другую радиоволну без помех. Но время шло, а я так и остался на одном месте, в окружении этих льющихся из динамиков помех. Беспокойство, что не покидало меня и раньше, стало нарастать еще сильнее. Я больше не мог противостоять нагнетающей тишине. “Кэтрин была права. Мне нужен хороший психолог, что помог бы преодолеть мой страх. Следовало послушать ее раньше”.       Все еще терзаясь сомнениями, я все же снова вернулся к той радиостанции, в очередной раз становясь ее невольным слушателем. — “Несчастлив тот, на кого воспоминанья детских лет наводят лишь уныние и страх” — так начинает Говард свое произведение под названием “Изгой”... “Отлично. Просто невероятно! Чтобы не сойти с ума в этой тишине, я должен слушать про то, что само по себе может вогнать меня в страх. Идиотизм какой-то”. — Рассказ, что создает ощущение кошмара, дополняется темой одиночества, бесчеловечности и, куда уж без этого у Говарда, загробной жизни. Лавкрафт мастерски погружает главного героя в пучину безумия, о которой вымышленный персонаж может только подозревать. “Такую участь присудили боги мне — обманутому и обескураженному, опустошенному и сломленному. И все же в те мгновения, когда рассудок мой готов умчаться за свои пределы — к иному! — я в отчаянии цепляюсь за эти увядшие воспоминания и странным образом успокаиваюсь…” — как мантру зачитывал ведущий, убеждая меня прислушиваться к этой монотонной речи. Каждое слово, вырванное из контекста, так сильно било меня наотмашь, что становилось все сложнее уследить за дорогой. Болезненные воспоминания снова рвались на свободу из клетки, будто бы в этом акте они должны были сыграть свои главные роли. “Да, хорошие авторы способны настолько сильно материализовать выдуманные миры в твоей голове, но это не значит, что я должен принимать все на свой счет. Пожалуй, мне стоит даже прочитать рассказ, после того, как доберусь до места назначения”.       А голос тем временем продолжал, шаг за шагом погружая меня все дальше, в выдуманный мир автора: — Отдавая себя полностью во власть созданного мира Лавкрафта, мы сами перестаем замечать, как грань между реальностью и вымыслом стирается. Читатель добровольно жертвует своей человечностью, чтобы с упоением погрузиться в расписанное на страницах безумие. Разве это не прекрасно? — смех, такой низкий, но в то же время раскатистый, вдруг заполнил собой каждый миллиметр моего салона, заползая даже дальше — в мою голову, подобно насекомому, что нашел путь через ушные раковины. Не передать словами, как это было омерзительно и пугающе. Этот парень или мужчина, по голосу не определишь, был еще тем отбитым придурком. Кто вообще в здравом уме его слушает? “Только такие же отчаявшиеся путники”, — решил было я. — Прошу простить меня, мои слушатели, за столь неприкрытое проявление эмоций. Пожалуй, мне следовало бы закончить на этом. Не хотелось бы раскрывать все карты этой восхитительной истории и благородно позволить вам самим вкусить этот ужасающий, но такой прекрасный плод. Таролог снова сопровождал вас сегодня, рассказывая про очередной шедевр писательского мира. Спокойной ночи и, ах, да, следи за дорогой повнимательнее, Константин. “Что? Мне посл…” — мысль прервалась так же быстро, как и возникла, оборвавшись моим вскриком от внезапной потери управления над автомобилем. Плохая видимость и вдобавок к этому гололед. Ничего из этого сейчас не помогало, пуская машину в еще больший занос. Все было так стремительно, что мой человеческий мозг просто не мог уследить за всем. Я выворачивал руль в сторону заноса, стараясь медленно отпускать педаль газа, но паника сказывалась, из-за чего все было рвано. Еще и весь снег, как по команде демонического дирижера, обрушивался на лобовое стекло, отчего я делал все, будто с закрытыми глазами. Краем уха послышалась трель мобильного, что успел скатиться на пол, но ничего нельзя было с этим поделать, пока в один момент все не стихло. Сначала я почувствовал удар машины обо что-то, а после меня откинуло на руль, навстречу подушке безопасности, стремительно раскрывающей свои белоснежные объятия.       А после наступила тишина. Больше не было звука помех из радио, так же как и мелодии звонка. Я наконец-то смог остаться один в окружении звенящей тишины.