Воспитательный момент

— Вы совершенно правы, — предвкушающе шепчет он, задергивая занавесь и склоняясь надо мной. Оу, оу, оу… Это что же вы, дяденька, сейчас будете делать с маленькой беззащитной мной? Развратничать вздумали? Я же совсем не это имела в виду! Ох, и отпрыгнуть не выйдет — загребущие руки уже притягивают меня поближе и, по всему выходит, чтобы дать отпор Феликсу, мне нужно звать на помощь, драться и все такое. Вот уж нет! Не для того я это желтое ненавистное платье — зато с умопомрачительным декольте — надевала! Могу ведь я получить крохотную компенсацию за моральный ущерб?.. Как и в прошлый раз, Феликс не пытается сдерживаться, и губы его оказываются настойчивы. Очень настойчивы. У меня даже дыхание перехватывает от этого: неужели он настолько меня хочет, что не в состоянии себя контролировать? Его сердце, гулко стучащее, кажется, прямо в мою грудь, только подтверждает это. А ведь умеет целоваться, паразит. И где только навострился?.. — Адель… — наверное, только Феликс может так произносить мое имя. На выдохе, немного растягивая гласные, нетерпеливо-страстно. Это… и льстит, и возбуждает. Будто я самая желанная женщина из всех, живущих на земле. Губы герцога стремительно, совершенно нахальным образом спускаются на мою шею, и я как-то незаметно оказываюсь лежащей на сиденье. На этом чертовом повышенной мягкости сиденье, которое я-знаю-теперь-для-чего-ему-надо!.. — Адель… — а вот это уже больше похоже на стон. Протестующе всхлипываю, упираясь руками в его плечи, но он будто не ощущает сопротивления — и вдруг впивается так, что в глазах становится темно. Весь мой игривый настрой моментально испаряется: я вовсе не намеревалась додразниться до… до такого! Очнитесь, герцог! Я… я не согласна! Я… что ж он делает, а? — Адель… — словно заколдованный, твердит он мое имя, жарко и рвано дыша, уже почти больно целуя над линией выреза. Хватает за запястья одной рукой, безо всякого труда заводя их за мою голову и прижимая к синенькому этому сиденью, чтоб ему провалиться. Теперь я действительно беззащитна, потому что вторая-то его рука свободна. И она ведет себя крайне непристойно, комкая подол платья и задирая его куда выше, чем может быть позволено жениху. Язык Феликса вновь проходится по моей шее, зубы смыкаются на пульсирующей жилке, и я издаю возглас, который сама не знаю, как охарактеризовать. Возмущенный? Испуганный? Пожалуй. Но вместе с тем и… одобрительный, что ли?.. — Герцог, не на… — пока мои губы свободны, я не должна упустить возможность заставить его опомниться. Вряд ли публика оценит то, во что он собирается превратить мой наряд. Да, на мой вкус платье кошмарное, но зачем так сразу-то? Надо дать тряпке еще один шанс, я считаю. Как будто со стенкой разговариваю. С такой очень активной озабоченной стенкой с роскошным экстерьером, хриплым голосом и… да кто ж его так целоваться научил? Отсыпать золота этой гражданке! — Не могу больше… Очень мило с его стороны вспомнить о существовании других слов, кроме моего имени, но — что?! Расширившимися глазами слежу, как Феликс одной рукой расстегивает пуговицы на камзоле, второй продолжая удерживать мои запястья. Кажется, я допрыгалась. И меня сейчас безо всяких церемоний употребят прямо в этой зачарованной карете, невзирая на присутствие или отсутствие желания быть… гм, употребленной. — Прекратите! — грозно пищу я, сделав страшные глаза. — Я на такое не подписы…ммх… А вот теперь я боюсь. Он же меня не слышит совсем! И губы уже не просто настойчивые — грубые. Мамочки! Феликс находит край моих панталон и с торжествующим звериным рычанием хватается за него, тянет вниз… Ну все, с меня хватит! Ловлю его взгляд — черный, бешеный, неумолимый — и резко сгибаю ногу в колене. Если и это не поможет… …помогло. Феликс с абсолютно неэротичным стоном складывается пополам, а я, успев выскользнуть из-под него, быстро перебираюсь на сиденье напротив и начинаю судорожно охорашиваться, не забывая бдительно следить за этим, ж-женихом, чтоб его приподняло да прихлопнуло! — Если скажете что-нибудь вроде «ой, не знаю, что на меня нашло», ударю еще и не так, — воинственно предупреждаю наконец разогнувшегося Феликса. И осекаюсь. Как в этих глазах, еще минуту назад остекленевших от похоти, может быть столько вины? Столько… боли? Тоски? — Так ударьте, — тихо просит он. — Ударьте меня, пожалуйста, и посильнее. — Чего?! — Я виноват перед вами. Я так виноват… как хорошо, что вы меня остановили, иначе… — в выражении его лица внезапно мелькает тень недавнего безумия, и я машинально вжимаюсь в спинку сиденья. — Простите меня, Адель, молю вас. — С чего бы? — непреклонно фыркаю, скрестив руки на груди. Герцог становится совсем несчастным, и ей-ей, в голову тут же закрадывается мысль понять, простить, утешить и вообще, не стесняйтесь, любезный, можете завершить начатое, только не плачьте. Какая-то я нестойкая. — Ваше право, но… поймите меня, пожалуйста. Мне раньше не приходилось сдерживаться, я просто не умею этого делать. Я сильно вас напугал?.. — Вы меня сильно разозлили, герцог. По-вашему, я похожа на особу, согласившуюся бы на… на такое до свадьбы, да еще и в карете?! Или, быть может, мое мнение по этому поводу вас настолько не интересует? В таком случае нам не по пути. — Адель! — Нет уж, помолчите, я еще не все сказала! Либо вы считаетесь с тем, что рядом с вами живой, дышащий, мыслящий человек, способный быть с вами несогласным, либо избавляйтесь от Сюзанны самостоятельно, раз вы у нас такой инициативный! Вы хотя бы поняли, как именно меня оскорбили, приравняв к какой-нибудь… девке подзаборной, которая как раз с радостью бы прыгнула к вам куда угодно и в любое время?! Герцог порывается что-то сказать, но, кажется, что именно — и сам еще не придумал. Какой же он все-таки еще мальчишка… Я погибла, будучи уже двадцатилетней, то есть, была немного младше, чем он, но должны же как-то учитываться те семнадцать лет, что были прожиты в этом мире? Хорошо, пусть не семнадцать, в раннем детстве мне было весьма затруднительно развиваться в разных направлениях; в основном я была занята тем, чтобы выглядеть и вести себя как ребенок. Но я в любом случае морально старше своего жениха. И то, что я ни разу еще не была в отношениях, этого не умаляет. В конце концов, глаза и уши-то никто не отнимал. Задрав нос, отворачиваюсь от него и через плечо бросаю: — Воспитательный момент окончен. Что, съел, красавчик? Просто так ты меня не получишь. А то знаю я вашу породу: чуть расслабишься, как всякие Сюзанны шастать начнут. И по мне, либо все это блондинистое великолепие будет помышлять лишь о некой рыжей графской дочке (а также преодолевать препятствия и стараться завоевать, что обеспечит мне в будущем мою же ценность в его глазах), либо… С глаз долой — из сердца вон, как говорят у нас в сельской местности.