Ловить меня будет некому

      Диппер не был обычным ребёнком. Он убедился в этом окончательно после того, как родители решили перевести его на домашнее обучение. Отучившись в обычной школе буквально неделю, он был отправлен классным руководителем к школьному психологу, тот же настоял на посещении детского психиатра, который сказал родителям младшего Пайнса, что их сын «не такой».       Диппер не помнил, что именно с ним не так, хотя это не было так для него важно. Ему не была нужна школа, друзья и одноклассники, всё, что интересовало маленького семилетнего Диппера: книги. Мальчик любил читать и читал много. Отец, пойдя на уступки, разрешил переделать одну из гостевых комнат в маленькую, но уютную библиотеку, в которой мальчишка проводил всё своё время, которое не уделялось ненужным урокам.       Каждый день к нему приходила милая женщина, которая, как он понял, была учительницей. Они проводили несколько часов вместе, изучая школьный материал, что, в принципе, было пустой тратой времени, ведь Диппер знал всё наперед. Он сдавал проверочные тесты на отлично, писал развёрнутые ответы не хуже детей со старших классов и часто поправлял преподавательницу, если она ошибалась.       Та не обижалась. Она продолжала приходить к нему, позволяя вместо скучных учебников за первый класс читать физику углубленного уровня. Взамен Диппер дал слово, что не расскажет о том, что она вместо положенного объяснения материала вяжет маленькие кофточки для своих котов. Хотя сам мальчик и не понял, зачем ей тратить время на такие бесполезные вещи, ведь котам и без кофточек достаточно тепло, но это не мешало их небольшому союзу. Женщина приходила каждый день в разных ярких нарядах, вероятно, чтобы разрядить обстановку в скучной «библиотеке», где цвета были действительно скучными. Высокие громоздкие книжные шкафы из красного дерева гармонировали с темным паркетом и дубовым столом, «любезно» принесенным отцом, видимо, с работы. Учительница, сидящая в темно-бордовом кресле, на которой красовались ядовито-желтое платье и бирюзовые туфли, просто не вписывалась во всю обстановку и вносила некий беспорядок. Но этот беспорядок не так уж сильно мешал мальчику, а даже наоборот, нравился, заставляя думать перед каждым приходом женщины: «что же она наденет сегодня?».       Диппер читал, а милая женщина вязала, стараясь не мешать, изредка завязывая разговор с ребёнком, на её взгляд, с очень умным ребёнком, которого при других обстоятельствах могло бы ждать счастливое будущее. Это продолжалось до того момента, пока старшая сестрёнка Диппера не пожаловалась родителям. После этого визиты милой женщины прекратились, отчего мальчик даже впал в уныние. Ярких цветов больше не было, мягкая пряжа больше не превращалась в красивые маленькие кофточки. Мальчик чувствовал, что лишился чего–то очень значимого, но постарался притупить грустные мысли, углубляясь в чтение.       Родители не звали других учителей, лишь пополняли небольшую библиотеку книгами почти каждый месяц. Мама иногда заходила к нему, в тёмную, заставленную шкафами комнату, освещенную одной лишь настольной лампой, приносила ему шоколада и горячего молока. «Недавно стал проезжать милый парень–молочник. Молоко очень вкусное, так что тебе должно понравиться». Было вкусно и ему действительно нравилось. Вкусное, домашнее молоко, не такое, как в тетраэдрических упаковках. И если шоколад обычно отбирала сестра, то молоко Диппер никогда не отдавал.       Всё было хорошо и жизнь, которая шла своим чередом, была спокойной и тихой, несмотря на то, что на семейных ужинах мальчик давно перестал присутствовать, а возможно именно по этому. Но всё начало идти под откос из-за десятилетней Мейбл, которая была старше брата на пару минут, но вела себя так, будто эти минуты имели огромное значение. Девочку пригласила на ночь в гости её одноклассница, Пасифика Нортвест. Мейбл была на седьмом небе от счастья, когда отец разрешил, и весь день мешала брату читать, «жужжа» о ночевке прямо под ухом, как надоедливая мошка. Мальчик даже чуть не ударил её, когда она сбила его на очень интересном моменте, но вовремя успел остановиться, лишь оттолкнув сестру подальше.       