Пустой дом

       — Совсем дурак, что ли? Ты сколько чакры на меня истратил, а?        — И тебе привет, Паккун.       Призывной пес, рыкнув для приличия, вытянул короткую шею, принюхался и скорчил недовольную физиономию. Если у других членов стаи были морды (как это, собственно, и полагалось собакам), то у Паккуна именно что физиономия. Вечно недовольное морщинистое лицо — точь-в-точь какой-нибудь ворчливый троюродный дядька.       Он поскреб когтистой лапой по полу и бросил на Какаши уничижительный взгляд.        — Знакомое место? — подсказал Какаши, старательно пряча под маской улыбку.        — Ну и зачем ты меня вызвал к себе домой? Я думал, случилось чего, а ты… Ты, кстати, себя со стороны видел вообще? Что за заплатки?        — Поцарапался, — ответил Какаши и предусмотрительно спрятал за спиной обклеенные пластырями руки. Цапнет еще за палец со злости.       О том, что под форменной водолазкой на грудь была прилеплена толстенная подушка из бинтов (которую они с Тензо меняли уже раза два за этот вечер), Какаши предусмотрительно решил умолчать. Меньше всего хотелось выслушивать нотации от собаки.        — Окажешь услугу, Паккун?        — Нет, вильну хвостом и улизну прочь, — съязвил пес. — Какие будут указания?               — Сгоняешь до резиденции Третьего? Нужно послание передать.        — Конечно, я ведь теперь призывной почтовый голубь. Только письма в зубы не хватало.        — Не будет письма. Передашь на словах… Значит, скажешь, что миссия прошла успешно. Капитан-джонин отряда, кодовое имя «Гончая», с незначительными ранениями берет выходной. Находящийся в подчинении Гончей чунин, кодовое имя «Кот», тоже жив-здоров.        — Надеюсь, Хокаге-сама не испепелит меня за такие вести. И отправит твою задницу в госпиталь.       Какаши миролюбиво поднял ладони вверх.        — Все в полном порядке. К тому же, в госпитале плохо кормят в последнее время, — добавил он, рассчитывая на полную солидарность Паккуна хотя бы в этом аспекте. Пес на секунду задумался и затем глубокомысленно выдал:        — А ты не жалуйся. Раз уж не хочешь искать себе девочку, ешь, что дают.        — Девочки от меня бегают, — мрачно ухмыльнулся Какаши. — А готовить я и сам себе могу.        — То-то ты такой лучезарный.       Какаши стянул маску вниз и добродушно оскалился, обнажая клыки. Паккун фыркнул.        — Будешь и дальше рожи корчить, так от тебя точно бегать будут.        — Не хочу кому-то разбивать сердце своим смазливым личиком, — отшутился Какаши, возвращая маску на место.        — Ну да, ну да… Не льсти себе.       Какаши улыбнулся. Что бы там Паккун ни нес, а с ним все равно было просто договориться. С собаками вообще всегда было проще. В чем-то, конечно, они людям уступали, но иногда умнее и проницательнее черных собачьих глаз на свете не было. Он потянулся и ласково потрепал мопса по холке. Паккун увернулся и степенно поднял сплюснутую голову.        — Давай без телячьих нежностей, — проворчал пес. — Со своим пацаном лучше любезничай. Ну, или хотя бы от девочек не бегай.       «Легко сказать — не бегай…» По какой-то нелепой случайности девчонки в поле зрения разноцветных глаз были слишком похожи друг на друга. Круглолицые, невысокие, темноволосые, чаще почему-то именно с карими глазами — большими-большими, глубокими, утонуть в таких можно было с легкостью. Какаши не раз благодарил судьбу за то, что куноичи в АНБУ редко снимали маски перед чужими командирами. Собственный отряд, к счастью, радовал исключительно мужским коллективом. Правда, был еще Тензо, у которого, кстати, тоже были карие глаза, а не черные, как можно было бы подумать при первом знакомстве. А еще он зачем-то отращивал волосы — даже после того, как пришлось вынужденно их обрезать. Но он стоял все-таки особняком, хоть и смотрел на Какаши точь-в-точь как Рин.        — В последний раз, когда в меня кто-то влюблялся, все закончилось скверно.       Паккун понимающе кивнул и лениво помахал хвостом-культяпкой.        — Смотри не влюбись сам.       