Касита умеет хранить тайны

      Следующие несколько дней оказались невыносимо однообразными. Ками́ло из-за вывиха не мог выйти из дома, что очень удобно согласовывалось с наказанием от А́льмы — домашним арестом до конца празднования Дня Дружбы. Она же и запретила давать юноше лечебных пирожков, чтобы у него не было возможности сбежать — в обиде женщина была особо сурова. Время, проведённое наедине с пустым домом, позволило долго поразмышлять о случившемся, и эти размышления слышала только Каси́та, которая не могла ни с кем поделиться скелетами из его шкафа. Не могла никому рассказать, как он когда-то воровал и прятал игрушки Мирабель в попытке довести до слёз, как он следил из своей комнаты за людьми, принимая их облик и оказываясь у них дома, как он совсем недавно несколько ночей подряд принимал образ Мариано и разглядывал сильного мужчину в зеркало, пытаясь понять — что же так заставило его разгореться в норе медведицы? Каждый раз такие эксперименты заканчивались тем, что он не мог больше видеть лицо Гузмана и тянуло зарыдать в голоси́ну от обиды, и даже шутить по этому поводу больше не получалось, хотя месяц назад он бы сказал себе, заливаясь смехом: влюбился, дурачок! А сам будущий зять с того дня «приключений» больше не появлялся в их доме. Буря из противоречивых чувств к нему бушевала в груди Мадригаля, он проклял тот день, когда согласился помочь ему перебраться через аванпост. Если бы не эгоистичное желание избавиться от Гузмана, он бы сейчас не сгорал от стыда. Но было ли это лучше, чем каждый день видеть того за общим столом, обнимающего его сестру? Целующего его сестру? Любящего его сестру? Невыносимо думать об этом. Не отпускали и переживания за его общую со старшим тайну о том, что было за воротами. Круглосуточный страх превратил его в настоящего параноика, у него не хватало сил ни на острые подколы за завтраком, ни на смех. А Камило не привык к такой жизни. Четвертый день наказания был более оживлённым, оставался всего день до праздника. Камило был на кухне полулёжа на столе, наблюдая за тем, как Джульета (всегда по-домашнему уютная) готовила у кухонной стойки, что-то напевая себе под нос. Она обернулась на младшего, который клевал носом на грани сна. — За окном ясный день, дорогой, а улыбка всё никак не засияет на твоих губах. Неужели бабушка так сильно обидела тебя? Или Мариано сделал что-то не то? — А? — услышав имя Гузмана, Камило почти вскочил с места теряя равновесие, но Касита во время подхватила его стулом. Он неловко прилёг обратно на стол, снова заливаясь от стыда красным цветом и пряча лицо в ладони. Он даже не понимал что ему чувствовать и на кого обижаться: на Альму или…? — Н-нет, я в порядке, просто… Нога ноет. — Ты сам не свой со дня охоты, мне кажется, что-то сильно тебя озадачило, — она вытерла руки полотенцем и присела рядом с младшим, кладя теплую ладонь ему на спину. На секунду у того пошли мурашки по коже, тело вспоминало холодные касания Гузмана. В горле встрял ком. — Семья скучает по твоему смеху и огням в глазах, Камило, и я хочу, чтобы ты знал: каждый из нас любит тебя и готов выслушать твои переживания. — Не готовы, — огорчённо подал голос тот, не поднимая лица. — Я сильно запутался и больше не понимаю кого мне ненавидеть, а кого защищать. Столько всего давит на меня, тётя Джульета, особенно ответственность. — Но зачем тебе кого-то ненавидеть? Наша семья должна находится в гармонии со всеми. — Даже если этот «кто-то» встревает в нашу гармонию? — юноша неловко подвинул опущенную голову ближе к тёте, и та начала нежно гладить его кудри. — С тех пор, как мы отстроили Каси́ту, я больше не чувствую было́го баланса, но никто не воспринимает всерьёз такого обаятельного клоуна, как я. — А что ты чувствуешь? — спросила та по-матерински. Джульета почти и была для него с Долорес матерью. После их рождения, сильно подверженная стрессу Пепа была не в состоянии уделять детям много времени, из-за чего они были воспитаны тётей наряду с её дочерьми. Потому она и была второй «комфортной» для Камило в этом доме сразу после Исабеллы. — Смятение, — он развернул голову лицом к ней, не скрывая красные от влаги глаза. — Просто я так был взволнован переменами, не мог признаться себе, что мы все можем временами дать слабину, поэтому нашёл себе мишень для выплеска эмоций в лице… — Мариано Гузмана, — продолжила вместо него та, понимающе мыча́ после. — А сейчас, узнав его ближе, ты не знаешь на чьей стороне быть: разозлённой бабушки, не желающей видеть ни тебя, ни его, или на стороне вполне достойного твоей семьи чужака. — Не сказал бы, что он достоин… — Он лгал тебе? — вновь прервала Джульета, смотря прямо в глаза. Так было невозможно утаить от неё правду. Ками́ло задумался: в действительности Гузман никогда ему не лгал, только не договаривал. Он мотнул головой. — Распускал о тебе или о твоих близких дурные слухи? — снова отрицание, — Пытался воспользоваться твоим даром лицеде́я в корыстных целях? Вновь тема для размышления. Тот им воспользовался, по другому это и нельзя было назвать, но были ли это «корыстные» цели? Любопытство — безусловно, однако Ками́ло искренне сомневался в том, что это можно было причислить к словам тёти, потому он вновь мотнул головой. — Каждый, кто не делал ничего из вышесказанного — достоин нас. Мы не Боги, дорогой, — она снисходительно погладила его по щеке, а тот неловко уставился взглядом на свои руки. — Все жители Энканто особенные, потому что все мы связаны. Без них наша семья не сумела бы создать этот край в такой тяжёлый период смуты, так что всем надо давать шанс, даже Мариано, и тебе не следует из-за страха перед «чужими» переживать. Вон, даже Касита грустит эти дни, ей не хватает, как ты сказал… «обаятельного-клоуна»? — А что если… — он захотел озвучить мысль, однако на мгновение волной накатили эмоции, глаза сильнее налились влагой, а лицо окрасилось в красный. В голове снова стоял мужской образ в зеркале, не озвученные ощущения и немыслимая тяга набатом забарабанили по вискам болью, а чувство тревоги тонкой струной натянулись по всей длине внутри, перекрывая воздух. Он совсем ничего не понимал, но спросить не позволяла совесть. Как он мог так ставить под удар свою семью? — Что если я себя так чувствую не только потому, что боюсь принять других? Если я обнаружил в себе… Интерес, несвойственный никому и непозволительный? Боюсь, что меня не примут. Прежде чем озадаченная словами юноши Джульета успела раскрыть рот, во дворе раздался грохот. В проёме двери показалась Луиза с башней коробок в руках, из которых торчали фитили фейерверков. — Вы не видели тётю Пепу? — спросила она, — Я нашла в чулане её сервиз для завтрашнего праздника. Ещё час поисков, и она устроит грозу. — Нет, Луи, — ответила мать, в который раз подмечая, какой же проницательной, доброй и красивой была её средняя дочь. Период её взросления было горько вспоминать; маленькая, сильная Луиза всегда молчала о своих переживаниях, молчала, когда другие дети тыкали в неё пальцами, называя «громилой» и «мальчишкой», но она стойко терпела. С годами и по сей день девушка начала раскрываться подобно прекрасному бутону розы, а благодаря Мирабель и наконец открывшейся семье Исабелле, она сумела обрести понимание ровесниц, сестёр, которых оберегала каждый миг с сознательного возраста. Джульета не могла и передать своё счастье быть матерью для них и чудесных племянников. — Тогда передайте ей, что сервиз тут, — Луиза взяла самую верхнюю коробку на башенке и осторожно положила на кушетку, которую подкатила Касита, — а мне нужно в город, бабушка просила заранее привязать петарды. Завтра будет очень громкий праздник. — Не перетрудитесь там, — кинула ей вдогонку старшая, после чего обернулась к