Красный песок

В твоей резиденции были тяжелые двери и скрипучие паркетные полы. Зато звукоизоляция здесь всегда была идеальна, ведь я лично контролировал это... Острой кромкой ногтей провести по твоим хрупким запястьям. — Отпусти меня, Реборн! — Больно? А знаешь, как мне было больно? В тот первый раз я застал тебя в твоём же кабинете, читающим какую-то книгу. Звук открывающейся мной двери заставил тебя оторваться от чтения. Удивился ночному визиту, спросил «что случилось?». Щелкнул дверной замок. Я развернулся на каблуках и направился к тебе, отрезая путь к отступлению. Ты следил за моими движениями, прижимаясь к столу, готовый в любой момент спрятаться за ним. Твоя чёртова интуиция не подводила даже в такие моменты. Поправив свою чёрную с рыжей полоской шляпу, я начал расстегивать пуговицы пиджака одну за другой, а потом кинул на кресло, стоявшее неподалёку от стола. Под моим пиджаком оказалась кобура с двумя пистолетами. Я повернулся спиной, открывая твоему взгляду широкую спину, перекрещенную ремнями, на которых крепились кобуры, и неторопливо закатал рукава идеально выглаженной рубашки. Вытащить тебя из-за стола оказалось нетрудно; двадцать два года мальчишке , а Десятый Босс Вонголы все еще худенький и щуплый. Сперва я не хотел причинять боль – но как-то так само по себе получилось… Шея – нежная и хрупкая, кожа - теплый бархат, а ключицы – тоньше фарфорового стекла; тебя легко оцарапать. Облизав пересохшие губы языком, ты закусил свою нижнюю губу. Тогда в тебе боролось желание добраться до двери и сбежать, и смутное, но ставшее привычным желание быть рядом со мной, с опасным человеком. Хищное выражение моего лица не предвещало тебе ничего хорошего. - Реборн, я не понимаю, - проговорил ты. Мягкий голос подвел тебя, и фраза прозвучала почти плаксиво. От моего пристального и насмешливого взгляда у тебя задрожали колени. Я положил ладони на стол по обе стороны от твоих бедер и наклонился вперед. - Что тебе надо от меня? - короткий удар в лицо. И тут же губами – по оцарапанной коже. У твоей крови сладковато - горький привкус. В глаза отчаяние и горячка безумия. Это не было поцелуем. Ты вскрикнул, но услышать было некому — звукоизоляция погребла все звуки. Перевернуть тебя на живот было не сложно. Ты отвернулся, пытаясь вывернуться, но я заламывал твои по-мальчишески тонкие руки; ты был тут же пойман и крепко прижат к моей груди спиной. Когда стаскивал с твоего тела остатки одежды, грубой лаской царапал узкие бедра, целовал губами по гибкому, сопротивляющемуся телу. Я расстегнул ремень твоих брюк. Ловко вывернулись из петель три пуговки на ширинке, будто сами собой, открывая взгляду выпуклость на трусах. Ты шумно выдохнул, запрокинув голову назад. Моя ладонь оказалась прямо между твоих ног. Ты почувствовал, что ноги стали ватными, голова затуманилась. Тихие всхлипы и ощущение беспомощности смешалось с безумным удовольствием. В тот же миг, ты почувствовал, как мои пальцы, по-хозяйски скользят между твоих ягодиц. Поглаживают плотно сомкнутое колечко мышц. Массируют вход нежными, настойчивыми движениями. Легкое дыхание коснулось твоего затылка. Мои пальцы, смазанные слюной, проникли в твоё тело, но жалкое подобие смазки предотвратить боль, увы, не смогло. — Реборн, прошу, не надо!— звенящее напряжение в твоем голосе — чистый, неподдельный испуг. И слезы в глазах. Но бесполезно. Ты оперся на стол, не сводя с него взгляда. А затем покорно приоткрыл рот, когда я наклонился поцеловать тебя, схватил за волосы на затылке и потянул назад. Погрузив внутрь кольца твоих мышц пальцы, я стал быстро ими двигать, задавая рукой темп и сводя тебя с ума. Ты заерзал, застонал, а у края губы блеснула капелька слюны. От соприкосновений становилось всё жарче. Я оставался по-прежнему спокойным; чуть прикусил мочку твоего уха, лизнул шею, вздернул рубашку, обнажив поясницу, и стал целовать выступающие позвонки. Ты извернулся, чтобы посмотреть на меня своими глазами цвета карамели. Но властная рука тут же легла на твой затылок, ткнув обратно носом в стол. Ты застонал, подаваясь всем телом назад. Каждое движение вызывало теплую волну удовольствия. Особенно мои губы, ласкающие твою шею и плечи, рука, сжимающая бедро, скользящая по животу. Потом послышалось звяканье пряжки ремня и звук расстегиваемой молнии. Вытащив свои пальцы и прижав тебя к столешнице, не давая сползти на пол, я потянул на себя твои бедра. Толкнулся в гибкое, сведенное судорогой тело, и сжатые мускулы были разодраны в кровь под напором. Ты громко вскрикнул, затем крик перешел в стон боли и ты начал царапать стол ногтями. По твоей ноге потекла тёплая алая кровь, но останавливаться я не стал. Ты