Укрась шкаф мишурой

Снежинка летела – Мазнула по щеке, Своё холодное тело Разбила в темноте. Все равны под снегом, всё будто очищается от грехов. Замирает под белым пологом и может немного отдохнуть, завернувшись в мягкое одеяло... А потом народ ходит, ходит и ходит по этим скелетам снежинок, сам нагоняя скверну и погружаясь в объятия злобы и нервозности. Мокрый снег превращается в горький серый цвет зимнего неба. И резко мы возвращаемся к реальности: хлюпающая слякоть под ногами, засохшая грязь на автомобилях, сосульки на крышах хрущёвок. И только ты остаёшься таким же — «во всех грехах – ребёнок нежный». «И потому — прости ему, Господь!» Михаил Тетерин, Машенька, Миша, Михаэль Шифман — одно целое, неизменное, по-мученически светлое. Я это понял: после долгих бесед за чаем, более откровенных за клюквенной настойкой и красным сухим в винном баре. После поцелуя, робкого, но такого чувственного, ты взял и исчез... Да и я был в абсолютнейшем шоке. Может даже, до того момента я не испытывал к тебе симпатии, только жалость: невыспавшиеся глаза и обкусанные пальцы на тощей руке. Но всё равно я побежал за тобой. Среди идущих непонятно куда людей и сам я шёл непонятно куда, постоянно теряясь и давно упустив твою спину из виду. Наконец отыскав твою квартиру, я увидел самое страшное, не сравнимое ни с одной книгой ужасов зрелище: тихая мёртвая комната, выделяется лишь разбросанная одежда, перевёрнутая тумбочка и большой старый шкаф, возвышающийся над этой пустотой. Ты сидел неподалёку и смотрел на деревянного гиганта, как на привидение, как на жутчайший кошмар. Твои глаза будто не видели ничего, кроме этого тëмного чудища, но когда я подошёл к тебе ближе, услышал слабое «Она ушла». О чëм это было? – Миш, Миша! Что происходит, ты в порядке!? Кровь растекалась огромной лужей на полу. Мне хотелось разобраться во всём, избавиться от отчуждённости в твоих глазах, вытащить тебя со дна отчаяния, толкнувшего тебя на всё это: на поцелуй, на самоубийство, и вытащить эти грёбаные ножницы из твоей плоти. Я молился на скорейший приезд скорой. Потом ты долго хандрил, то молчал и не ел целыми сутками, то безудержно трясся и плакал, закрывая лицо ладонями. Мы, казалось бы, не так уж хорошо знакомы, но мне хотелось быть рядом, оказать возможную поддержку и понять тебя не только из слов в твоей книге. Так мы постепенно стали сближаться и открывать правду: ты не писал сам. Ты, будто Толстой, слепо диктовал. Ты был велик, как Толстой, в своей смелости рассказать историю маленького человека, пусть и той, что предала и сломала всё, что у тебя оставалось! Даже такой шаг публика не могла оценить, видя только внешний образ, картинку на обложке. «Миша печален, тревожен и обесценен»... Эта неизвестная ОНА ушла. Полицейские забросили дело, махнули рукой почти сразу. А мы с тобой съехались, покинули прошлое, и только шкаф был оставлен по твоему настоянию... И в этом городе, с твоей уникальной точки зрения описанном в книгах, я вижу теперь то, что, возможно, видел в этих улицах ты. Но ещё, с этими новыми чувствами, привнесёнными тобой в мой скромный мир, открывается что-то новое, мутно сияющее на дне сознания... Грустное, но приятное. Вовсе не чистые Чистые пруды, четыре цифры наступающего года, висящие на каждой витрине, затенённые подъезды, горшки с геранью на лестнице, украшенные поезда, такси, вечерние пробки, ещё более дикие перед Новым годом... ХОЧЕТСЯ ВСТРЕТИТЬ ЕГО С ТОБОЙ. Точки фонарей за окном вагона медленно размываются, и я закрываю глаза.

***

Дома не болтовня и шум, которые раньше я встречал каждый день, приходя с работы, в окружении родственников. А тонкий аромат духов, запах выпечки с корицей и тихие мелодии классической музыки (вроде, «Времена года») из маленькой колонки на кухне. И прямо с порога «Привет», а затем поцелуи, а в них вкус вина, вины, сладость, страсть. Мигающие гирлянды на окнах и наряженный шкаф. До сих пор помню, как мы, лёжа в постели, уставились на деревянные дверцы напротив, и я сказал: «Укрась шкаф мишурой, Миша». На следующий день он был одет в мохнатое золото, а ты был гораздо радостнее, чем обычно. — Тим, а я... Новую главу написал. — Покажешь за ужином? – я гордо улыбаюсь. — Да, но сначала попробуй печенье, которое я испёк. Ты отворачиваешься и идёшь на кухню, а я не могу не усмехнуться и не поднять в удивлении бровь. Представьте себе: Михаэль Шифман своими руками усердно месил тесто, вылеплял причудливые формы, нервничал, пачкался в муке, и всё для того лишь, чтобы покормить своего редактора. Улыбка стала только шире, когда я зашёл в прогретую небольшую кухню и увидел на столе множество имбирных человечков с кривыми головами и переломанными ручками. — Угощайся. Аж щëки заболели от образовавшихся счастливых ямочек! После перекуса (удивительно вкусного) мы вышли на балкон, наблюдая за медленным снегопадом на фоне фиолетового неба и ослепительным салютом. Я, пленённый вовсе не шумом фейерверков, смотрел, как мелкие хлопья снега превращаются в капельки на твоих ресницах. Выдыхая пар, ты повернулся, оттолкнувшись от перил, положил руку мне на плечо и притянул к себе. Морозный ветер и терпкий поцелуй вызвали дрожь. Сильнее защипало щёки, и я почувствовал на них странную влагу.

***

— Будьте осторожны, двери закрываются. Следующая станция – конечная. Мерцание фонарей становится ярче, и я открываю глаза.