Камило, который не отрывал взгляда от двери, где пропала спина кузины. — Так о чём мы… Послушай, если твои интересы не вредят тебе, — говорила она, будто абсолютно понимая о чём шла речь, даже лучше, чем сам юноша, и это пугало его до поседения. — или окружающим, то все мы, слышишь, — она взяла его ладонь своими обеими, смотря прямо в глаза, — не посмеем тебя осудить. Если что-то делает тебя счастливым, делает тебя тобой и ты не можешь идти против своей натуры, то Мадригаль примут, поймут и защитят от внешней угрозы. В эту секунду юноша не смог сдержать накативших слёз, он стыдливо опустил голову и попытался спрятать горесть от тёти, не желая загружать её ещё и своей слабостью, неспособностью разобраться с собой без чужих слов поддержки. У той сердце сжалось от обиды за племянника, которого, казалось, не понимал весь мир в лице одного города. Однако она знала, что каждая слеза этого юноши делала тому на душе легче, что тяжесть с плеч спадала, что каждый тихий вой в её грудь, когда она его обнимала, рвал цепи с шеи его внутреннего «я» и восстанавливал спокойствие внутри. Потому и не просила перестать. Прошло ещё немало времени, пока он смог успокоиться и завыть уже от боли в голове после долгих переживаний. Теперь его секрет хранили двое: Касита и Джульета, и он про себя молился о том, чтобы Долорес не слышала тех терзаний. Она не умела держать язык за зубами, но хорошо думала, потому «сложить два плюс два» и понять чем же вызвана печаль брата и причём тут был её парень ей бы не составило труда. Его старшая сестра слышала абсолютно всё в пределах города, однако из-за количества шума у неё не всегда получалось фильтровать услышанное. На это младший и ставил сейчас всё. На самом деле, сам Камило ещё не понимал при чём конкретно тут был Мариано, но знал, что то́ приключение с ним заставило его обнаружить в себе скрытое глубоко внутри влечение. Неизвестно, было ли конкретное слово-определение таким, как Мадригаль, но что-то шуточное на эту тему часто проскальзывало в речи его сверстников — joto¹. Звучало откровенно мерзко, осознавал сейчас он, и это слово ему не подходило. — Как ты? — снова стоя у плиты, спросила Джульета. Кажется, с этого и начинался их разговор. — Давно не было так легко на душе, хотя мне… Предстоит ещё долго копаться в себе. Однако, погляди, — он тут же обратился в неё и скорчил серьёзную мину, глядя на себя в отражении окна, показательно надувая губы бантиком. — Может мне стоит почаще быть тобой и раздавать советы горожанам за деньги? У тебя бы это отлично получилось. — Не лишай меня главного досуга, только одна Джульета в Энканто может быть лекарем для тела и души, — она развернулась и уперлась в кухонную стойку поясницей. — Какие планы на сегодня? Через пару минут мне надо будет идти к остальным, ты снова останешься наедине с Каситой. Разве это не одиноко? — дом тут же застучал кирпичами у подоконника, и Джульета хихикнула. — Прости, дорогая, но ты не особо уж и разговорчива, а Мадригаль рождены болтунами, иначе как нам знать всё о всех? Безопасность стоит поддерживать любыми путями. Камило в привычном облике устало улыбнулся от её слов, однако вдруг в голове будто загрохотал гром, искря́ фантомным светом перед глазами. Безопасность, — повторилось голосом тёти. Эти дни он был не только удручён самим собой, но и не забывал про опасность, притаившуюся у самых ворот в их маленький колумбийский рай. Однако он боялся вслух рассказать о ней, накладывая ложь на ложь и выставляя себя ещё хуже в глазах главы семьи. Что она могла ответить, если бы после «мы были в западном лесу» услышала, что на восточной стороне идёт вторжение? Её гнев увековечили бы в балладах на три поколения вперёд. Но боялся ли сейчас Камило? Однозначно, хотя совесть грызла изнутри. После вспомнилась и Луиза с коробками, её слова: «Будет очень громкий праздник» зазвенели в ушах. Если будет громкий праздник, то его услышат и за холмами, тем самым раскрывая их существование. И тогда, как и говорил Гузман, разрушится всё, к чему те прикоснутся. Разрушится Энканто и его семья, но во второй раз юноша не мог этого допустить. Стоило ли сейчас самостоятельно попытаться всё исправить, как это сделала Мирабель, или нужно было рассказать всю правду во избежание ещё бо́льших проблем, но при этом обижая Альму на себя и Мариано сильнее? Мадригаль даже не стал размышлять. Забыв о вывихе, Камило подорвался со стула, тут же почти падая на пол от боли. В испуге Джульета уронила кружку, но всегда бывшая на стрёме Касита подбросила с кушетки подушку, на которую фарфор осторожно приземлился. — Камилио! — женщина бросилась к племяннику и помогла ему сесть обратно, — Зачем же так пугать! Что за марафон вдруг тебе взбрёл в голову? — Тётя Джульета, мне нужно найти Луизу, — затароторил он, — Это очень важно, мне придётся нарушить наказ бабушки, — с отчаянием. Старшая нахмурила брови, взвешивая что-то в мыслях, после чего дотянулась правой рукой до кухонной стойки и взяла оттуда лечебный пирожок с тарелки, сразу протягивая племяннику. На губах растянулась улыбка, а в глазах читалось доверие. — Тогда не теряй зря времени, — сказала она, после чего легко поцеловала юношу в лоб, зачесывая его спутанные кудри назад. Тот наспех запихал тесто в рот, и мгновение спустя боль в ноге исчезла. — И если запахнет чем-то опасным, не бойся просить помощи! — уже в догонку ему, радостно бежавшему во двор, попутно превращаясь в Феликса, чтобы остаться незамеченным, и спотыкаясь. — Луиза! — звал кузину Камило уже в образе её отца — Августина. Он со всех ног бежал по улочкам, пытаясь найти сила́чку, и ему не хотелось в первую очередь идти на главную площадь для поисков, так как Альма была там с самого утра. Дома́ в Энканто были не особо высокими, заметить большую девушку с фейерверками на крыше должно было быть легко, однако та, очевидно, была с остальными Мадригалями. Но надежда умирает последней, потому Камило продолжал искать её по всему городу, быстро проносясь мимо дворов. Оказавшись на перекрестке улочек, он пробежал мимо поворотов и направился прямо, быстро оглядываясь, и вдруг знакомый образ привиделся перед глазами. Он резко затормозил, прокатываясь немного по пыли, и после задним ходом вернулся к повороту налево, который вёл к небольшой площадке с фонтаном. На его каменном борте сидела Долорес, тихо роняя слёзы в воду и сминая свою красную юбку. — Ушастик, что случилось? — с вопросом бросился к ней Камило, падая ей в ноги и становясь на колени. Он часто её так называл, чтобы по-братски задеть, потому та сначала опешила, увидев перед собой Августина, и наспех вытерла влагу с щёк, но затем лицеде́й обернулся собой. В ту же секунду лицо девушки исказилось в отвращении, но после она снова горько поджала губы и отвернулась от младшего брата. — Кто тебя обидел? Почему ты плачешь? — Уйди, Камило, — грубо, но тихо отрезала она, смотря на своё отражение в воде. Долорес никогда не говорила громко и не любила, когда шумели рядом с ней, потому что острый слух был очень чувствителен. Однако это не мешало ей быть болтушкой на грани полушепота. — Оставь меня одну. — Я сделал что-то не так? Я извинюсь, только скажи в чём провинился! Эй, посмотри на меня, — юноша начал раскачиваться на месте в попытках посмотреть той в лицо, которое отчаянно прятала. — Тебе сказали уйти, — почти рявкнула старшая, посмотрев на брата. Она никогда не умела злиться, потому и сейчас у неё получилось это так, будто гневался ребёнок. Девушка по жизни была активная, забавная и очаровательная, и видеть её грустной и пытающуюся быть обозленной Камило не привык. — Не смотри на меня. Иди куда шёл, прямо сейчас, — она прислушалась к шуму в центре города, — семье нужна помощь с подготовкой, и если не