Признаться, это было абсолютно справедливое замечание.        — Скоро каждая собака в АНБУ будет за глаза называть тебя самураем.        — Почему самураем? — удивился Какаши.       Паккун почесал лапой затылок.        — Вспоминай историю, дурень. Буду я еще тебе такие непристойности в деталях расписывать.        — Ну-ну, не сердись.       Пес лишь отмахнулся. Какаши подумал, что для Паккуна он, наверное, навсегда останется мальчишкой. Что в двадцать лет, что в тридцать (если, конечно, доживет до тридцати).        — Все, не задерживай. Хокаге тоже небось поспать хочется, а тут я такой: здравствуйте!        — Ты лучший, — просто сказал Какаши. Через мгновение Паккун уже растворился в облачке белого дыма.       За бумажной стеной (там, где молодой чунин — кодовое имя «Кот» — добросовестно пытался соорудить из остатков продуктов ужин на две персоны) послышался грохот кастрюль. Какаши и сам уже разучился пользоваться этим домом, который по непреклонным принципам волка-одиночки должен был оставаться пустым навеки. Какие уж тут девочки…       Тензо тут же повернулся и заинтересованно поднял голову, когда Какаши бесшумно ступил на дощатый пол кухни.        — Почему вас будут называть самураем? — спросил он и нетерпеливо отвел с глаз упавшую челку.        — А подслушивать нехорошо, — оборвал его Какаши.       Тензо об этом знать было вообще необязательно, но факт оставался фактом: древние самураи любили совмещать приятное с полезным. Поэтому и выбирали себе в напарники хорошеньких юношей — с известной целью. Какаши, честно говоря, не знал, можно ли вообще было назвать кохая хорошеньким. По общепринятым меркам Тензо, скорее, был из тех, кто редко находит себе подружек. Хотя тяжелой копне каштановых волос до плеч могла бы позавидовать любая девчонка.       Тензо послушно вгрызся ножом в картофелину. Не хотите — можете и не рассказывать, семпай. Он уже давно привык к тому, что Какаши не пускал в душу. Зато пускал на ночлег в собственный дом, и из-за этого Тензо просто-таки распирало от гордости.        — Что это с Паккуном? — осторожно спросил кохай. Какаши дернул плечом.        — Сердится на меня. За то, что веду себя как избалованный мальчишка и не хочу добровольно отдаваться в руки к врачам.        — И зря, — буркнул Тензо. — Вдруг рана снова откроется.        — Не хочу я снова в лазарет.       Какаши тяжело примостился на расстеленном футоне и посмотрел на кохая сквозь челку. За лето Тензо подрос и стал шире в плечах, но все равно со стороны казался более уязвимым. Какаши, конечно, не мог знать наверняка, но догадывался, что особенно бойкие ребята из Ро точно приставали к Тензо с расспросами еще с первого дня: что там, дескать, у тебя с капитаном, раз перед тобой так добродушно виляет хвостом? К самому Какаши, разумеется, никто бы не осмелился полезть — и уважали как командира, и справедливо боялись блеска молнии на кончиках пальцев. Но хоть вслух это и не говорилось, действительно каждая собака в АНБУ знала, что молодой капитан тот еще садист. И, вдобавок, скрытый извращенец.       В иные минуты Какаши даже всерьез задумывался о том, чтобы сгрести Тензо в охапку, раздеть, усадить к себе на колени… ну и далее по списку. По всем канонам легендарного саннина. Но это было бы совсем не по-товарищески — Какаши и так привязывал к себе слишком сильно, оправдываясь тем, что драгоценная древесная стихия, которая однажды решит судьбу селения, должна была находиться под защитой.       К слову, это было абсолютно взаимно. Тензо отчаянно напрашивался в члены семьи. Семьи, которая состояла пока что из восьми собак.       «Только ты, я, собаки и этот пустой дом. Такое вот наследие у клана Хатаке». И словно бы в защиту этой своей выдуманной семьи Какаши вдруг уверенно произнес:        — Паккун вообще-то отличный товарищ. И беспокоится обо мне как родной отец.       «Что я вообще несу…»       Тензо, на удивление, понимающе кивнул. Хотя откуда, собственно, ему, выращенному в клетке, вообще было знать о том, что такое настоящие отцовские чувства? Человеческие.       