Закулисье плачущих

Неспешно дойдя до ближайшего фонарного столба в тишине, Золо наконец-то заговорил. Ощущая на себе пристальный взгляд сверху, юноша не смог спокойно следовать дальше, — эти два зорких глаза так и хотели прожечь во лбу дыру. — Спасибо за сочувствие тогда, в классе. — как бы между делом произнес Ваня, слабо улыбаясь. — Но не стоит больше упоминать его. Просто... Пока что меня не отпустило? — будто сам у себя спросил парень, хмуря брови. Ему было неприятно «оправдываться», ведь смерть — это уважительная причина для молчания, не так ли? Сощурившись, Николай ответно улыбнулся. Он не знал, стоит ли прерывать монолог Золо, поэтому просто следовал рядом. Парень пытался подобрать слова и, кажись, сейчас, он мог высказать все то, что засело в голове на протяжении этих двух дней. — Я думал о том, что, наверное, меня никогда не отпустит от этого происшествия. Папа... Был для меня очень важным человеком, — в глазах был заметен какой-то непонятный отблеск, но одноклассник не обращал на это должного внимания, — Каждую ночь были какие-то страшные мысли смерти. Будто бы я сам должен умереть. Понимаешь? — закусив губу до крови, Ваня поднял взгляд на Николая и столкнулся с непонимающим глазами напротив. — Понимаю. — соврал одноклассник, приобнимая Золо за плечо. Тот опустил взгляд вниз, переведя дыхание. — Спасибо за... понимание. Я думаю, что никто не понимает меня так, как ты. Я больше никому не нужен в этом мире, — в уголках глаз собрались маленькие слезы и, не выдержав, по щеке прошлась маленькая соленая полоса. Ваня быстро стёр ее, не показывая слабости, и улыбнулся. Губы задрожали. — Прости за все это... Не жалей меня. — Даже если захочу? — Даже если захочешь. Отпустив плечо Золо, Николай продолжил следовать рядом. Парень рядом замолчал, порой всхлипывая, но одноклассник понимал, — если сейчас он влезет в это личное пространство, — то потом просто-напросто не выберется. Мимо проезжали незнакомые машины, порой намеренно обрызгивая людей из луж. Николай наблюдал за ними, отсчитывал собственные шаги и секунды, проведенные в молчании. 31... 32... 33... Ваня поморщился, снова сглатывая слезы. 34... 35... 36... Одноклассник заметно напрягся, когда заметил опухшие глаза Золо, но не смог перешагнуть через себя для объятий. 37... 38... 39... Золо сипло выдохнул, снова ощущая обдувающий кожу ветер, и заплакал. 40... Николай не сдержался. Теплые руки обвили чужую талию и притянули к себе. Ваня на момент застыл на месте не дыша, удивлённо хлопая глазами, но вскоре сам обнял юношу в ответ. Однокласснику не нужно было большего. Он поглаживающими движениями прошёлся по чужой спине, и мягко натянул на голову капюшон. Лишь бы Золо не замёрз. Сердце парня начало биться быстрее. Он слабо заплакал, дрожа в сильных руках, и вжался в грудь ещё сильнее — стоило в голове объявится этому образу. Образу отца. Внутри словно сжалось все. Посередине груди начала прожигаться дыра, а слезы, кажись, все никак не заканчивались. Николай тихо наблюдал за всем этим, давая Ивану наконец-то почувствовать себя слабым. Но юноша даже не собирался останавливаться. Золо было стыдно за свои чувства, жалобы и выражение эмоций таким образом. Но внутри все скопилось настолько сильно, и настолько, черт возьми, больно, что он не видел другого выхода. Мама не смогла бы его выслушивать. Но Николай... Николай был другим случаем. Для него он являлся кем-то очень-очень важным. Кем-то, кому можно доверить все свои тайны и сокровенности. Кем-то, кого хотелось прижать к себе, и... Рассказать абсолютно все? Поцеловать? Довериться? Абсолютно точно да. — Ты нарушил мою просьбу, — прошептал Ваня, слабо отодвигаясь от Николая и вытирая слезы рукавом куртки. Глаза сверху же ласково улыбнулись, не скрывая сочувствия. — Мне показалось, что тебе это было необходимо. Или я не прав? Лукаво усмехнувшись, одноклассник взял Золо за руку, потянув за собой вдоль дороги. Машины продолжали проезжать мимо, но пасмурность погоды уже не пугала настолько сильно, как раньше. Внутри разливалось мягкое тепло, заполняя все тело. От чувства защиты Ваня захотел улыбнуться и остаться рядом с ним навечно. Лишь бы не чувствовать того одиночества и боли, и не кусать губы в кровь, слыша страдания за стенкой. Хочется сбежать. Когда-нибудь он обязательно это сделает. Они вместе уйдут из этого ужаса.