боишься показаться перед бабушкой — иди туда. Прочь от меня, хватит докучать. Камило убрал руки с её колен, словно ошпаренный кипятком, и с полнейшим недоумением и надеждой на разъяснение посмотрел на сестру. Та уже была готова снова прыснуть ядом и оттолкнуть его, однако затем, увидев непонимание младшего, устало выдохнула и снова тихо заплакала. Сил действительно ни на что у неё не осталось, её плечи болезненно опустились вниз, осанка искривилась. Юноша осторожно прислонился к её ногам снова, боясь спугнуть, и та всхлипнула, приговаривая: — Прости меня, милый, я не хотела кричать на тебя! — «кричать» было слишком громким словом для неё, однако младший не стал указывать на это. Она нагнулась и обняла его руками за кудрявую голову, прижимая к груди. — Просто мне так… Грустно, но я даже толком обижаться не умею! — Ты меня задуш-шишь, — почти пропищал Камило, зажатый в её руках. Хватка Долорес была крепкой несмотря на то, что она выглядела довольно хрупкой и нежной. Всё это благодаря тому, что она была отменной танцовщицей² и часто принимала участие во всех местных фестивалях даже несмотря на заметную в ней робость. — Ик! — пискнула та (и делала это часто и бесконтрольно), отпуская брата. — Прости, не рассчитала силу! — Всё в порядке… — юноша начал потирать раскрасневшиеся от давления щёки, проверяя на месте ли челюсть. — В чём всё-таки дело? — Я запуталась, — девушка вновь помрачнела, с сомнением смотря на Камило. Повисла пауза, она не собиралась ничего больше говорить, однако младший принципиально не принимал слова «нет» и терпеливо ждал, откладывая поиски Луизы. Поняв, что без ответа он не уйдет, Долорес тихо продолжила, не отрывая взгляда от своих рук: — Десять лет назад, незадолго до исчезновения, Бруно дал мне предсказание… Она робко достала из кармана своей юбки свёрток ткани и сжала в ладони, по прежнему не отрывая взгляда. Через мгновение ещё одна слеза скатилась по её щеке и упала прямо на неизвестный предмет. — Он предсказал, что мужчина моей мечты будет со мной. Камило замер, сжимая подол юбки сестры и смотря на свёрток в её руке. Тут же бросило в пот и под ложечкой засосало, казалось, что земля под ногами треснет и он провалится в глубокую темную пропасть. Голова загудела. — Мне было всего одиннадцать лет, и я ждала на свой день рождения предсказание о больших приключениях, но он знал всё наперёд и что именно будет моим самым большим желанием, чтобы зажить тихо и мирно. В тот день вся семья обозлилась на него за такую «глупость», но я… — она разжала ладонь и развернула свёрток. Тут же показалось зелёное стекло, блестевшее в свете солнца. Это был осколок от предсказания. — Я сохранила предсказанное, хотя и не верила в него. Однако со дня как я впервые увидела Мариано, — сердце юноши тут же замедлило ритм, — только и делала, что молилась о том, чтобы всё сбылось. Надежды таяли со дня на день, особенно когда я услышала, как он отзывался об Исе. «Прекрасная», «Волшебная», «Идеальная» — это звучало в его доме каждый день, мне потребовалось много времени, чтобы смириться. Однако затем, — она грустно улыбнулась через слёзы, которые онемевший Камило поспешил вытереть. — случилась Мирабель. Она поставила всё на свои места, Камило, предсказанное Бруно сбылось. — Но всё же, — выдавил младший, не понимая причину горести. — разве ты не счастлива теперь? — Теперь мне кажется, — она с нескрываемой болью посмотрела на него, — что это ещё не «счастливый конец». Т-ты… — вырвалось у неё, она осеклась и растерялась. — Мариано в последние дни сам не свой. Раньше мы с ним постоянно проводили время вместе, разговаривали, шутили, но после ссоры с бабушкой… Нет, после охоты он в неясном смятении, как и я сейчас. Постоянно спрашивает какая у нас дома обстановка, но не хочет приходить, перестал говорить со мной на другие темы, будто чем-то сильно озадачен. А ещё… — ком застрял у неё в горле, она была на грани истерики, но не подавала виду — не могла позволить брату всё понять. — Он часто спрашивает о тебе. Сердце в груди Камило пропустило глухой удар, разнося тревогу по всему нутру, которая черной смолой поползла по венам, отдаваясь болью. Нет-нет, говорил разум, — не выдумай себе ничего. Он просто беспокоится о будущем шурине! — Его мама постоянно напоминает ему встретиться со мной, — тихо продолжала Долорес, горько поджимая губы. — Даже прямо сейчас, я слышу их в доме. Но он говорит, что не в настроении. И так который день, Мариано резко охладел ко мне. Камило, честно, не знал каким словом поддержать старшую сестру. Не имея понятия о своих чувствах, суждение о чувствах Гузмана было абсурдом, но ясно было одно — Долорес не стоило знать ничего о том, что произошло за холмами, о том, что стало причиной резкого дисбаланса. — Может он просто хочет сделать перерыв, — наконец начал младший, поворачивая к себе осколок предсказания из рук Долорес. На нём прослеживалась голова девушки, лежавшая на чьём-то плече в давно знакомой рубашке. И к сожалению, юноша знал кто это был, от того внутри всё сжалось от стыда. — Скоро у вас всё наладится. — Ты так думаешь? — спросила та с надеждой. — Я обещаю, Ушастик. Вновь повисла пауза, в этот момент стоило оставить Долорес поразмышлять и пойти по своим делам, но Камило всё не мог оторвать взгляд от зелёного осколка. Он слышал от Мирабель, что предсказания Бруно — это не всегда нечто, которое появляется в особый момент. Дядя, как он понял, мог устраивать «сеансы» по желанию, потому сейчас в голове назревала идея. Было ли лучше без чёткого плана идти воровать фейерверки, чтобы их не запустили и Альма разозлилась уже на Луизу, или стоило пойти к тому, кто мог подсказать будущее? Логика склоняла его ко второму. Вскоре он ушёл с площадки, напоследок шепнув сестре, что всё исправит, а та лишь доверчиво кивнула ему. Когда Камило пропал из виду, Долорес огорчённо выдохнула, она не смогла признаться ему, что слышала абсолютно всё: начиная со дня «охоты» и заканчивая разговором на кухне с тётей. Не смогла признаться и дальше продолжила тихо ронять слёзы в воду фонтана.

***

      Искать Бруно в городе было бесполезно, предсказатель не очень любил скопления людей и только привыкал к большим компаниям, потому Камило сразу направился обратно в дом. Только он влетел внутрь, как почти снёс с ног Пепу, ненароком роняя из её рук коробку. Та упала с треском, на этот раз Касита не успела подоспеть во время. Очевидно, разбит был любимый сервиз. — Мама! — от неожиданности воскликнул юноша, помогая женщине восстановить равновесие. Тут же над головой у них образовалась грозная тёмная туча, но узнав в лице напротив сына, готовая ругаться Пепа тут же разогнала её лёгкой рукой. — Камило! — в ответ воскликнула женщина, сразу крутя сына вокруг оси, — Ты в порядке? Не поранился? — Я в порядке, а вот твой сервиз… — он стыдливо поджал губу и указал на коробку. — Ничего страшного, — поспешно ответила та, но от лицедея не укрылось, как начал нервно дёргаться её правый глаз, а над головой снова начинались осадки. — Погоди-ка, — она нахмурила брови, — а ты почему такой резвый? И почему тебя не было дома? Я стучалась в твою дверь. — Кого не было? — Камило тут же обратился в Феликса, наигранно корча лицо, — Меня не было? Ну да, я же был в городе! Пока, дорогая, не скучай! Он спешно обогнул мать под её хохот (Пепа совершенно не умела ругаться на своих детей, этим всегда была занята Альма) и пробежал в глубь дома, поднимаясь на второй этаж под радостный стук ступеней Каситы. Дверь в башню Бруно была в тёмном углу и светилась с тех пор, как он сделал предсказание Мирабель спустя долгие годы без использования магии. Один стук. Второй. Третий. Предсказатель не открыл. Прежде чем попытаться снова, Камило простоял ещё несколько