Впрочем, Какаши, воспитанный собачьей сворой, сам не особо разбирался в этом. Он машинально поскреб заусеницу на большом пальце и тихо продолжил:       — У них контракт с нашим кланом, а от клана остался только я. Не самый лучший экземпляр. Но все равно стараюсь не злить их по пустякам.        — Выходит плохо, да?       — Хуже некуда, — удовлетворенно кивнул Какаши.        — У вас действительно ужасный характер, семпай, — честно сказал Тензо, отложив очищенную картофелину в миску.        — Нарушаешь субординацию, Тензо.       Кохай повертел нож в руке.        — Знаешь, на этой кухне очень давно никто не готовил. Прости за беспорядок.       Тензо кивнул. Если Какаши не хотелось проводить время в госпитале, умирая от скуки и необходимости постоянно быть вежливым с медиками, то Тензо меньше всего горел желанием одиноко торчать в общежитии, пока семпай не пойдет на поправку. Это было взаимовыгодное решение. Какаши на дух не переносил этот пустой дом. Дом, в котором пятнадцать лет назад он обнаружил холодное тело отца. Дом, который он каждое утро драил до блеска — потому что иначе бы папа, наблюдая с небес, конечно, расстроился бы. Дом, который помнил все его слезы.       Об этом Тензо тоже было знать необязательно. Он просто слишком идеально подходил на роль соседа по комнате, отчаянно хотел быть кому-то нужным да и готовил вполне себе сносно.       Кохай благодарно согнулся в поклоне:        — Спасибо, что приняли.       — Вообще-то я взял тебя в качестве ирьенина, — ответил Какаши, перечеркивая свои мысли.        — Я не медик, семпай. И если вас придется все-таки отправить в госпиталь, то помните, что я вас предупреждал.        — Сговорились вы, что ли, с Паккуном…       Тензо улыбнулся.        — Может быть. Какаши-семпай, как думаете, я ему нравлюсь?       И Какаши, не особо думая о последствиях, брякнул наобум:        — Ну, он вряд ли бы одобрил, если бы я взял тебя в жены.       Улыбка тут же сползла с лица Тензо. Лицо его мгновенно зарделось.        — Вы… тоже субординацию нарушаете… — пробубнил он. — Не шутите так, пожалуйста.       Какаши вскинул брови.       — Кто сказал, что шучу?       Назад пути уже не было. Кохай ему нравился, до чертиков нравился, хоть и сказать об этом словами у Какаши вряд ли бы получилось. Тензо был еще недостаточно умным, чтобы понять, но достаточно проницательным, чтобы почувствовать. Если, конечно, не почувствовал раньше — Какаши заигрывал с ним слишком уж явно, зная, что все равно останется безнаказанным.       Он доверительно похлопал по свободному краю футона.        — Хватит уже мучить этот картофель. Иди сюда, Тензо.       Кохай неуклюже опустился на колени рядом с ним, поерзал, сел, устроился поудобнее, прижав одно колено к груди. Расстояние между ними сократилось до преступно короткой дистанции. Чутье и десяток прочитанных романов подсказывали Какаши, что с такой дистанции он просто-таки обязан был его поцеловать. Но все-таки это был Тензо, его Тензо, его пацан, как сказал бы Паккун. Несуразный, но до ужаса надежный. Безупречно воспитанный, но в совершенстве выучившийся огрызаться —спасибо любимому семпаю. Какаши протянул вперед руку, чтобы потрепать его по голове. Тензо (кодовое имя — «Кот») совсем-совсем по-кошачьи прогнулся навстречу, подставляя макушку под чужую ладонь.        — Спасибо, — сказал Какаши. Это была искренняя благодарность от одинокого ребенка, которому попросту было страшно оставаться в одиночестве в этом нестерпимо пустом доме, напичканном призраками прошлого.        — Рана откроется, семпай, — шепнул Тензо. — Вы уж поосторожнее.       И прежде чем Какаши успел что-либо сообразить, ловко перехватил его руку, запутавшуюся было в волосах, и коротко коснулся изрезанных костяшек губами.        — Т-ты… — выдохнул Какаши.        — Учусь у вас — нарушаю субординацию, — произнес он, чуть ли не сияя после одержанной победы. С такой уверенностью, которая даже и не снилась никакому самураю.