Ситуация была неприятна и по той причине, что Дипперу стало обидно. Его сестрёнка будет всю ночь веселиться с какой-то… Нортвест, да? Он же в это время будет читать под мигающей настольной лампой о законах фотоэффектов (хотя это и было интересно), или же вообще спать. Впервые, после ухода милой женщины, имя которой он вспомнить не мог (за что мальчику было стыдно), он почувствовал себя настолько одиноким. Ему не хотелось «настольных игр, гаданий на будущего суженного и разных откровенных разговоров» о которых говорила сестра, нет. Хотелось, чтобы был человек, который мог просто раскрасить скучные дни обычным пребыванием рядом. Как та милая женщина, вяжущая кофточки кошкам, как мама, поющая колыбельную про белую медведицу, родимыми пятнами, как звездами, рассыпанную на его лбу.       И он появился, и появился неожиданно.       Мейбл тогда отправилась к подруге в десятый, юбилейный раз, по секрету рассказав брату, что они решили учиться целоваться, попробовав для первого раза тренировки на помидорах. На сей раз болтовня была настолько раздражающей, что мальчик, встав с жёсткого стула и оттолкнув сестру с дороги, побежал к отцу. Совсем отчаявшись, он решил спросить у отца, не сможет ли он перевестись вновь на нормальное обучение. Тот сидел в гостиной, читал книгу и снова курил в помещении, за что мама часто его ругала так громко, что слышно было даже в комнате Диппера. Отец, выслушав сына, раскраснелся, явно не от смущения, и хотел уже что-то сказать, как остановился, выдохнул и почти спокойно выдал:       — Ты же знаешь, что говорил психотерапевт, Диппер. Тебе нельзя контактировать с большими компаниями. Школа не то место, где тебе следует…       — Я просто подумал, что это могло пройти. Прошло ведь достаточно много времени, — с нажимом сказал мальчик, но поняв, что отец недоволен тем, что его перебили, поубавил пыл, — извини.       Отец не отругал и не накричал, хотя этого Диппер и ждал. Напротив, он убрал книгу (которую, скорее всего, держал только для солидности, ведь не перелистнул ещё ни одной страницы) и сигарету, подошёл к сыну и, опустившись на колени, приобнял за плечи, прижал к себе:       — Это не лечится, — сказал он почти твёрдо, — это не пройдёт.       И заставил Диппера заплакать. Мальчик еле сдержался, чтобы не сделать этого перед отцом, перед мамой, поднимаясь по лестнице на второй этаж, перед сестрой, которая, весело подпрыгивая, несла большой рюкзак за спиной, но не смог сдержаться, зайдя в «библиотеку» и привалившись к одному из книжных шкафов. Ревел навзрыд, не сдерживая солёные слезы, позволяя им течь по щекам, затуманивая взгляд. Кричал долго, не останавливаясь, пока горло не начало нещадно болеть.       Такого человека, который мог бы стать его другом, никогда не будет, потому что это не пройдёт. Он будет обречён оставаться один. Мейбл точно скоро уйдёт, наверняка к своей подруге Нортвест, родители тоже рано или поздно от него устанут и уйдут. А он будет сидеть один, в этой тёмной библиотеке, читая книги до тех пор, пока настольная лампа не перегорит.       Постучав в дверь, но не дождавшись ответа, внутрь зашла мама, неся в руках стакан. Молоко она поставила возле сына, а перед уходом поцеловала его в лоб. После первой попытки Диппер обжегся, первый раз в жизни сказав «чёрт», чего никогда себе не позволял, ведь браниться — плохо. Подождав, пока молоко остынет, мальчик принялся за вторую попытку, которая обвенчалась успехом. Горло болело уже не так сильно, и его начало клонить в сон.       В последующие дни Диппер начал выходить во двор чаще, чем обычно. Ежемесячные прогулки по несколько минут сменились на ежедневные часовые. Он гулял в саду, ходил вокруг дома и катался на качелях, которые ужасно скрипели. Он нарвал цветов из клумбы, за что мама, возможно, потом будет ругаться, и побежал в самую глубь сада. Преодолев много препятствий (куча фруктовых деревьев росли недопустимо близко друг к другу), он вышел к большой стене. Огромное каменное строение было выстроено по всему периметру их семейного участка и стояло там так долго, что в некоторых местах образовались трещины и щели. Возле одной такой Диппер как раз решил остановиться. Мальчик присел на мягкую траву, разогнав маленьких жучков, и облокотился о холодную стену. Совсем рядом росла большая раскидистая яблоня, которая была чуть ли не выше огромной ограды, от чего урожай приходилось либо сбивать, либо собирать с лестницы. Но яблоки уже давно не собирали, о чем можно было догадаться, посмотрев на те, которые росли на самом верху: запекшиеся