минут, но за мгновение до того, как его костяшки коснулись двери, из глубины Каситы раздался будто ответный стук. Юноша замер и прислушался, стук повторился, но тот был не за дверью Бруно. В попытках узнать где источник звука, Камило увеличил свое ухо и как ищейка начал следовать прислонившись к стене. Чем дальше он отходил от комнаты дяди, тем громче был стук, который привел его обратно к перилам. Он задумчиво осмотрел стену и снова прислонился, и вдруг картина у его лица задрожала, а из-под неё шлейфом пронесся ветер. Этого не может быть, — подумал Мадригаль. Он знал (от младшей кузины), что за картиной раньше был лаз к убежищу предсказателя, но то было утеряно после разрушения дома. Не мог же чудаковатый Бруно сам снова сделать себе тайный проход? За картиной действительно был проход, который вёл во тьму, и в другой ситуации он притащил бы за собой Мирабель, чтобы поделиться приключением со сверстницей, но сейчас у него не было времени. Стук по прежнему был слышен, и на этот раз из густой тьмы впереди. Пролезть туда не составило труда, как и пройти через узкий коридор, в котором тьма понемногу рассеивалась и свет начинал пробиваться через щели на потолке. Видимо, Касита намеренно раздвигала черепицу, когда кто-то шёл по этому лазу. Чем дальше он заходил, тем громче становился стук и светлее пространство. Сырой туман под ногами начал рассеиваться и показалась дверь, прямо за которой и были ритмичный шум и свет. Внизу была крупная щель, но пространства чтобы согнуться не хватало, и Камило в миг обратился младшим братом и прилёг на пол. Внутри была комната, набитая кирпичами и досками, где-то валялись гвозди, а прямо в центре торчали чьи-то ноги в сандалиях. Бруно! Юноша на радостях вскочил и со всей дури отворил дверь, что та, стоявшая на соплях, слетела с петель. Старший стоял на коленях и увлеченно забивал гвозди в доску на стене, укрепляя строение, и при этом одной рукой приподнимал ведро с головы. — Дядя… Бруно? — с сомнением обратился Камило, и предсказатель в миг опустил ведро полностью, поднял молоток в руке и ответил: — Я Хо́рхе, — после чего снова приподнял ведро и продолжил забивать гвоздь. — Да ты издеваешься, — младший устало зашагал внутрь, показательно опуская плечи и выдыхая. Он догадывался, что за столько лет одиночества у того могла слететь крыша, но не ожидал, что это проявлялось в такой форме. Но мог ли он того осудить за это? Однозначно нет. — Что ты делаешь? Тебе больше не нужно убежище. На пару мгновений Бруно остановился, думая о чём-то, после снова продолжил заниматься своим делом, будто бы не слушая племянника. — Бруно, я знаю, что ты меня слышишь. Мне нужна твоя помощь — мне нужно предсказание. Не успело слово полностью слететь с его губ, как предсказатель подорвался с места и начал спешно собирать гвозди. Пытался убраться подальше. Предвидев попытку побега, Камило сразу перекрыл выход, однако старший, сбросив с себя ведро и с нечитаемой ми́ной, пытался любыми способами обойти его не касаясь. — Я тебя не пропущу, давай поговорим! — требовал юноша, однако вдруг из-за густых локонов старшего на плече показалась крыса и пропищала на Камило. Тот почти взвизгнул от неожиданности, хотя с крысами особо вражды не имел, и в одно это мгновение Бруно проскользнул мимо него, быстрым шагом удаляясь в коридоре. — Погоди, ответь же что-нибудь! Он начал бежать вслед за дядей с уговорами, отчаянно пытаясь понять почему его игнорировали и почему старший вообще решил отстроить убежище заново. Неужели..? — Ты хочешь снова исчезнуть? — вслух продолжил мысль Камило, и Бруно резко затормозил. Он боязливо взглянул на младшего через плечо, в его глазах в свете солнца из щелей с потолка читалось сомнение, и юноша понял, что попал в самую точку. — Н-но, — он сначала растерялся, — почему? Ты не можешь! Только не сейчас, хорошо? Я не знаю, что с тобой происходит и что за бред тебе нашептали твои крысы, и мы успеем с этим разобраться, но… Бруно вновь начал идти вперёд, и продолжать бегать за ним у Камило не было ни сил, ни желания, и он отчаянно громко заявил: — Энканто в опасности! Его голос пронёсся эхом по коридору, отбиваясь от стен, и впереди затихли шаги. У юноши откровенно сдавали нервы, воздуха в замкнутом пространстве не хватало, он тяжело хватал кислород ртом, со злостью сжимая руками подол своего пончо — классики, которой не изменял годами. Надежд на помощь дяди уже не осталось, он пожалел о потраченном времени и уже хотел броситься в крайность — стащить фейерверки, однако вдруг спереди послышался тихий голос Бруно: — Я знаю. Никогда ранее Камило не бывал в комнате предсказателя, и если он предполагал наличие песка, то высоких скал и бесконечных ступеней в высь не ожидал. Бруно, как хозяин, мог материализовывать себе песочный мост (на грани зыбучести) через обрыв между скалами, однако юноше пришлось перепрыгивать, удлиннив себе ноги. Но с бесконечными ступенями оказалось легче: стоило старшему на них встать, как они сложились в ровную дорогу и инертно подняли обоих на самый вверх. Видимо, комната учла, что предсказатель не особо был рад подниматься самостоятельно, потому после отстройки предложила более лёгкий вариант. Оставаться со старшим один на один было максимально неловко для Камило, совсем не знавшего как сильно переживал тот. С момента окончания «смуты» они не так часто вели беседы, разве что один раз, помогая убирать со стола, дядя попытался неуклюже завести с ним разговор, поведав о том, что крысы — хорошие собеседники. Юноша не знал, зачем они шли в башню, но Бруно был немногословен и не уверен, поэтому младший уже спокойным шагом вышел за ним из потайного лаза и направился в комнату. Когда ступени закончились, они оказались в тёмном каменном коридоре. Как только предсказатель сделал шаг, огромная дверь перед ними отворилась. Внутри было его место для «сеансов»: в середине небольшой за́лы был круг с песком, а вокруг стояли чаши для поджигания. — Дядя, ты хочешь сделать мне… — Не знаю, — наперёд ответил тот, — Я не знаю нужно ли это. — Нужно! — юноша на цыпочках почти подлетел к нему, — Я не хочу допускать ошибок, мне надо знать что меня ждёт. — Чтобы не допустить ошибок, тебе надо сообщить всё остальным. Ты не должен был брать на себя так много. — Что ты… — Камило возмущённо нахмурился, морща нос. — Я смогу с этим справиться и сберечь семью. Мирабель смогла, значит и я… — Но ты не Мирабель, Камило! — громко отрезал старший, после устало утыкаясь лицом в свои ладони. Лицедей оскорбленно отступил назад от него, смотря с неверием. — Ситуация другая! — поспешил исправиться он. — Если Мирабель смогла заклеить трещину в нашей семье, это не значит, что она смогла бы справиться с опасностью от внешнего мира. Это не миссия для одного Мадригаля, мы должны помогать друг другу. — Так помоги мне! — почти обиженно выдавил Камило, — Предскажи мое ближайшее будущее! — Я не могу помочь тебе выбрать самый лучший вариант, что бы я не предсказал — любые твои верные или неверные действия приведут к исполнению предначертанного. — Это лучше, чем ничего. Я пытаюсь сделать хоть что-нибудь, пока ты готовишься бежать от беды! — младший вдруг ахнул и заткнул себе рот ладонями. Его слова прозвучали громко и горько, коля́ нелюдимого предсказателя в самое сердце. Усталые глаза того тут же опустились вниз, глубоко внутри будто затрещало стекло и густой туман начал собираться в лёгких, перекрывая дыхание. Побег не был его добровольным выбором. Побег никогда не был его желанием. — П-прости, Бруно, я не хотел, — Камило стыдливо залился краской и, подбежав, начал хвататься за его накидку как ребенок, прося прощение за столь обидные слова. — Я… — протянул старший, не отрывая взгляда от своих исхудавших за