Серебром на солнце

Воздух пропитан страхом. Как следует вдохнув, конечно, можно различить и запах дорожной пыли, въевшийся в одежды, и пороха, и той мерзкой квашеной капусты, которую давали утром. Пахнет сталью, кислым потом, нагретыми шкурами — страхом. Алина втягивает голову в плечи, надеясь, что станет совсем маленькой, незаметной: такой, чтобы исчезнуть со скифа, или же чтобы пересечь на нём Каньон невредимой. Небо над головой сероватое, бледно-голубое, испещрённое завитками облаков. Пройдут минуты, молниеносные и тягучие одновременно, прежде чем его накроет тёмной волной Неморя. Алина крепче сжимает рукоять ножа, скользкую и шершавую, противно нагревшуюся, но она скорее себе пальцы отрубит, чем ослабит хватку. — Чего они медлят? — Алексей рядом ворчит, и слишком ощутима его взвинченная нервозность. Он то отходит от перил, то возвращается, вертя головой, словно через секунду кто-то выскочит и объявит, что никакого путешествия на съедение волькрам не будет. Алина поднимает воротник пальто. Шерсть колется, отчего хочется как следует расчесать шею, но ощущение правильное, необходимое — доказывающее, что она жива. И что, к сожалению, вероятность остаться без головы всё ещё впереди. Она ищет глазами Мала, безошибочно напарываясь на его затылок, как и прикипая взглядом к широким плечам, обтянутым форменной курткой. «С нами всё будет отлично, как и всегда». Алина хочет верить в эти слова. Для собственного успокоения она считает пятна красного и синего цветов — присутствие гришей успокаивает. Должно успокаивать. Она оглядывается на Крибирск, на его неприметные лавки, на маленькую, но всё же выделяющуюся среди прочих покошенных построек церковь. Будь в ней больше веры, возможно, стоило зайти и помолиться за их жизни. Или за быструю смерть. — Невозможно это терпеть, — бормочет Алексей снова. Они стоят в самом углу, не зная, куда себе приткнуть, потому что проку от помощников картографа ныне никакого, и Алина слишком явно ощущает себя лишним грузом. Сумкой без ручки. Толк от них будет, если они переживут это жуткое путешествие. «Если» — ужасное слово. У Алины с губ рвутся не лучшие и не способные подбодрить фразы, ведь настроение — сплошь черным-черно, как и червоточина на теле Равки впереди, похожая на обрыв мира без малейшего проблеска надежды, что где-то там может светить солнце. Она открывает рот и закрывает тут же, когда на скифе, словно по щелчку, воцаряется полная тишина. Гриши перестают мельтешить, разом вытянувшись по струнке. Алина хмурится. — Что происходит? — пихает Алексея локтем в бок, но тот хватает её за руку, кивая головой в сторону. Приходится подняться на носки, чтобы разглядеть, и с губ срывается чересчур громкое оханье, потому что на палубу поднимается не кто иной, как Генерал Второй Армии. — Дарклинг, — Алексей произносит титул на выдохе, то ли с ужасом, то ли с восхищением — в случае предводителя гришей сложно сказать наверняка. В случае Алексея всё гораздо проще, ведь именно он выпытывал у Алины все подробности об экипаже, чьи колёса чуть не намотали внутренности самой Алины на свой округлый кулак. Она закусывает губу, делая несколько шагов вперёд, потому что не видит ничего, кроме чёрных одежд, но толпа резко расступается, как прорезанное горячей сталью масло; их с Алексеем сносит этой волной прямиком к борту, пока Дарклинг проходит мимо, сопровождаемый двумя гришами в красных кафтанах. Сердцебитами. Алина когда-то слышала, что кровопускатели, как зовёт их Мал, на особом счету у Дарклинга. На самом деле, она много слышала — сплетен, похожих на жуткие небылицы или ещё более жуткую правду. Но ныне она не цепляется за эту мысль, застигнутая врасплох иным