***

Николай в голове Золо всегда был искусством. Красивым, невообразимым, но настолько близким и искренним, что Ваня задерживал собственное дыхание, дабы не сдуть с парня лишние пылинки и не причинить боли. Он всегда относился к однокласснику с осторожностью. Пытался, выбирался из своего плохого состояния, но продолжал улыбаться. Пусть порой и вел себя не очень хорошо, но по его мнению, тогда это было заслуженно. Сегодня, по окончанию их разговора, Золо наконец-то почувствовал себя лучше. Ощутил позади себя крылья, взлетел ввысь, забыв о прошлых проблемах. Постарался отпустить то, что так въелось в голову и отвлечься. Николай смог помочь. Своими объятиями и невероятной поддержкой он стал для юноши новой ступенькой в будущее. Как он тогда надеялся — счастливое будущее. И сейчас, сидя в пустой комнате на кровати, Ваня прокручивал разговор снова и снова. Единственное, что огорчало на данный момент, так это его окончание. И ещё директор, что проходил мимо них именно в тот момент, когда одноклассник решил поцеловать Золо. Ваня морщится от пробиваемого сквозь облака солнца, и идёт дальше по тропинке. Николай не говорит ни слова: лишь молча смотрит куда-то вдаль, размышляя о своем, а порой улыбается, поворачивая голову в сторону Золо. Парень радует его ответным кивком, и ещё крепче сжимает чужую ладонь. Доходя до дома Вани в тишине, одноклассник наконец кропотливо выдыхает, облизывая губы. Пару секунд смотрит на беспечное лицо парня, а позже наклоняется к самым губам и оставляет невесомый поцелуй. Золо краснеет. Сердце снова бьётся слишком сильно. Рядом вроде как никого нет, да и одноклассник вполне уверен в том, что их никто не видит, но... Откуда тогда такое волнение? Проходит несчастная минута и теперь Ваня убеждается в том, что сомнения были не напрасны. Поодаль парней стоит выдающийся мужчина средних лет, и докуривает сигарету, с омерзением наблюдая за Николаем. Золо сглатывает. Кажется самое время бежать. А желательно вообще не появляться больше на глазах Павла Сергеевича! Но как? Как возможно спрятаться от того, кто руководит школой? — Ваня, забей ты на этого старика. — улыбчиво шепчет одноклассник, с осторожностью целуя юношу в лоб. — Иди домой. Я с ним поговорю. Золо неловко кивает, отходя от Николая, а позже скрывается за поворотом. Лучше сейчас не думать о возможных проблемах. Вспоминая сейчас все произошедшее, юноша лишь ещё больше краснеет. Он не знает в каких отношениях находится с Николаем, и не понимает, находится ли вообще. Может быть они друзья? Но разве друзья так себя ведут? Как же сложно... Падая головой на подушку, Золо отбрасывает руки по сторонам, улыбаясь. Рядом с Лебедевым он забывает обо всех проблемах. Даже самых черных и самых ненавистных, подобно смерти близкого. И пусть он осознает, что позже прорыдается ещё много раз, сейчас ему всё равно. Никакой грусти не осталось, как и желания бодрствовать. Прикрывая глаза, парень засыпает.

***

В это же время, у Николая.

Ужасно! Отвратительно! Паника подступает к горлу, вызывая рвоту. И пусть юноша скрывает за непроницаемой маской тревогу, он все равно замечает, как дрожат его руки. Директор стоит рядом. Выбрасывает сигарету, приподнимая брови в немом вопросе, и наконец-то говорит. — Ты меня разочаровал, — шепчет, будто бы Лебедев является ему кем-то до жути близким, — Я подозревал что-то... Но явно не то, что ты пи... — Гей, — перебивает парень, облизывая губы, — Я надеюсь это не вызовет проблем? Вы же знаете, как я вам помогаю. — Знаю. Перешагивая с ноги на ногу, Павел морщит глаза, что-то обдумывая. Спустя несколько секунд мужчина выдыхает, смотря прямо в глаза Николая. — Слушай, давай договоримся так. Либо ты прекращаешь целоваться с парнями прилюдно, либо уходишь из моей школы. — как ультиматум ставит директор, самодовольно улыбаясь, — Хорошо? — ... Целых 20 секунд Николай молчит. Опускает глаза в пол, прикусывая губу, и прячет руки в карманы, осознавая, что они начали дрожать ещё сильнее. И все таки страх перед таким человеком, как Павел, побеждает. Юноша прекрасно осознает, что он не может выбрать второй вариант. Потому что, по факту, его нет. Это лишь обман директора, с которым он сталкивался уже не один раз. Лишь шантаж... — Окей. Прекращу. — как отговорку бормочет Лебедев, кашляя, — Хо-ро-шо. Павел Сергеевич хищно улыбается, подобно животному. Осматривает свою жертву с ног до головы, давит авторитетом и самоуверенностью, а внутри ощущает такую огромную победу, что лишь ещё больше подпитывает свою самооценку. Собирается уходить, но напоследок бросает: — Умница. А Николай осознает, что чувствует себя сейчас таким ущербным. Таким маленьким и неспособным. Но ведь он не такой! Совсем не такой, правда? — Нет. — отвечает сам себе парень, со злобой в глазах идя в сторону дома. — Нет. — убеждает себя юноша, повторяя, — Нет. — проходит мимо многоэтажки и с ненавистью ударяет кулаком стену. Всего один раз, чтобы перестать ощущать внутри этот огонь. И черт возьми, в какой раз повторяется этот спектакль? В какой раз директор находит его за чем-то подобным? Сущий ад...