и почерневшие от солнца. Диппер такие не любил, поэтому отвернулся от одинокого дерева и решил заняться важным делом. По очереди брал цветочки и отрывал красивые лепестки, выговаривая каждый раз либо «любит» либо «не любит». Он вычитал об этом странном деле в одной из стареньких книг, которые пылились на полках в гостиной, и которые он тоже все перечитал от корки до корки. В гадание он не верил от слова совсем, но сейчас почему-то это не казалось такой глупостью, как при прочтении, а даже наоборот, приобретало смысл. Оранжевые лепестки рассыпались по траве, медленно создавая вокруг мальчика причудливый неровный полукруг. Любит, не любит, любит…       Неважно кто, имени он задать не считал важным, да и какая разница кто. Если выпадет, что «любит», то он вернётся в дом, ещё раз извинится перед отцом, пообещает больше не говорить об этих «глупостях» и не плакать по пустякам. Если выпадет, что «любит», он будет слушать рассказы Мейбл о её классной подруге, о том, как весело они проводят время вместе, будет отдавать свой шоколад и не будет жаловаться при этом маме. Если выпадет, что «любит», он согласится съедать невкусные овощи, которые обычно оставлял с краю тарелки, не позволит маме грустить из–за него, будет спускаться к ужину, разговаривать с отцом и сестрой и, может быть, расспросит маму о том «красивом парне–молочнике», о котором она как-то говорила. Если выпадет, что «любит»…       Оглушительная тишина, как ножом иссеченная тихим «не любит», вновь накрыла мальчика. Тот крепко сжал стебелек, от которого остались только чашелистики, глубоко вздохнул и откинул голову назад, ударяясь о стену. Он не будет плакать, потому что он не плакса, и оправдывать кличку, которой иногда сестра называла его, не хотелось.       В конце концов, это ненаучно, гадать на цветах, да ещё и не на ромашках, которые мать не выращивала, а на ноготках. Чтобы избежать таких спонтанных глупых действий, как это, он попросит отца выбросить ту книжку, которая пылилась в гостиной, спросит, когда они с мамой смогут принести новые и запрётся в своей библиотеке. Он не такой, как Мейбл, не такой, как остальные дети. Это просто нужно принять. Принять, как принимал все прошлые годы, сидя за дубовым столом и читая.       — Хэй, что-то случилось?       Вопрос прозвучал так громко и неожиданно, к тому же оттуда, откуда Диппер никак не ожидал его услышать — за каменной, холодной стеной. Мальчик подскочил так резко, что коленки хрустнули, издал что-то среднее между криком и писком, тут же прикрыл рот, стыдясь такой реакции. За преградой послышался тихий смешок, перерастающий в заливистый хохот. Неожиданный гость смеялся громко и красиво, Диппер даже не сразу понял, что смеются над ним.       — Прекратите, пожалуйста, — стыдливо попросил он, подходя к стене ближе, чтобы собеседник услышал его. — Я просто испугался! Не думал, что кто-то может быть здесь… То есть, там…       Не сразу, но незнакомцу удалось совладать с собой, и красивый заливистый смех прекратился. Тишина вновь повисла в воздухе, неприятно давя на мальчика, который ждал, что может произойти дальше. В голове было так много мыслей, а за какую лучше ухватиться — непонятно.       Кто это мог быть?       Чем он там занимался и зачем вообще решил заговорить с Диппером?       Неужели вор, который просто пытался перелезть через стену?       Не слишком ли она высока для этого?       Отец будет ругаться, если узнает, что он общался с кем-то за пределами дома, возможно даже накажет.       Почему он замолчал?       Тот, кто пару минут назад был за стеной, и вправду затих, не подавая ни звука. Ушёл? Или может быть ждёт чего-то. А вдруг действительно вор, пытается забраться наверх? Но ведь не слышно громкого глубокого дыхания, которое бывает, если тело подвергается физическим нагрузкам. Диппер не занимался такими вещами, поэтому точно знать не мог, но он читал об этом. Что же тогда…       — Ты тут ещё, или убежал?       Незнакомец остался там же за стеной; прозвучавший громче, чем в первый раз, вопрос дал понять, что он подошёл ближе к преграде, как и Диппер. Голос был красив, несмотря на то что в нем проскальзывали ехидные нотки. Мальчик вообще не привык слышать чужие голоса, не считая родителей, сестры и иногда радиоведущих, транслирующих из приёмника на кухне скучные новости. Вся ситуация казалась абсурдной, человек за стеной — одновременно пугающим и манящим, пробуждающим интерес. Переступая через страх перед неизвестностью и возможным наказанием, Диппер решил вступить в «контакт» с незнакомцем:       — Я здесь… Я живу здесь, как я могу куда-то убежать?       