открытием. — Какой он... молодой, — слова срываются с губ вовсе не шёпотом, как хотелось бы, и Алина отчаянно надеется, что её никто не услышал, но тут Алексей наступает ей на ногу, а Дарклинг, о святые, замедляет шаг. И поворачивает голову в их сторону. Алина отчаянно кусает нижнюю губу — так, что кончик языка щиплет солью. Стоило бы опустить глаза, но она почему-то так и стоит, совершенно глупо уставившись на Дарклинга, в то время как все остальные смотрят на неё. На лицах гришей отражается сплошь недовольство, и Алина знает, что они видят. Кого. Ни для кого не секрет высокомерие тех, кто блистателен и долгое время юн, принимая остальных за пыль под своими же ногами. И всё же Алина не отводит глаз, вглядываясь в чужое лицо. И правда. Слишком молод, едва ли намного старше её и Мала. Будь ситуация несколько иной, не на палубе скифа, что отправит их на смерть, Алина бы подумала о совершенно иных вещах. О том, что лишь один гриш имеет право носить чёрный цвет и он сейчас стоит перед ней во плоти, а вовсе не во мраке окутывающих его кошмарных слухов. Или о том, что Генерал Второй Армии оказывается... красивым. Мысль глупая, подходящая какой-нибудь сопливой девчонке, но именно ею себя Алина и ощущает, когда Дарклинг едва-едва улыбается, прежде чем двигается дальше, на верхнюю палубу. Тишина такая, что слышно, как скрипят деревянные ступени. Становится совсем не по себе. — Он тебе улыбнулся! — Алексей пихает локтем её в бок, и Алина шипит, отмахиваясь. Щёки горят от стыда, да и провалиться от него хочется прямиком под толщу песков. Подальше от генералов, волькр, надоедливых Алексеев и противных гришей. — Да, посчитав, какая я дура, — взгляд то и дело косит в сторону верхней палубы. Расслышать оттуда голос Дарклинга не представляется возможным, что едва делает любопытство менее острым. — И то удивительно, учитывая, что гриши считают себя гораздо лучше нас, — шёпотом отвечает ей Алексей, но Алина хмурится из-за иных терзаний. В конце концов, что бы сделал с ней Дарклинг из-за подобного замечания? Возможно, скажи она обратное... Смех истеричный, да и только. — Почему он здесь? — У генерала свои дела по ту сторону Равки, не стоит обольщаться, — раздаётся голос сбоку, и Алина рывком оборачивается. — Мал! — она срывается на какой-то полузадушенный писк, но ей всё равно. Тот поправляет ремень со штыком на плече, затягивает туже. И поглядывает он тоже — в сторону верхней палубы. Но Дарклинга оттуда не видать, к перилам он не подходит, явно предпочитая стоять на самом носу скифа, нежели смотреть на тех, кто выступает, по сути своей, пушечным мясом для древних чудовищ. — Едва ли он отправится в Каньон, чтобы защитить нас, — добавляет Мал, а после переводит взгляд на Алину, на нож в её руке. — А ты откуда знаешь? — фыркает Алексей. Мал пожимает плечами. — Гриши рядом шептались, а мы услышали. Что ж, даже самым блистательным свойственно сплетничать, а Алина цепляется за любую мысль, которая поможет ей удержаться на плаву собственного спокойствия. — Но наши шансы должны же быть выше, разве нет? — продолжает Алексей. — Дарклинг... — Уничтожил бы Каньон, будь у него на то силы, — отрезает Мал. Алина вздрагивает, когда он опускает руку ей на плечо. Она очень надеется, что не краснеет снова. Мал собирается что-то сказать, но тут один из сопровождающих генерала гришей отдаёт команду. Шквальные занимают свои позиции, готовые в любой миг расправить паруса. Алина вдыхает со свистом, оглянувшись на пучину тьмы, поджидающую их, чтобы измельчить в щепки. — Ну вот и всё, — Мал ещё раз сжимает её плечо. — Увидимся на той стороне, Алина. Она не успевает накрыть его ладонь своей, прежде чем скиф приходит в движение.