долгие годы пряток в своём же доме руки. — никогда не бежал от беды… Просто надеялся, что если исчезну я, предсказавший плохое, то и плохое не произойдет… Н-но ты прав, — Бруно с сочувствием и теплом посмотрел на юношу. — Первая такая попытка провалилась, нельзя надеяться, что в этот раз что-то изменится. Камило с надеждой указал кивком в сторону круга с песком, однако в эту секунду полуулыбка старшего исчезла с лица и он снова помрачнел. — Не выйдет. — Я верю, что у нас всё получится, дядя Бруно, — не унимался лицедей. — Ничего не меняется уже долгие недели, Камило, я проверял. Мужчина прошел к кругу и просунул руки в песок, после доставая из него несколько целых предсказаний и сразу протягивая их юноше. — Пока предначертанное тут не исполнится, другого нагадать не смогу. Я не хотел тебе это показывать… Но тот его уже не слышал. Он немо уставился на нефрит в своих руках, не веря глазам. Сердце упало в пятки, волосы на всём теле встали дыбом из-за смеси стыда и страха, и он побледнел, оказываясь на грани обморока. Всё закрутилось вокруг. На предсказании под одним углом была Долорес, точно такая же, что и на её стекле. Она стояла влюблённо обнимая Мариано, позади них простирался весь цветущий Энканто, но под чуть низким углом картинка менялась: появлялся он, Камило, бесстыдно целующий жениха сестры в губы, а сама Долорес только горько рыдала у фонтана. На фоне этого абсурда был хаос: лес около холмов горел, большие железные ковши копали землю, а за всем наблюдала вся семья Мадригаль. Это был ночной кошмар лицедея, он не мог допустить всего этого даже под угрозой смерти. — Нет, нет, — в панике затароторил Камило, в дребезги разбивая предсказание о каменный пол. Он наспех вытер свои руки о пончо, будто пытаясь стереть грязь предначертанного с себя, и умоляюще посмотрел на Бруно. — Должно быть другое будущее, скажи, как избежать этого! — Никак, судьбу нельзя изменить, — старший с сожалением и глубоко внутри ненавидя себя за то, что он приносил одни только плохие вести, выдохнул. — Но есть кое-что… — он подошёл ближе и носком сандалии смахнул осколки обратно в песок, который их тут же загреб вниз. — Не всегда нужно воспринимать всё как готовый итог. По прежнему бледный от страха Камило уставился на него, не понимая о чём вообще шла речь. — То есть, как бы об-бъяснить… Это может быть переломный момент, — говоря, старший неловко жестикулировал. Это была его привычка во время переживаний. — Возможно, что всё это процесс, который приведёт к неизвестному нам финалу, и в какой-то момент кому-то придется принять решение, которое и определит конец нашей истории. Судьбу Энканто. Юноша отчаянно схватился за свои кудри, наконец осознавая как сильно вляпался. Картина со стекла была ужасающей, он и подумать не мог, что всё усугубится настолько, и теперь не понимал что ему делать: обратиться к семье или вновь ринуться делать всё в одиночку, снова ломая дрова. Первый вариант казался благоразумным, но теперь, зная будущее, он пытался угадать не приведет ли именно это решение к тому хаосу? Невероятно тяжёлая дилемма грузом осела на нём. До праздника оставалось ещё полдня, за это время он должен был что-то предпринять, и в первую очередь в голову пришла идея разведать обстановку за холмами, так как остановить празднование было нельзя. «А там — как пойдёт» — так звучал его сверхгениальный план. На дрожавших ногах он понёсся в сторону выхода, но его остановил голос Бруно: — Почему ты не можешь просто сделать всё сообща? Альма так пугает тебя? Или всё дело в… Увидев то, как глаза младшего поползли вверх, предсказатель осёкся. Ответ был прямо сверху, явный и голый, даже если сам Камило и не хотел этого признавать. Всё было для того, чтобы защитить честь Мариано Гузмана — идеального, никогда не лгавшего. Одно слово о нарушении приказа главы Мадригаль тут же поставило бы его в немилость основного дома, лишая и авторитета в городе, и, сам того не зная, Камило отчаянно рвался поддержать его репутацию. Но и Бруно не понимал: ради Долорес или ради себя? И казалось, что испуганное лицо младшего говорило всё за него. — Я знаю, что трудно идти против зова сердца, Камило, — напоследок говорил ему старший, с надеждой не отрывая взгляда. — Если ситуация выйдет из-под контроля, я всё расскажу твоей бабушке, но если перед тобой будет выбор: твои мимолётные моменты удовольствия или мир в семье — всегда думай о других. Это неприятно, это больно, но так правильно. Никто другой тебя не поддержит от внешней угрозы, — точь в точь, как говорила Джульета, — кроме твоих близких, и даже самый влюбленный в тебя по уши человек может быть не готов пожертвовать ради тебя всем.

***

      Озадаченный словами Бруно, Камило понёсся через весь город в сторону восточного леса. У него не было никакого плана, глаза застилала влага, а гнев кипел в венах. Не ради Мариано, — повторял он себе, отчаянно пробегая мимо горожан и игнорируя их приветствия. — Я просто хочу сам защитить наш край. Внезапно перед глазами показался знакомый высокий образ, он принял его за мираж, возникший из-за сильной эмоциональной усталости, однако чем ближе он подходил, тем чётче становился образ Гузмана, который будто ждал его у охотничьего дома, задумчиво стоя у двери. Видеть старшего не было никакого желания, он всё рвался и рвался кому-то что-то доказать без требований на то. Дурак. Настоящий дурак. Он в миг обратился в одного из горожан, чтобы старший и не подумал с ним заговорить, но как только он попытался обойти его как можно дальше, вся конспирация была раскрыта тем. — Господи! Отвали! — завопил Камило, когда Мариано побежал ему навстречу, и он быстро свернул в другую сторону, однако тот был гораздо быстрее него и тут же нагнал. — Я просто хочу поговорить, и в этот раз без превращений в Альму, — заявил старший, перекрывая Мадригалю путь, но тот спешно и ловко обогнул его и вновь направился в восточную сторону. — Дай мне хоть шанс! — Шанс на что? — юноша говорил быстро направляясь в охотничий дом. Следовало захватить с собой хоть какое оружие перед операцией «Бредятина собачья». — Из-за тебя я по уши в проблемах, ты должен вымаливать у меня эти шансы, а не выпрашивать. Я что, много прошу? — усмехнулся он почти на грани истерики, наспех натягивая на себя дрожавшими руками ремни для ножей, взятые с вбитого стола. — Я собирался извиниться, но не будем забывать, что это ты пошел со мной, — возмутился Гузман, наблюдая за тем, сложив руки на груди. — ты сам виноват в вывихе и виноват в том, что солгал Альме. Не перекладывай всю вину на одного меня, это несправедливо. И что ты вообще пытаешься сейчас сделать? — Несправедливо то, что я сейчас терзаюсь в сомнениях, — почти выплюнул Камило, грозно наступая на Мариано с каждым словом. — То, что моя сестра роняет слезы молча у фонтана, потому что ты заимел непонятные интересы, то, что я не знаю как мне поступить и что спасать: счастье своей сестры или свои чувст… Вновь роковая ошибка. Мадригаль стоял непозволительно близко. Ему казалось, что гнев его слов будет резать по плоти и душе старшего острее любого ножа, если сократить расстояние до минимума. Так подсказывал разум, но где-то глубоко нечто сходило с ума в агонии от близости с этим мужчиной, осознавать — трудно, признавать — невозможно. Гузман смотрел прямо в разгневанные глаза, по-своему невинно, не понимая о чём вообще говорил юноша, однако с тем, как растягивалась внезапная тишина, темнели в полумраке до́ма его карие глаза. Взгляд будто туманился, проницательный Камило почти читал его, надеясь, что не ошибался. Сердце участило ритм, тревога вновь завязалась узлом в брюхе, пальцы задрожали и потянулись к Мариано, робко хватая лицо, чтобы притянуть. Это было зелёным светом и для