Он действительно старался сделать голос ровным, но от волнения сконцентрироваться на этом деле у него не получалось. По сравнению с высоким баритоном незнакомца Диппер, по его же мнению, звучал довольно жалко. Стало немного стыдно, от чего захотелось мигом развернуться от каменной стены и невидимого собеседника, убежать в дом, заперевшись, как он и хотел до этого, в своей комнате — библиотеке, и читать, читать, читать, пока от полученной из книг информации не заболит голова.       — А я тут мимо проезжал. Ты слишком громко ревел, вот я и подумал, что случилось что-то.       — Я не ревел!       Смех, надо признать, был довольно заразительным, и если забыть факт, что смеются над ним, Диппер с радостью присоединился бы. Раздавшийся еле слышный шелест цепи и короткий, но ощутимо бьющий по ушам звон звучал знакомо, но мальчик никак не мог вспомнить, на что именно это было похоже. Хруст сухой травы с другой стороны стены дал знать, что незнакомец уселся на траву, облокотившись об ограду, и уходить не собирался.       — Так что ты там делаешь, малой?       Диппер молчал. С незнакомцами общаться нельзя, мама всегда об этом говорила. Это предостережение для него, в общем-то, бесполезно, ведь он и так ни с кем не общается. Это Мейбл любит поболтать со всем, что движется и нет. А если верить её словам, что Пасифика та ещё зазнайка, которая не общается с кем попало, так вообще получается, что его сестра умеет делать невозможное.       Нужно развернуться и уйти, закончить этот бесполезный разговор и пойти домой. Но всё же…       — Живу, говорю же. И вообще: что вы делаете за моей стеной?       — Так уж и твоей? — голос словно излучает электричество, гуляет под кожей мурашками и звучит ещё живее, чем у всегда счастливой Мейбл. — Может это моя стена, а ты об этом даже не знаешь.       Такое заявление сбило с толку мальчишку, заставив на секунду задуматься. Что за чушь?!       — Да нет же. Это же мой дом, как она может быть вашей? Я же внутри участка.       — А может это я внутри, а ты снаружи?       — Не путайте меня, а отвечайте на вопрос: что вы там делаете?       — Живу, — и снова смех, — живу полной жизнью, пока ты сидишь там, как птичка в клетке.       Пайнс оторопел от такой наглости. Сам разговор заводит, потом упрекает в чём-то. Что за человек вообще?       — А если быть чуточку серьёзней, — продолжая хихикать, говорил собеседник, — я молоко развозил. Завожу вам каждый день, вы у меня последние клиенты. Еду я такой и слышу, плачет кто-то. Вот и думаю: помочь или не помочь.       Так это он? Парень-молочник, так сильно понравившийся маме. Удивительно, как такой хамоватый подросток может подходить под описание «милый парень»?       — Не ревел я. Просто настроение плохое, — Диппер не понимал, почему стоит, оправдывается и не уходит. Сейчас он придёт в себя, заставит рот замолчать, а ноги зашагать прочь. Вот сейчас…       — Конечно плохое! У ветра, которому не дают разогнаться в четырёх стенах, в любом случае будет плохое настроение.       — Вы странный, — зачем-то проговорил в слух Пайнс, не успев себя остановить, на что получил одобрительный хмык.       — Это как посмотреть. Как тебя зовут-то, пацан?       «Не говори!»       — Диппер Пайнс.       Если отец узнает, запрёт в доме или, что более страшно, отберёт библиотеку.       Кто мешал ему молчать? Правильно, никто. Сегодня день проходил слишком странно: глупое гадание, глупый разговор с молочником. Он не удивится, если эту эстафету продолжит сестра, извинившись за все съеденные шоколадки.       — Либо твои родители астрономы, либо у них отвратительный вкус на имена, — вновь засмеялся парень.       Это пугало. Пугало и одновременно притягивало своей неизведанностью. На свете так много неизвестных ему вещей, завораживающих и притягивающих, и таких недоступных для него, для Диппера. Вряд ли он когда нибудь окажется там, за стеной, за которой находился целый мир тайн и загадок.       Разве плохо, что он, отрезанный от так необходимых ему тайн, потянулся к неизвестности, которая, к тому же, сама к нему пришла?       — А я Билл.       Неизвестность по имени Билл.