***

Наверное, так можно ощутить себя мёртвой. Алина замечает, что практически не дышит, как если бы каждый сделанный вдох пропитывал её лёгкие царящим в Каньоне мраком. Каньон. Неморе. Когда-то второе имя чернильной кляксы на картах казалось смешным, нелепым, но теперь Алина понимает, что подобрано оно как нельзя удачно. Впереди не разглядеть ни зги, хоть сколь ни пытайся. Алина моргает часто, щурится, распахивает глаза — бесполезное, по своей сути, занятие. Когда Алексей хватает её за руку, она едва сдерживается, чтобы не закричать. Оказывается, настолько всё тело сковало свинцовым напряжением. — Слушай, — задушенно сипит тем временем он, влажными пальцами вцепившись в руку Алины. Та крепче сжимает нож во второй, усилием сглатывая. Поначалу не слышно ничего, кроме шума собственной крови в ушах, но проходят долгие мгновения — и она слышит. Шелест, который принять бы за ветер, но Каньон — мёртвая земля, лишённая воды и всякого дуновения. Алина не уверена, не плывут ли они по песку из чужих, когда-то обглоданных костей. И сами ли они не станут такими же костьми, потому что каждый человек на скифе в этот миг осознаёт — то шелест крыльев. — Они близко! — раздаётся полузадушенный шёпот вокруг, раскатывающийся волной. Алина озирается по сторонам, слышит щелчки взводимых курков, чей-то скулёж — и за него едва ли смогла бы осудить. — Рано, — раздаётся сильный, ясный голос рядом, заставляя содрогнуться всем телом куда пуще, чем от осознания, что волькры уже совсем близко. Дарклинг. — Рано, — повторяет он, и его слово уносится ветром, поднятым взмахами чужих крыльев. Алина точно не дышит, отсчитывая последние секунды, прежде чем... прежде чем... — Сейчас! — командует Дарклинг, и весь скиф озаряет светом вспыхнувшего пламени инфернов и вспышек последующих за ним выстрелов. И вместе с тем Алина видит их. Волькр. В реальности они оказываются в разы страшнее, чем на всех когда-то видимых ею и Малом иллюстрациях, неспособных передать и толики этого облачённого в плоть ужаса. Монстры, до того кружащие над скифом, как стая ворон, волной распахнутых пастей обрушиваются на скиф. От их воплей закладывает в ушах — или же от страха? Алина не знает, бросаясь в сторону от края, прежде чем когтистая лапа успевает её достать. За один миг вокруг воцаряется полнейший хаос. Она озирается по сторонам, желая сжаться в маленький комок из одного простого желания — выжить. — Алина! Звук собственного имени сравним с ударом молота в солнечное сплетение. Алина оглядывается, завидев Алексея и вцепившуюся в его плечо волькру. Тот хватается за сломанные и вывернутые перила, как за последнюю соломинку. Она бросается к нему прежде, чем успевает задуматься о здравости собственных действий. Алексей хватается за неё, бледный, как сама смерть, что заметно даже в зыбком, неровном свете огня. — Алина, пожалуйста! — он кричит, пока Алина пытается вытянуть его и не дать крылатому чудовищу утащить её друга во тьму. Но когти того вонзаются глубже, разрывая мышцы, а после волькра рывком подаётся вперёд, второй лапой стремясь достать до Алины, но всё, что ей удаётся, — это отшвырнуть её. Руки Алексея, скользкие от крови, тут же выскальзывают. Слишком легко — позорным проигрышем за чужую жизнь. — Нет-нет-нет-нет! Алексей! Нет! — Алина! — Алексей кричит, прежде чем волькра ухватывается за него обеими лапами и рывком поднимается в воздух, мгновенно исчезая во тьме. В ушах звенит крик друга, и Алина какое-то неподвластное измерению время не может даже пошевелиться, бездумно уставившись перед собой широко распахнутыми глазами. Алексей был. И вот его не стало. Вокруг мелькает синее, красное, чёрное, снова красное и снова чёрное — не кафтаны и не тела волькр. Кровь. Так много крови, заливающей деревянные доски. В нос ударяет вонью волькровых тел, их смердящими самой смертью пастями. Алина встаёт, дрожа всем телом, как осиновый листок на промозглом ветру. — Мал? — зовёт неосознанно, прежде чем понимает, что вопит во всю глотку, пытаясь в туже закручивающейся неразберихе отыскать знакомый силуэт. Перед глазами всё смешивается, пока Алина кидается по всему скифу, как раненый зверь. До тех пор, пока перед ней не приземляется волькра. Крик застревает в глотке. Алина выставляет перед собой маленький нож, маленькую смешную зубочистку, пока чудовище выпрямляется во весь свой немалый рост, принюхиваясь. Её слепые, белёсые глаза даже не движутся — и от этого становится ещё страшнее. У Алины сердце падает куда-то в желудок, когда чудовище перед ней оскаливает полную чёрных клыков пасть. Предвкушающе. Алина Старкова никогда не умела быстро бегать. Но