самого себя, и для будущего зятя. Сильные руки Гузмана в одно мгновение подхватили Камило, он притянул его вплотную, поддерживая под бёдра, младший спешно зажмурился и грубо накрыл его губы, совершенно не зная что делать дальше. Даже здесь у него не было какого либо плана, он по жизни был тем, кто просто плыл по течению. И сейчас он в панике отдавался течению Мариано, отдавался в его сильные ладони, его широкие плечи, прижимался своей грудью к его, разрываясь от переполнявших чувств, невозможных описать словами. Только протяжный глухой стон вырывался из глотки, он отчаянно держал его, пока старший медленно истязал его губы, умело скользя исследуя податливого младшего, царапая раскрасневшуюся кожу щетиной, но силы держать голос окончательно подвели его, когда Мариано нежно зарылся пальцами в его кудри на затылке и оттянул, открывая самое уязвимое и самое чувствительное — длинную шею. Когда чужие губы коснулись его кадыка, Камило в миг покрылся гусиной кожей и протяжно выдохнул на полу-стоне, почти снося Гузману, который на самом деле в какой-то момент начал сомневаться в своих действиях, крышу. Мадригаль не разжимал век, он был увлечён рукой на своём бедре, державшую его над полом, второй рукой в своих волосах, грубых губах на шее, и казалось, что если открыть глаза — всё окажется тем же миражем. Только-только открывая в себе столько ощущений, тая от ласк и разрываясь от стоявшей дилеммы, такой сильной, что глаза наливались влагой, он не мог допустить, чтобы всё оказалось лишь сном. Гузман поцелуями опускался ниже, поднимая в руках юношу выше, и через ткань рубашки прикоснулся губами к ключицам, действуя совершенно интуитивно. Он точно так же находился в сильнейшем замешательстве эти дни, не понимая как стоило воспринимать Камило, как относиться к нему, замечая его разные стороны; все эти дни он наблюдал за ним издалека: через Долорес, через Антонио и его животных, даже через не особо разговорчивую с ним Исабеллу. Иногда он видел его на первом этаже в доме, хромо подметавшего пол, видел сидевшим на окне, хмуро наблюдавшим с высоты Каситы за суетой в городе. Видел и не понимал, зачем продолжал наблюдать. Это было похоже на акт беспокойства за младшего, который защитил его и в итоге впал в немилость главы семьи, но постепенно каждый его разговор с Долорес превращался в расспросы о её брате. В голове постоянно всплывала медвежья нора, фантомные касания на груди обжигали кожу, и он невольно представлял то надменное лицо Мадригаля, его темные брови, крупный нос и по-щенячьему большие глаза. Гузман не был глуп и быстро смекнул к чему всё это было, двадцать лет за спиной заставили заиметь хоть какой-то опыт. Сейчас все непозволительные фантазии самого Камило воплощались в жизнь. Мариано целовал глубоко и томно, скользил рукой невыносимо нежно, выбивая воздух из лёгких, заставляя стыдливо отводить взгляд в сторону. В попытке найти опору, старший развернулся и прижал Мадригаля в стену на весу, не отрывая губ от его красной щеки, оставляя почти невесомые поцелуи на его лице, касаясь даже прикрытых век. Когда его рука скользнула по втянутому животу под рубашкой, Камило содрогнулся и схватился обеими руками за смоляные волосы Мариано, сам направляя его губы к своим. На мгновение ему показалось, что кто-то в голове что-то пискнуло, но писк постепенно становился громче, превращаясь в истошный вопль, который не смогли заглушить даже бешеный ритм сердца и агония в брюхе из-за желания получить больше от Гузмана. Когда вопль ударил по самым ушам, он в страхе раскрыл глаза и уставился на треснутый потолок, пока старший пытался отдышаться, уперевшись лбом в его плечо. Я схожу с ума, — резал свой же голос слух, — Мне нельзя так… Я не должен был! Глаза пробежались по всему периметру, он на секунды выпал из реальности и пытался вернуться, однако что-то сжималось в груди, густая тьма покрывала пространство и казалось, что она протягивала и к нему свои чёрные руки. Постепенно всё начало отливать зелёным светом, он будто окончательно сходил с ума, и вдруг, стоило взглянуть на опущенную голову Мариано, всё начало становиться на свои места. Предсказанное вновь исполнилось, голос Бруно эхом зазвучал вокруг и словно песчаные бури начинали подниматься за окном, всё перестало быть видимым. После раздался звон капель — слёзы Долорес падали в воду, образуя целый океан из горя и отчаяния. Камило своими руками привел всё к исполнению кошмара на яву. Он похлопал по плечу Гузмана и тот, не понимая, опустил его на пол, после помогая удержаться на онемевших ногах. Юноша вновь притянул его лицо ладонями, посмотрел прямо в затуманенные возбуждением глаза и спросил, опуская тон ниже и пытаясь быть серьезным: — Мариано, — выдыхая прямо в губы, — ты любишь Долорес? — Люблю, — вырвалось честно, но с болью, будто сожалел об этом. Он догадывался, что одним этим словом делал больнее Камило, чем острый меч, потому смотрел почти с сочувствием. — Тогда почему ты целуешь меня так, будто вновь ошибся с выбором? — отчаянно. — Потому что я влюбился. Есть те, с кем ты готов прожить всю жизнь, а есть те, которые заставляют тебя думать о них каждый день, ждать их на улице, желать услышать смех или насмешку, — выделил Гузман последнее слово. Камило никогда не смеялся с ним, только над, пытаясь уколоть. — И что нам с тобой теперь делать? — вновь горько спросил Камило, жмуря красные глаза. — Время покажет, но тебе надо выбрать чего ты сам хочешь. Пески за окном начали бушевать сильнее, свой голос снова резал уши, почти доводя до крови, стыд магмой полился под кожей, своё обещание сестре он был обязан исполнить. Если перед тобой будет выбор: твои мимолётные моменты удовольствия или мир в семье — всегда думай о других. Это неприятно, это больно, но так правильно. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. Это неприятно, это больно, но так правильно. — Я хочу, чтобы ты любил Долорес. Это неприятно. — Хочу, чтобы ты каждый день бесил меня своим присутствием. Это больно. — Хочу ненавидеть тебя. Но так правильно. — Хочу выбрать счастье сестры, — он со злостью ударил кулаком по стене, что дерево затрещало. — Потому всё останется в тайне: и этот поцелуй, и мое превращение в Альму, и то, что я сам спасу наш город. Пески за окном затихли, тьма начала отступать. Он сделал окончательный выбор. Камило быстро обошёл старшего и направился к выходу, но Гузман не считал разговор оконченным. — И куда ты пойдешь? Сам полезешь к их технике? Ты с ума сошел?! — почти зарычал он, не боясь быть услышанным своей девушкой. — А что мне делать? Завтра вечером наш город обнаружат, нужно разогнать рабочих прежде, чем это произойдёт. Попросить помощи у семьи? Раскрывая то, что мы там были, и тогда ты будешь под угрозой, вместе с Долорес, которая только-только получила возможность быть счастливой. Я не могу лишить ее этого доносом, и если ты хочешь помочь мне, тебе самому придётся признаться Альме. Ты готов на это? Гузман не ожидал этого вопроса. На кону стояло многое, в первую очередь его мать, за которую он готов был пожертвовать абсолютно всем. И если в городе узнают, что её сын нарушил самое первое и самое важное правило Энканто, при этом ещё и использовав сына Мадригалей чтобы обмануть всех — всё доверие к дому могло быть утеряно. Поэтому он промолчал, почти умоляюще смотря на Камило, немо прося не идти на риски, и в это мгновение нечто внутри юноши треснуло. Последняя надежда разбитым стеклом осыпалась на пол, сердце защемило от обиды и подступившего гнева. — Так и думал, — сказал он напоследок, после исчезая в двери и оставляя Мариано Гузмана — первую и отвратительную любовь. И даже самый влюбленный в тебя по уши человек может быть не готов пожертвовать ради тебя всем.