***

      — Слушай, Сосна, а велосипеды ты видел?       Диппер не сразу понял, что обращаются к нему. Неведомая сила потянула его к тому же месту возле яблони на следующий вечер. Говорил в основном Билл, словесным потоком поведал, что живёт в небольшом городе у подножья холмов, на котором и стоял дом Пайнсов, а вместе с ним густой лес, о котором Диппер даже не догадывался. Кажется, подруга Мейбл живёт там же. Говорил, как копит на мотоцикл, а от того и горбатится на велике и развозит стеклянные банки с молоком по всему городку.       «К вам, между прочим, добираться — ноги в могилу свести. Серьёзно, на вас я больше времени трачу, чем на то, чтобы в десяток домов заехать. И за это мне платят копейки!».       А сам смеётся, напевает и свистит, словно не жалуется, а хвастается.       — Только на картинках в книгах по физике и некоторых художественных. И… Почему это я сосна?       Он приходил сюда уже несколько дней, но Билл ещё ни разу не обращался к нему так.       — А кто из нас Пайнс, а? Вот потому и сосна, а ещё их у вас тут куча повылазило.       — Где? — оглядываясь вокруг, словно дерево могло вырасти секунду назад за ним, спросил Диппер.       — Да тут вот, прямо у меня под носом. Растут прям на окраине возле тропинки. Когда проезжаю, в нос так и бьёт хвоей. Да и сейчас тоже, не чуешь?       Диппер несколько раз глубоко вдохнул, не почувствовав ничего нового, покачал головой. Опомнившись, что собеседник его не видит, он крикнул «нет».       — Странно, ветер сейчас на северо запад дует, должен почувствовать.       Диппер постарался вдохнуть поглубже.

***

      Диппер так давно не разговаривал с другими людьми, что слышать чьи-то истории, мысли, рассуждения было не только интересно, но и приятно. Он обещал не рассказывать ничего о себе, просто слушать, но Билл словно знал, за какие нитки надо тянуть, чтобы вытянуть из него всё. Скажет какую-то глупость, заставляет спорить с ним, задаст пару каверзных вопросов и нагло переходит на тему личной жизни.       «Не позволяй сестре помыкать тобой, Сосна. Ты что, «Гарри Поттера» не читал? Шоколад это вообще главная пища в рационе!».       «Не слышал более занудного описания человека, чем описание твоего отца. Покричи на него погромче в следующий раз».       — Ты же понимаешь, что занимаешься не тем, что тебе нравится? — лениво бросил Билл после продолжительной тишины. Диппер некоторое время пытался понять, что он имеет в виду, а когда эти раздумия затянулись, Билл пояснил: — Все эти книги, которыми ты заваливаешь себя. Разве это то, чем ты хочешь заниматься всю оставшуюся жизнь?       — Может быть, — подумав, ответил Пайнс, — это интересно, и к тому же очень даже нравится мне.       — И что тебе это даёт? — голос так и сочился сарказмом.       — Знания. Я много знаю, думаю даже больше, чем вы…       — Но при этом ты ни разу не видел сосну и велосипед в живую, — говорил спокойно Билл, а затянутое тучами небо нагоняло тревогу: это не закончится ничем хорошим. — То, что ты много знаешь, не показатель. Ты забиваешь голову всем подряд, а в итоге не понимаешь обыденных вещей. Не обижайся, Сосна: ты в этом почти не виноват. Ты умный, смекалистый и интересный, но тебя отрезали от социума. То, что ты нормально разговариваешь со мной, вообще чудо.       — Я общаюсь с людьми…       — Родители и сестра не считаются, учитывая, что ты постоянно пытаешься избежать со всеми разговоров, кроме матери.       И он был совершенно прав, Диппер даже не стал настаивать на своём. Он просто не мог врать себе, но от этого легче не становилось. Это было больно: больно слышать, больно понимать, но главное, больно принимать.       А Билл всё продолжал говорить. Голос его был громким и спокойным, пробирался во все закоулки сознания Диппера. Пайнс невообразимо хотел убежать оттуда.       — Мне нельзя выходить, — зачем-то произнёс он, печально прикрывая глаза. — Я не такой, как ты, не такой, как миллионы других подростков. И это не лечится.       Поняв, что он сказал, Диппер пожалел, что вообще решил раскрыть рот. Теперь он наконец-то уйдёт. Кто захочет общаться с «поломанным подростком»? Точно не Билл. Он громкий, весёлый и странный, но он нормальный. Просто человек, которому стало интересно, кто же там находится за огромной стеной, мимо которой он проезжал каждый день. Так же интересно, как и самому Дипперу. Но, даже несмотря на это, он вряд ли захочет продолжать общение.       Билл раздражал своей настойчивостью, твердолобостью и ехидством, но, даже несмотря на это, Диппер будет по нему скучать. Потому что он красиво смеётся, да так, что Диппер сам начинает улыбаться; рассказывает непонятные истории, постоянно приукрашивая их; заставляет его задумываться над многими вещами…       — А в шахматы ты играть умеешь?       И постоянно скачет с темы на тему.