пускай в этот раз её слабое тело не подведёт. Она кидается в сторону, уворачиваясь от острых когтей. Едва ли разумно размахивать ножом, но собственную руку не удаётся проконтролировать в каком-то инстинктивном желании вонзить сталь волькре меж глаз. — Алина! Голос Мала раздаётся на периферии, отдалённым эхо. Алина вертит головой, чувствуя, как сердце колотится по-кроличьи быстро и вот-вот остановится. Волькра пикирует на неё сверху — та же или другая, не разбери, и Алина прыгает в сторону, налетая на что-то. Кого-то. Мир переворачивается с ног на голову или наоборот — не поймёшь, потому что на плечах тут же что-то смыкается крепкой хваткой. — Нет! Она вскидывает голову, уверенная, что попала в лапы ещё одного монстра и теперь точно не выберется. И, наверное, волькра была бы милее, потому что Алина никак не ждёт столкнуться взглядами ни с кем иным, как с Дарклингом. О святые. Секунду или две они смотрят друг на друга, каждый в каком-то нелепом неверии. В другой раз Алина бы рассмеялась. Прежде всего, над самой собой. — И-извините, — голос подводит, срывается на высокие ноты из-за сотрясающей дрожи и накатывающей приливом истерики. Дарклинг откидывает со лба налипшие волосы, и запоздало приходит осознание, что слиплись они из-за крови. Та стекает по его переносице, половинясь на тонкие, тёмные дорожки. — Не лучший момент, чтобы извиняться. Расслышать его удаётся с трудом из-за грохота выстрелов, шума чужих криков и раскатистого рычания, перемежающегося с ввинчивающимися в уши воплями. Так волькры переговариваются друг с другом? Радуются скорому ужину? — Другого может и не быть, — выпаливает Алина на выдохе, а после вскрикивает: приземлившаяся рядом волькра сносит их взмахом крыла. Наверное, если она выживет, то сможет потом хвастать до самой смерти, что в горячке сражения упала прямиком на Генерала Второй Армии. Чужие руки инстинктивно сжимают её, да так крепко, что зардеться бы, но тут спину полосует острой болью — раскалённой сталью, рассекающей плоть. Позади раздаётся довольное урчание? рычание? Алина не хочет даже идентифицировать — только воет. — Нет, нет! Отпусти меня! — она пытается нащупать нож, осознавая, что выронила его при падении. Волькра тащит её к себе, и по ощущениям из неё словно позвонки вытаскивают, пока слёзы реками текут по щекам. Но вдруг Дарклинг резко ухватывается за её руку, поднимая вторую. У Алины внутри всё переворачивается — от ледяной жестокости в его глазах, но тут он моргает и смотрит прямиком на неё, будто разом позабыв о творящемся кошмаре вокруг. Позже она не вспомнит своих мыслей и того, что, возможно, он успел что-то сказать: всё происходящее в одну секунду сужается до хватки его пальцев на нагом запястье; до ощущения сердца, что рывком тянут из груди. Или не сердца вовсе. Словно кто-то дёрнул за цепь внутри, о существовании которой Алина и не подозревала. Дёрнул зовом, не терпящим отказа. Алина чувствует, как внутри неё что-то вспыхивает — раскалённым шаром, лавой, что растекается по дорожкам вен. Издавшая победный вопль волькра вонзает когти ещё глубже ей в спину, когда цепь внутри дёргает ещё раз. Всё тело пронзает чистейшей агонией в звенящей тишине, или это сама Алина ничего не слышит. Даже собственного крика. Мал. Она думает о луге, о голубом небе и обо всём несказанном. Не сделанном и ею же упущенном. Это неправильно. Она не хочет умирать. И не может умереть здесь. Ярость от этой мысли раздирает куда больше, чем волькровы когти, — она сильнее, острее. Цепь внутри срывается, и в этот миг всё вокруг затапливает солнечным светом. Алина закрывает глаза, превращаясь в сгусток боли и того, что внемлет зову внутри — и рвётся наружу. Она не слышит визгливых воплей улетающих волькр, не слышит радостных криков выживших, не слышит Мала, ищущего её по всему скифу. Алина падает сломленной куклой в чужие руки и не чувствует ни-че-го. Последнее, что она видит, прежде чем спасительная (али губительная?) темнота накрывает с головой, это то, что на солнечном свету глаза Дарклинга, Генерала Второй Армии и человека, не давшего чудовищам утащить её в глубины Неморя, искрятся серебром.

***

Забвение качает её, словно в колыбели, как дитя, и лишь на короткое мгновение Алина выныривает из этих вод, чтобы прочувствовать, как её несут на руках. Ей тепло и больно — эти ощущения с трудом умещаются в сознании, но и их оказывается слишком много. Она силится поднять веки, но забытье слишком желанно, чтобы ему поддаться. И всё же, вновь засыпая, Алина слышит: — Кто бы мог подумать, что я найду солнце в полнейшей темноте. Я очень долго тебя ждал, Алина Старкова.