бормотал и просил о чем-то, выгибаясь и подставляя тело моим умелым и безжалостным рукам. Цепкие руки тут же обхватили тебя за плечи. Я надавил тебе на поясницу, заставляя прогнуться, и толкнулся снова, уже легче. Движения становились все глубже и быстрей, было невыносимо больно и невыносимо хорошо. В такт толчкам скрипел стол. Мои пальцы нервно сжимались, пылали нервы. А ты просто молча молился и надеялся ускользнуть в забытье. Но ритм возник. И я стал только двигаться, позабыв обо всём. Только двигаться — и упиваться мгновением; наслаждаться – и раздирать в клочья твоё нежное, никому не принадлежавшее тело. Чтобы больно было тебе, чтобы казалось, что это – последние вдохи, будто насилие — это плата. За невнимание ко мне, за все старые обиды и неразделенную любовь. В воздухе терпко пахло возбуждением. С последним глубоким движением, я до боли сжал твои плечи, а потом обжигающее тепло разлилось внутри и потекло по ногам. Одна любовь, одно обещание. Я сказал: к тебе вернусь, Увы, теперь его нарушу, Меня пронзила его пуля. Одна любовь, два пистолета. Один мне целится в лицо, Он сказал, что я тебя украл, Но он не знает: ты любишь меня. К чему я вспомнил нашу первую ночь с тобой? Однажды ты спросил меня: «О чём думают люди, когда умирают?» Наверно, когда люди умирают они, всегда вспоминают самые яркие моменты своей жизни. Кто же знал, что в день моей смерти это будет самым яркий момент из всей моей чёртовой жизни. Даже после той ночи ты не прогнал меня и не возненавидел, а лишь стал сам ко мне приходить ночами. Даже после своей свадьбы на Кёко – своей первой школьной любви. На вашей свадьбе я стоял и искренне улыбался. Улыбался, потому что знал, что через ночь ты снова придёшь ко мне, к своему репетитору. Я любил тебя и был по-настоящему счастлив. Я был готов на всё ради тебя и твоей семьи. Поэтому сегодня я здесь. Прошлой ночью мы снова были вместе, но для меня эта ночь была последней. Ты спросил, вернусь ли я к тебе завтра. С фальшивой улыбкой на губах я ответил: «Конечно вернусь, мой никчёмный ученик». Но я попросил тебя никогда не совершать поступков на почве ненависти. Ты удивлённо посмотрел на меня, ведь я уже неоднократно тебе это говорил, и заметил в моих глазах нотки грусти. Заподозрил неладное, но решил промолчать. Опять же твоя интуиция тебя не подводит… Но сегодня твой враг оказался слишком силён… Красный песок и два патрона: Один умрёт в поцелуе пороха, Второй же цель не пощадит, И глубоко мне грудь пронзит. Одна любовь, одно обещание, О, кровь струится изо рта, Никто за меня не отомстит, Бессмысленно я погибаю. Матовый блеск пистолета блеснул в свете заходящего солнца. Свинцовая пуля, просвистев в воздухе на огромной скорости, ударилась в моё тело. Я почувствовал, как она, попав точно в сердце, пробила мою грудь насквозь, задевая на своём пути все ткани сердечной мышцы, сосуды, кости, и выходит наружу, прибивая моё тело к бетонной стене. Жаль… Одна любовь, два пистолета. Один достал его быстрее, И это был не я, Теперь ты принадлежишь ему. Красный песок и два патрона: Один умрёт в поцелуе пороха, Второй же цель не пощадит, И глубоко мне грудь пронзит Ударился рёбрами о стену, услышал хруст собственных костей. Костяшки пальцев белеют среди месива, мои руки стёрты в кровь. Я чувствовал железный привкус своей тёплой крови на губах. Медленно съехав по стене и оставляя на ней большое алое пятно своей крови, которое врядли теперь можно будет смыть, ощущал, как с противным чавкающим звуком моё тело тонет в луже моей же крови, смешанной с грязью земли. Я смотрел на всё уже пустыми и бездушными глазами, но видел лишь одни твои глаза цвета карамели. Последнее воспоминание? От порыва ветра, моя шляпа упала с головы на мою грудь, прикрывая собой ужасную рану. Сейчас ты как всегда сидишь в своём кабинете, но к тебе пришли. Что-то сказали и ты роняешь книгу, которую только что читал. Наверно тебе сообщили, что я мёртв. Быстро.. Эта зима в душе кажется до безумия холодной и болезненной. Возможно, ты всё забудешь... И слезы, застывшие в моей душе кристалликами льда, потекут по щекам, принося болезненные ощущения и воспоминания... А пока я буду любить тебя… Красный песок и белые голуби Любуются на мою кровь Но в конце есть один конец, Всё же для чего-то я гожусь Красный песок и два патрона: Один умрёт в поцелуе пороха, Второй же цель не пощадит, Глубоко мне грудь пронзит. Ты убегаешь. Всегда от всего убегаешь. Беги, никчёмный Тсуна, беги, прячься и снова беги. Это всё, что тебе остаётся. Мысли мешаются и рассыпаются в разные стороны, не дают сосредоточиться. Тебе нужна ЕГО опора. Возможно, из этого тупика нет выхода, но ты готов выйти через вход…