***

      Билл любил обсуждать погоду. Обычно их разговоры начинались именно с этой темы, плавно перетекая во что-то другое. Он говорил о переменчивом ветре, обманчивых тучах, жалеющих подарить им дождь, шутил о том, как сильно болят колени при высоком атмосферном давлении.       — Она всегда меняется. Никогда не бывает постоянной, и мне это безумно нравится. Сидишь на мягкой траве и не знаешь, чего от неё ожидать: подует сильный ветер и унесёт тебя далеко в неизвестность или польёт нескончаемый дождь и утопит тебя в твоём же доме. И это чертовски круто, согласись.       Он любил рассказывать о погоде так же сильно, как женщина с пряжей о своих котах.

***

      — G7, — неуверенно проговорил Диппер, понимая, что уже проиграл.       — F6, я съел тебя. Что ж, Сосна, думаю исход очевиден.       — B6, — сделал свой последний ход Пайнс, после чего дамка Билла съела его шашку, — я всё ещё путаюсь!       — Понимаю, но это не отменяет того факта, что я победил пятый раз подряд.       Это продолжается уже несколько месяцев. Билл предложил поиграть в шашки, на что Диппер пытался объяснить, что это довольно проблематично.       — Вы там, а я здесь. Через стенку играть неудобно.       — Просто представь доску, расставленные на ней шашки и начинай делать ходы. Главное не забудь их местоположение.       Выходило плохо. Очень плохо. То и дело за стеной слышались выкрики «там уже стоит твоя», «ты не можешь через две перескочить», «мог бы на B7 встать, дамкой бы стал». Хотелось прекратить всё это, чтобы не казаться глупым, но Диппер продолжал играть в перерывах между разговорами, уже не такими раздражающими, как раньше.       Диппер думал о многом, когда возвращался домой после очередного изливания души, пересматривал свою жизнь и понимал, что его действительно заперли. День за днём он просыпался и шёл в библиотеку, потому что это было единственной отрадой в его жизни. Даже если бы он ненавидел читать больше всего на свете, он бы все равно открывал книги каждый день, потому что ему больше ничего не оставалось бы.       — Хочешь поиграть по-настоящему?       Диппер замер, медленно возвращаясь в реальность. Честно сказать, этого вопроса он ждал, ведь, зная Билла, не ждать его было бы глупо. Тот слишком часто намекал на то, как замечательно было бы, если бы Пайнс перебрался через ограду и посмотрел на мир. Но Диппер не мог на это решиться. Глупо, безрассудно, ну и немного (много) страшно.       — В каком смысле? — надеясь избежать этого разговора, спросил он.       — Не тупи, Сосна, всё ты понимаешь. Ты ведь устал. Вся эта монотонность ведь ужасно тосклива, аж тошно становится. Кому нравится постоянный штиль, словно каждый день — это неудачная копия прошлого? Никому, ведь это скучно! — послышался приглушённый удар (Билл, видимо, пнул стену). — Ты должен быть свободным. То, что у тебя есть небольшая проблема, не оправдание твоему заточению. Поверь мне, половина человечества не знает, как правильно пользоваться своим мозгом, а ты знаешь. Зануда немного, но это не беда: увидишь мир за своей каменной стеной, и поймёшь… Всё поймёшь, в общем-то. Веришь или нет, но мне хочется увидеть тебя счастливым. Да хотя бы просто увидеть…       Билл замолк, а ветер, словно соглашаясь с ним, подул сильнее. Диппер чувствовал, как он пробирается под футболку, а затем лохматит волосы.       А что ему, собственно, мешает? Родители? Сестра? Счастливая жизнь? Трижды нет, которые он был готов яростно выкрикнуть, вместе с согласием на эту глупую, без сомнения опасную авантюру.       — Я не против, — произнёс он, после чего за стеной послышалось копошение.       — Серьёзно? — радостно спросил парень, но, прочистив горло, сказал более спокойно, — в смысле, я и не сомневался.       Послышались шаги, зазвенела велосипедная цепь.       — Я приду завтра как обычно. Не уверен, что донесу сюда лестницу, поэтому попытаюсь придумать, как тебя оттуда достать.       — Это лишнее, — заверил Диппер, — у меня есть лестница. Она не доходит до вершины стены, но будет удобно перебраться с неё на яблоню.       — Не устану повторять, как мне нравится твоя сообразительность, — пустые банки из-под молока стучали друг об друга, пока Билл устраивался поудобнее, — тогда я поймаю тебя, когда ты прыгнешь вниз. Ты же не испугаешься прыгать?       — Нет. Конечно нет.       — Тогда до скорой встречи, Сосна.       