***

Ваня и не рассчитывал на то, что когда проснется, все будет хорошо. На календаре была дата 20 ноября, а на душе все равно оставался маленький осадок. Собравшись в школу, Золочевский даже не умываясь, быстрым шагом вышел из дома. Мама не подавала никаких признаков жизни: как зомби ходила порой в уборную, иногда ела, но говорить не хотела от слова совсем. Но сын ее в этом и не упрекал — сам прекрасно понимал, какого ей. Ощущал на собственной шкуре. А школа встретила его вовсе не радостными красками. Сосед по парте не явился, даже не предупредив Ваню, и на его место посадили не менее отталкивающую девушку-сплетницу, что всегда распускала про всех слухи. И, естественно, узнав про смерть отца Золо, она не смогла удержать язык за зубами, и начала свой допрос на перемене, заранее включив диктофон: чтобы наверняка. — Ваня... — нежным голосом произнесла зеленоглазая, — Я сочувствую тебе, честно, — но только вот улыбка на лице говорила другое. Мерзость, — Так из-за чего умер... — Заткнись, а. — грубо ответил Ваня, отводя взгляд от псевдорепортера, — Я не буду ничего говорить тебе. Встав со своего места, Золо привычно вышел из кабинета, хмуро смотря на окружающих его людей. Они ведь даже и не понимают, что он ощущает именно сейчас. Не догадываются... Хоть эта новость и подняла на уши добрую часть его класса, никто искренне его жалеть не собирался. Ну конечно, это же сам Иван Золочевский, — тупое звено класса, как говорят многие заучки и просто противные люди, с которыми у парня плохие отношения. И никогда не будут у него они хорошие, уж такие пошли сейчас люди: большинство судит лишь по тому, как тот выглядит, а вовсе не по тому, как себя ведёт. С какой-то стороны это даже может быть справедливым, но для Вани это лишь обидно и нечестно. Потому что выглядел он, объективно, не очень красиво. — Не фотомодель, — прошептал юноша, вглядываясь в свое отражение в мужской уборной, — Да уж.

***

Ночью, у Жожо.

Ночь выдаётся неспокойной. Юноша не может никак уснуть: то его мучает паранойя со страхом, то животные специально запрыгивают на постель, пугая, а то слышатся какие-то странные звуки в коридоре. Причем темном таком, непроглядном, что даже когда Серёжа включает фонарик на телефоне, это не помогает разглядеть что там. Или кто там. Есть все же минусы в том, чтобы работать в такой сфере, где нужно оголяться перед камерой. Часто клиенты бывают ненасытные, просят личных встреч, выслеживают, а после отказа насильно похищают, или что ещё хуже — убивают. И совсем недавно Жожо ведь отказал такому, заблокировал везде, даже специально поменял номер, но тот оказался неугомонным и выследил адрес, где проживает парень. А теперь спать совсем не получается... Каждый день навязчивые мысли, словно муха прилипчивая, заседают в голове и никак не отпускают. Только в этот день, Сережа и не знал, что за ним пришли, чтобы убить. И предугадать он это не мог. Понял даже слишком поздно: когда чужие ладони оказались на его шее и сильно-сильно сжали, заставляя того барахтаться и пинаться, словно маленького ребенка, которому не покупают конфет. А человек напротив лишь улыбался. Ему не было совестно: да и какая совесть тут сработает, если ты получаешь экстаз от убийства? Правильно, никакая. — Кх...То.. Ты? — еле как выговорил юноша, пытаясь втянуть хотя бы грамм воздуха, — П..Кх..Рошу. Но никакая жалость на него не действовала. Ему было все равно кто это, кем он является и чем промышляет. Нужно убить — убьет, и плевал он на все. — Тш... Спи, — с улыбкой сказал тот, оседая на Жожо сверху и прижимая свои ладони ещё сильнее, — Спи... — повторил убийца, видя, что глаза напротив уже не смотрят с прошлым страхом, а лишь стеклянно открываются, даже не закрываясь обратно. Медленно закатываются. Жожо, хоть и был не маленьким парнем, справится с чужой силой не смог. Поэтому наверное и умер так рано, спустя четыре с половиной минуты. Но даже несмотря на столь быструю смерть, убийца еще не скоро убрал руки с чужой шеи. Было в этом что-то необычное, смотреть на чужие синяки, оставленные собой, и получать удовлетворение. «Настоящее удовольствие, и ведь это даже не секс», — подумал преступник и закрыл глаза умершего пальцами, осторожно укладывая чужие руки вдоль тела и поправляя волосы. — Хоть теперь выглядишь прилично, — прошептал убийца, слабо ухмыльнувшись, — Продажный мальчишка. — напоследок бросил тот и вышел за дверь. А бездыханное тело юного Сергея Пешкова так и осталось внутри комнаты.