***

Warduna (runaljod-ragnarok) — tyr (на повтор)

      Дорогу до карьера Мадригаль помнил хорошо, гораздо труднее было перебраться через ворота в образе Альмы без абсурдных отговорок. Конечно, отказать в пропуске часовые не могли, однако двое прошли за главой города ещё километр как сопровождающие, чтобы «бабка на старости лет» погуляла около холмов — так и звучала причина. Оставшись один, Камило размышлял о том, как справиться с предстоявшим, и самым логичным (сразу после идеи вернуться и действительно всё донести до семьи) было превращение в одного из рабочих, чтобы попытаться разрулить всё изнутри, однако все рациональные мысли покинули его, когда он добрался до места. Высокие кроны деревьев не позволяли увидеть темневшее небо, однако горизонт был покрыт мглой не из-за солнца, что тянулось вниз, а из-за гари деревьев, горевших в адском пламени. Огненные языки тянулись вверх, будто пытаясь поджечь густые облака, смола туманом обволакивала всю округу и забивалась в ноздри, вытягиваясь с другой стороны карьера до сюда. Камило почти слышал крик земли, залитой остро пахнувшей жидкостью, она ядом плескалась из длинных шлангов, которые тянулись из баков в карьере. — Они расширяют территорию для стройки, — в ужасе сам себе сказал Мадригаль, пытаясь успокоить дрожавшие руки. Очевидно, вырубка деревьев была недостаточно быстрой, они огнём уничтожали всё, что мешало. И юноша наконец осознал, что рано или поздно Энканто пеплом осыпется на землю, оставляя после себя привкус смерти, если сегодня же не прекратить акт варварства. Вопль природы был настолько громким в голове Камило, что разрывались перепонки. Смесь грохота техники, хруста горевших деревьев на той стороне, сигналов внизу набатом ритми́ли в затылке. Сердце сжималось от страха. Он с разбегу бросился в карьер, тут же превращаясь в Луизу и удачно приземляясь в рыхлую земляную кучу. В форме большой девушки незаметным было нельзя остаться, и он сразу острым зрением приметил одного из рабочих с белоснежной кожей и в оранжевом костюме, его облик позволил без угрозы попасть в самый центр хаоса. Через грохот моторов ничего не было слышно, ни о каких мирных переговорах не могла идти речь тем более — эти люди говорили на совершенно другом языке, который Мадригаль не слышал никогда. В панике он осмотрелся, не зная с чего начать свой бунт. Идею подсказали сами варвары: треск пожара звучал как возмездие. Нужно было сжечь всё дотла в карьере, чтобы никто сюда не сунулся. Цистерны с горючим стояли у края. Стараясь быть менее подозрительным, он побежал к бакам и попытался вытянуть из них шланги, который шли в сторону поджогов наверху, но те были слишком крепкими. Даже сильные руки старшей кузины не могли справиться с резиной, он больно завыл, когда порезал обе ладони о железо по краям крепления шланга. Кровь тут же полилась по коже и закапала на землю и сапоги, окрашивая и, казалось, проклиная место застройки. Мадригаль отчаянно застонал и попытался снова, однако ничего не поддавалось. Внезапно он заметил сверху рычаг над маленьким люком. Через него заливали горючее, значит могли и выливать. Отворив люк, он осмотрел колёса, на которых цистерна стояла. Чтобы перевернуть потребовалось бы десять таких, как он, но сейчас ему хватало и смекалки. Бак за платформу с колесами держался на толстых ремнях, приняв свой облик, он взял охотничий нож, который успел забрать из деревянного домика, и быстро разрезал ремни. Через пару махинаций огромная цистерна свалилась с платформы и треснула из-за удара о торчавший из земли булыжник. Всё горючее тут же полилось наружу, начиная затапливать вырытые железными ковшами ямы около и впитываться в рыхлую землю. Ничего не будет расти здесь ближайший десяток лет, но лучше было позволить земле восстановиться за годы в одиночестве, чем давать построить здесь губительный для всего завод. На грохот бака начали собираться рабочие, среди которых он и скрылся. Стоило лишь пустить одну искру, чтобы горючее возгорелось и поглотило весь карьер, однако Камило начал оглядываться на полные непонимания и страха глаза рабочих, покрытые сажей, по́том и пылью лица, тут же зарождая в груди щемившее сомнение. Каждый из этих людей несмотря на дикость поступков был кем-то для кого-то, имел радость, горести и печали, как и все жители Энканто. Разве можно было подобного Богу распоряжаться чужими жизнями? Юноша хотел быть героем, а не убийцей. Что вообще могло их испугать? Только природный катаклизм или нечто сверхъестественное. Вся семья Мадригаль могла сделать это, и если бы он так не цеплялся за свои чувства, используя сестру как одну из предлогов, всё закончилось бы быстрее. Его руки не кровоточили бы, лес не догорал бы дотла, он не был таким жалким, вытирая с лица сажу в облике неизвестного мужчины. Труднее всего было признать это вслух, и он почти готов был сдаться. Внезапно земля задрожала под ногами, будто готовая разорваться на две части, образуя пропасть. Послышался вой со стороны леса, орлиные крики и грозное рычание тысячи диких кошек. Топот копыт разнёсся по округе, где-то из чащи в страхе разлетелись птицы, и рыхлая земля начала расходиться, выпуская наружу толстые лианы. Рабочие спешно начали возвращаться к своей технике в попытке укрыться от неизвестного бедствия, однако под звук грома огромные зелёные ветви начали прорастать под машинами и поднимать их ввысь, лианы оборачивались вокруг них, сжимая металл и превращая новые ковши в мусор. Вой животных стал громче, топот копыт быстрее, и из чащи показался целый табун диких спицерогих оленей, стаи орлов, туканов и ягуаров, которые грозно неслись в карьер к людям. Раздались вопли, люди в страхе начали убегать с рабочей зоны, рыдая и воя от ужаса. Над густым облаком гари начали образовываться тяжелые тучи, в одни мгновения полил дождь, который начал тушить пожар в лесу, гром сильнее забасил над ними, поднялся штурмовой ветер, унося людей в сторону от горевшего леса, однако те все равно неслись к нему в попытках избежать ещё большей смертельной опасности — зверей. Остановить их смог только внезапный град из объятых огнём деревьев, которые начали неизвестно откуда падать на головы. Рабочие тут же понеслись в другую сторону подгоняемые визгами животных, постепенно скрываясь среди кронов деревьев. И только Камило продолжал стоять на месте, пока стаи и табуны огибали его, не касаясь пробегая мимо, потому что он всё и всех видел: видел Исабеллу на краю, которая колдовала растения, видел Антонио, бежавшего среди животных верхом на Па́рсе, видел свою мать, отчаянно вызывавшую плохую погоду, и видел Луизу, которая, обжигая свои ладони до мяса, вырывала горевшие деревья с корнем и бросала в сторону бежавших людей, чтобы те свернули в другу сторону. Он не знал что делать, грудь переполняла радость наравне с горечью. Его неспособность сделать всё самостоятельно вынудила закончить всё громче, чем оно того стоило. Но был более важный вопрос: как они узнали? Когда люди окончательно исчезли в лесу, из другой стороны чащи показалась остальная семья верхом на конях, заставляя Камило содрогнуться в страхе. Альма возглавляла эту «спасательную операцию» и шла спереди всех, здесь была и Мирабель, и Долорес, и… Юноша ахнул и превратился в себя, не веря глазам. Мариано верхом на коне понёсся вниз, за ним же последовали и остальные, даже преклонная глава Мадригаль. Лицедею в этот момент хотелось убежать в сторону рабочих, стыд перекрывал ему воздух и он задыхался в своих же извинениях, которые шептал под нос, становясь громче, когда те приближались к нему на лошадях. Вся семья окружила его, Альма спустилась с коня под руку Гузмана, и только рот Камило раскрылся, чтобы вымолить прощение за обман, как старшая внезапно бросилась обнимать его, заставляя замолчать на полуслове. Остальные Мадригаль тоже молчали, глава обнимала крепко, сжимая младшего в руках, а юноша не мог понять что происходило. Вдруг слезы покатились по его красным и измазанным в саже щекам, он не мог их сдержать, стоя так в объятиях женщины под пристальным наблюдением. Ему показалось, что это был непонятный сон, и сейчас дождь из облаков матери разбудит его, снова бросая в адское пламя пожара и суматоху, однако Альма заговорила прежде, чем он рискнул это проверить. — Камилио, мы так беспокоились за тебя! — почти на грани слёз сказала она, сжимая юношу ещё сильнее. — Прости, что была так строга с тобой, я не думала, что всё зайдёт так далеко. Ах, мальчик мой. Тут же все подтянулись и обняли лицедея поверх друг друга, и больше всех рвалась Пепа, отчаянно вопившая, что ей нужно осмотреть сына на наличие ран. Мадригаль редко сплачивались и работали настолько складно, оказалось, одним из способов это устроить была локальная для Энканто опасность. Немало времени ушло на расспросы юноши, который пытался собраться и складно ответить без извинений через каждое второе слово. Совсем не в его духе, однако сейчас он был слишком эмоционален, чтобы сохранять свой «обаятельный клоунизм». — Но как вы узнали? — наконец спросил он, вырываясь из объятий одной и бросаясь к Луизе, чтобы осмотреть её ожоги. — Гузман, — Альма указала на Мариано, всё это время стоявшего в стороне, неловко, но с теплом наблюдая за семейным воссоединением. — Он нам всё рассказал. И пусть он будет под наблюдением в ближайшее время, — глава с сомнением осмотрела молодого мужчину, складывая руки под грудью. Намекала на серьёзность своих слов. — тем не менее будет и вознаграждён за то, что помог предотвратить обнаружение города и спасти тебя. — В последнем виноват я сам, — попытался исправить Камило, однако женщина взмахнула ладонью в воздухе, отведя взгляд. Семья затихла, следовало откровение. — Больше моей вины здесь ни у кого нет, снова… — почти выдохе сказала она, поджимая губы. Она взглянула на Мирабель, которую за собой тут же спрятала Исабелла, боясь, что снова всё сведётся в былым конфликтам. — С самого начала это я должна была сделать шаг навстречу, но так боялась потерять то, что мы обрели, и обрели вновь. Мне доложили о чужих здесь давно, и если бы я не попыталась игнорировать проблемы, всё обошлось без твоих, Камило, актов геройства, без твоих, Луиза, жертв. Я чуть не разрушила всё… Юноша взял её за руку и посмотрел во влажные от слёз и дыма глаза с пониманием, и та зачесала его кудри за ухо, пытаясь улыбнуться. — В этом мы с тобой похожи, — сказал он, сжимая тёплую ладонь сильнее. — Одна мудрая женщина сказала мне, это была Джульетта, — уточнил последнее полушёпотом и подмигивая трём кузинам, но получилось не так задорно, ведь уставшие и опухшие от слёз веки слипались. — «Мадригали поймут и примут. Не бойся просить помощи», и мне кажется, каждый из нас должен это помнить, — он осмотрел всех, сжимая своё грязное пончо, останавливаясь взглядом на Гузмане, которого приобнимала Долорес. На душе будто становилось легче от полуулыбки старшей сестры. К ней и обратилась Альма, когда шум дождя Пепы начал стихать: — Как там? Девушка прислушалась к стороне леса, куда убежали рабочие, и ответила: — Они уезжают на чём-то грохочущем. Кто-то рыдает и, кажется, молится, они говорят на другом языке. Не думаю, что мы их вскоре увидим. — С этого дня мы больше не сможем жить так же мирно, как раньше, — Альма прошла вперёд, смотря на доступный из карьера горизонт леса. — Они нарекут это место проклятым, но рано или поздно вернутся, и нам всем придётся быть готовыми к этой встрече. Мы должны быть сплочены, чтобы в нужный момент смочь защитить свой дом — своих людей. Такова теперь задача семьи Мадригаль, такова наша ноша.