Диппер не спал всю ночь. Он вертелся в кровати, пока ему это не надоело, а после пошёл в библиотеку. Проходя между стеллажами, он уже собирался взять пару книг, но быстро одумался. Они ему не будут нужны. Он больше не будет один. Будут только он, Билл и ветер.       Он просидел весь день в комнате, слушал, как за окном посвистывает ветер, и мечтал. Представлял, что он сделает первым делом, когда окажется за стеной. Посмотрит на настоящую сосну.       Вечером он чуть не опоздал. Сестре захотелось поиграть в настольную игру, а к Пасифике сходить она не смогла, поэтому решила снизойти до брата.       — Да ладно тебе, Дип-Доп, будет весело, — уговаривала она, размахивая перед его лицом помятой коробкой. — Только не говори, что ты не умеешь?       — Не умею, — прошипел Диппер, обходят сестру, которая сдаваться не хотела.       — Подумаешь. Я научу. Я же всё-таки твоя старшая сестричка. Как никак, это моя обязанность.       — Пять минут! — не выдержав, прокричал Пайнс, заставив сестру замолчать. — У нас разница пять минут! Я могу рассказать таблицу Менделеева в обоих порядках, объяснить суть магнетизма и решать логарифмические уравнения, а ты даже в умножении путаешься! Как ни посмотри, на старшего ребёнка я больше похож.       Не успел он это договорить, в горле образовался ком. Он не должен так с ней, она ведь его сестра. Она не виновата в своей гиперактивности, и в том, что у Диппера сейчас совсем нет времени, тоже.       — Я хотя бы с людьми общаться могу…       Лестница была тяжёлой. Только дотащить её до яблони заняло почти полчаса, а чтобы установить её в устойчивое положение, не раздавив себя, ещё больше. Он стоял и смотрел на неё внимательно, обдумывая всё вновь и вновь. Вчера он был уверен во всём: в себе, своём решении, в словах Билла.       Сейчас же ему было страшно.       Да, Мейбл накричала на него в ответ, да так расписала его никчёмность, что и заплакать было не стыдно. Только он не плакал, а понимал, что она, в общем-то, права. То, что он разговаривал с Биллом через стенку, нельзя назвать настоящим общением. Он не знает, как будет дальше реагировать на него, когда увидит в живую. Может быть, он снова начнёт заикаться.       Высокая яблоня мерно покачивалась на ветру, размахивая голыми ветками. Лезть или не лезть? Уходить или нет?       Шуршание травы, скрип велосипеда и звон бутылок.       — Ты там, Сосна?       Диппер сам не заметил, как оказался уже на четвертой перекладине. Быстро перебирая руками, он забирался выше и выше, надеясь не упасть.       — Я уже иду!       Громко, чтобы Билл точно услышал.       Вот он схватился за ветку, потому что лестница закончилась. Остальной путь придется пройти без неё.       Крепко схватившись за толстую ветку, он потянулся к более высокой, когда рука, вспотевшая от переживаний и долгой, непривычной нагрузки, соскользнула. Он мог разбиться, сломать себе что-нибудь или что похуже, но успел сомкнуть ноги на одной из веток.       Тяжело дыша, пока непрошенные слезы застилали глаза, а пот стекал по шее, он вправе был подумать, что всё это плохая идея и что всё это должно немедленно закончиться.       — Что случилось? — обеспокоенно прозвучало за стеной, и Диппер потянулся к ближайшей ветке, чтобы занять более устойчивое положение. Думал он только о том, что следовало больше времени уделять физической подготовке.       Он вновь забрался выше, видел, как близко находился конец бесконечной стены. На руках с десяток заноз, коленки неприятно пощипывает, но это всё неважно. Важно то, что он почти дотянулся.       — Билл, я уже почти… — он это сделал. Коснувшись холодного камня, он сразу распластался на нём всем телом, что позволила ширина строения. Щеки коснулась прохлада и тело наконец почувствовало свободу. Вздохнув полной грудью, он открыл глаза. — Я сейчас спрыгну, только передохну.       Что-то было не так, и он не сразу понял, что именно. Возможно, его насторожило молчание там внизу: почему он не радуется, он ведь говорил, что хочет его увидеть? Неужели соврал?       Проведя несколько раз взглядом по земле с другой стороны стены (сухой, желтоватой), он понял, что не так.       Там никого не было.       Пустая полянка, вдоль которой проходит протоптанная дорожка параллельно стены и уходит куда-то вдаль. Кажется, виднеются размытые очертания городка. А совсем рядом, в паре сотен шагов, распростерся лес. Высокие деревья тянулись прямо к небу. Сосны.       Было всё, всё, что Диппер так давно хотел увидеть. Не было только его.       — Билл? — прокричал он, принимая сидячее положение. Он ещё несколько раз обошёл взгляд поляну, дорожку и даже лес, но не заметил никого, кто мог бы напоминать человека.       