***

colombia, mi encanto — carlos vives

      Настал День Дружбы. Все улицы города были украшены цветами Исы и фонарями, сделанными Мирабель, все жители выходили и поздравляли друг друга, продолжая жить в полной безмятежности, которую зареклась хранить семья главного дома. В воздухе летал запах карамельных печений и корицы, дети носились с сумками, набитыми сладостями и выпечками, взрослые надевали все свои самые яркие и красивые наряды, подчёркивая национальный колорит, унесённый с собой пятьдесят лет назад из родного края. Праздник Дружбы был одним из самых любимых горожанами, потому что он позволял символично заклеить трещины в отношениях, и Мадригали старались устраивать вечер не меньший, чем во время вручения даров. Теперь же этот день был не только возможностью помириться с ближними, но стал и напоминанием о произошедшем хаосе и угрозе за горизонтом. Оставалось только им не бросаться в паранойю, иначе дни Энканто могли быть сочтены. Прошлым вечером всё завершилось тем, что семья заметала следы застройки: Пепа тем же штормом выровняла землю, почти заполняя весь карьер грунтом, а Иса вырастила всё, что могла, чтобы территория выглядела почти нетронутой. Дорога до холмов заняла мало времени верхом на лошадях, и вскоре они добрались до Каситы, где поспешили зализать раны и обсудить назревшую теперь проблему, в том числе и попытку лицедея поджечь горючее. Гузман в тот вечер ушёл как только они вошли в город, прошептав что-то Долорес и попрощавшись только с главой. На Камило он даже не посмотрел. Сегодня по наказу Альмы все позволили себе расслабиться: Джульета и Августин вместе с Пепой и Феликсом праздновали в центре города, Луиза с сестрами и кузиной покоряла лес недалеко от Каситы, радостно пачкая новые платья, и даже Бруно наконец решился выйти в свет вместе с матерью и Антонио под рукой, перед этим постаравшись ничего не нагадать никому в своей комнате, чтобы снова не звучали песни про «Бруно, о котором мы не говорим». Сегодня Камило впервые за долгое время вышел в город с хорошим настроением, день обещал закончиться очень громко, и он не боялся, что праздник станет последним на памяти горожан. Он на радостях отплясывал на площади то с матерью, то с тетей, превращаясь в самых прекрасных молодых мужчин города и шуточно заигрывая с женщинами, чтобы позлить отца с дядей. Постепенно подтянулись и Мирабель, Иса, Луиза и Долорес, и последняя танцевала так, что все засматривались и хлопали в такт музыке, ещё больше разжигая страсть в её груди. В такие моменты и казалось, что в семье наступили гармония и мир. Когда пирожки Джульеты закончились, юношу отправили за новыми порциями обратно в дом, куда он бежал со всех ног, не переставая заливаться хохотом. Ему не хватало этих беззаботных мгновений, и от радости за него даже Касита хлопала дверцами на кухне в ритм его смеху. Но только он успел взять целый таз с тестом, как у входа раздался неловкий говор: — Привет. — Привет, большеголовый, — без капли злости ответил юноша, не оборачиваясь на Гузмана. Вчера он сделал окончательный выбор, казалось, пройдя через все существовавшие стадии принятия, потому и не был особо огорчён появлением Мариано. Или скорее пытался не портить себе настроение переживаниями, которые того не стоили. Я надеюсь. — Узнал кто был твоим человеком дружбы³? — Пол города, — с усмешкой и качая головой, — А твой? — Я попросил в этом году не записывать меня в участники, — Гузман уставился на него с вопросом, и он кожей почувствовал это. Ну или скорее увидел в отражении стального чайника. Камило выдавил смех и уточнил: — Боялся обидеться, когда буду сравнивать свое количество шоколада с твоим. Ты бы не удержался и притащил всё сюда, чтобы меня позлить. — Именно это я и сделал, — Мариано наклонился и взял спрятанную за дверью коробку, набитую доверху шоколадом и конфетами в разноцветных бумажных упаковках. — Ну что, завидуешь? — В следующем году превращусь в тебя и сворую всё, не докучай мне. Повисла пауза, Мадригаль ждал, пока старший уйдёт, однако тот будто хотел услышать «тот самый» вопрос. Сам рассказывать не рисковал, но желал поделиться. И юноша не хотел растягивать этот момент надолго. — Почему ты рассказал? Камило развернулся и упёрся боком в кухонную стойку, складывая руки на груди. Кудри плавно спадали ему на глаза, губы снисходительно растягивались в полуулыбке. Казалось, что на любой ответ ему было всё равно, однако глубоко внутри, не хотелось признавать, нечто надеялось услышать, что всё ради него. Но он был реалистом и понимал, что жизнь не работала так, как хотелось, каким бы волшебным человеком он не был. Наконец-то начал понимать, потому и готов был разочароваться. — Совесть, — коротко ответил Мариано, садясь на кушетку и ставя коробку на стол. — Это решение далось мне с трудом, но всю дорогу до дома перед глазами фантомом маячила твоя удаляющаяся спина. Понимал, что у тебя нет никакого плана, а значит ты мог попасть в беду. Я бы никогда не простил себе, если бы ты- — Пострадал? — закончил за него лицедей, усмехаясь под нос. — Думаю, потерять такого шурина как я действительно печально, но теперь сможем терпеть друг друга до скончания дней. — Да, терпеть друг друга... Вновь повисла тишина, однако Камило больше не стал ждать Гузмана, взял таз и направился к выходу, но не успел он выйти, как старший снова заговорил, почти печально: — Значит, ты выбрал Долорес. Казалось, что пески вновь шепотом подымались за окном, Гузман только и делал, что создавал беды для юноши, заставлял терзаться в сомнениях, однако шум ветра и свист песка затих. Камило был непоколебим. — Да, я выбрал Долорес. И хочу, чтобы и ты её выбрал, иначе, — Мадригаль обернулся на него абсолютно холодным взглядом, пытаясь скрыть свою печаль на душе, которая трещинами покрывала его нутро. — я заставлю всех тебя возненавидеть и даже на секунду сомнение не поселится в моём сердце. И лицедей ушел в город, оставив Мариано наедине с самим собой. Долорес слышала всё, но она не могла видеть взгляд своего жениха, которым он смотрел на её брата. Это видела только Касита, которая никому ничего не скажет. Ведь Касита умела хранить тайны.