Как же так? Он говорил с ним буквально пару минут назад, волновался о том, не свалился ли Диппер с дерева. В конце концов, мальчишка даже не слышал звук уезжающего велосипеда. Как он мог так тихо уйти? Как он мог уйти, когда Диппер решился на такое.       А может он и не хотел его забирать?       Собственно, чего Пайнс ожидал: они общались пару месяцев через стенку, общались хорошо, но разве это обязывало Билла к чему либо? Нет конечно.       Но какого чёрта он давал ему надежду?       Плакать не хотелось: почему-то слёз не было вовсе, хотя казалось бы, такой шикарный момент. «Давай, плакса, делай, как умеешь», — сказала бы Мейбл. Но глаза были сухими, отчего Диппер был им очень благодарен.       Разве он не хотел уйти? Он заперт за огромными каменными стенами чёрт знает сколько, до некоторых пор ни разу не видел сосну и не умеет общаться с людьми. Разве он не хочет отказаться от всего этого и попробовать жить как все? И какая разница, с Биллом или без него?       А разница была только в двух вещах. Без Билла, странного парня, говорящего о ветре и дожде, как о чём-то живом, ему будет одиноко. Он привык к нему, к его болтовне, странным вопросам и громкому смеху. Жуткому, но заразительному смеху, пробивающему на эмоции.       «Второе же», — подумал Диппер, отталкиваясь от стены. — «Ловить меня будет некому».

***

      Отец расстроился. Расстроился так, что ни слова не сказал, зайдя проведать сына в палату. Просто посмотрел полным горечи взглядом, отвернулся и простоял несколько минут в полной тишине. Уж лучше бы накричал.       Мама вела себя по-обычному, сидела возле койки, говорила о разном: работе, доме, погоде. Улыбалась, хотя было видно, как тяжело ей это даётся. Трудно улыбаться, смотря на перебинтованного сына.       Мейбл была до неприличия тихой. Не стеснялась садиться с ним, притащила монополию, заставила играть. Но не смеялась. Не сказала о том, как жалко он выглядит со сломанной ногой, как глупо он поступил, прыгая с трехметровой высоты. Даже когда он чихнул, не сказала фирменного «как котёнок», что делала чуть ли не с младенчества. А иногда, когда она думала, что брат не замечает, смотрела… Смотрела с жалостью.       Его выписали через три недели, но гипс наказали носить чуть ли не до нового года. Никто не спорил, даже Диппер. На улицу ходить ему запретили, а в особенности подходить к стене. «Занимайся тем, что делаешь лучше всего — учись».       Пару дней спустя ему заказали репетитора: старика, объясняющего ему программу старших классов, который делал это настолько скучно, что Дипперу хотелось вновь спрыгнуть со стены.       Он вновь вернулся к старому, словно и не уходил от этого.       Будни были серыми, а выходные ещё серее, омрачая отсутствием кого-либо живого рядом с ним. Диппер слишком привык к общению, обыденному, немного глупому, иногда не имеющему смысла, но такому теплому и родному. Но никто не хотел ему дать это общение, даже Мейбл. Сестра либо молчала, либо Диппер просто уходил, не вынося гнетущей тишины.       Сколько это будет продолжаться?       Он спускался по лестнице, на кухню, когда услышал его.       — Так что лучше пару дней посидеть дома, если вы, конечно, не хотите искупаться в луже, — лёгкий смешок, словно ток по проводам, прошёл по всему телу Диппера, застывшего на десятой ступеньке.       Он пришёл.       Он не бросил его.       Билл.       Пайнс сломя голову ринулся вниз, позабыв о сломанной ноге. Рухнув мешком, он прокатился по лестнице, больно ударяясь и так пострадавшей ногой.       Послышался крик, из кухни выбежала мама, которую Диппер оторвал от готовки, о чём говорила мука на её руках.       — Господи, сынок, ты как? — подбежала она к нему, помогая подняться.       Держась одной рукой за чужое плечо, он опирался на больную ногу, не замечая боль, а другой тянулся в сторону кухни. Он должен увидеть его. Наконец-то он сможет…       Но кухня была пуста. На плите закипел суп, в духовке запекались фирменные мамины булочки, а оставшееся тесто лежало на полу, упав, когда запаниковала мама.       И радио.       Оно стояло на кухонном столе, помехи были почти не слышны, от чего голос звучал почти как в живую.       — Это был прогноз погоды, и с вами как всегда ваш обворожительный, несравненный, чертовски классный…       Билл…       —…Уильям Сайфер. До скорой встречи.       А суп продолжал кипеть.       «Нет. Гарри. С чего вообще ты решил, что его зовут Билл?»