baby, it's cold outside (fortunatelly, not inside)

Скорее, минуты летите; чтобы я вас не заметил — И поспешите, на третий, свободы мне принесите. Скорее, минуты летите; чтобы я вас не заметил — И поспешите, на третий. Откройте! Освободите!

У Джисона в квартире — украшенная блестящими шарами ёлка, длинная полоса гирлянды вдоль стены и запах мандаринов. Контрастом — недоеденный ужин из доставки, разворошённая кровать и стопка непрочитанных книг в углу. Сердце у Джисона бьётся одним только желанием написать что-либо. Провести дрожащей рукой несколько линий, которые соберутся в слабо различимые чамо, и наконец выдохнуть с облегчением. Прекратить эту нестерпимую муку и написать хоть одну строчку, от которой не захочется захлопнуть блокнот и никогда его не открывать. Кажется, люди называют это «творческим кризисом». Впрочем, для Джисона оно в любом случае непозволительно — слишком уж дорогое удовольствие. Это безобразие творится с ним с конца ноября, уже почти месяц. Он любит писать, испытывать эйфорию от того, как слова, бесплотно перекатывающиеся в его мозгу, на листе вдруг обретают силу, становятся плотными, видимыми, ощутимыми. Тонкие линии букв, мягкие закругления гласных, сыплющиеся дождём запятые, твёрдые правильные точки — стража, которая охраняет его рассудок. Однако в этот месяц охрана сложила полномочия, оставив в голове Джисона свободно гуляющий ветер и сверкающие под холодными лучами солнца доспехи. Джисон не может себе помочь. Он попросту не знает, как. Друзья смотрят на него сочувственно, но ничего не говорят — просто не понимают, почему Джисона это так пугает. Они устают, когда подолгу задерживаются на работе, целый день сидят на телефоне, потирают глаза, пока в ночи дописывают отчёты и заполняют кажущиеся нескончаемыми документы. Джисон устаёт заранее, если понимает, что его вечер пройдёт не за касаниями холодных, бугристых страниц самыми кончиками пальцев, пока из-под его руки рождается вереница слов. Своих друзей он, конечно, любит (разве может не?), но в такие моменты как никогда явственно ощущает, насколько их миры далеки друг от друга. Они будто находятся по разные стороны баррикад разбирающихся со своими проблемами королевств. И Джисону остаётся сражаться за себя в одиночку. К тому же, после возращения в Сеул в начале учебного года он никак не может найти себе место. После родного Инчхона всё вокруг видится ему чуждым и холодным, совершенно не располагающим к полёту мысли. Даже увитые рождественскими украшениями магазинчики и мягкий, пушистый снег в конце декабря. Реальность кажется чересчур яркой и далёкой, а чужая радость — фальшивой и наигранной. Джисон уже привык, что притворяется здесь каждый первый, и если бы не друзья, он бы уже разучился доверять людям. Так недолго и веру в человечество потерять. К счастью, новогодние чудеса, на которые он в этом году совершенно не подавал надежды, уже давно поджидали его за углом. Им не терпелось проверить его критицизм на прочность. 23 декабря — обычный четверг. Такой же, как и все, ничем от других дней недели не отличающийся. Люди второпях мчатся сквозь сугробы в торговые центры, чтобы купить близким подарки на Рождество, а Джисон, напротив, торопливо от них удаляется. Он вышел на пару минут в небольшой полуподвальный продуктовый, чтобы купить овощей, кофе и яйца на завтрак. Пакет глухо шелестит под порывами ветра, и Джисон втягивает голову в плечи, пытаясь скрыться от леденящего холода. Когда он закрывает за собой подъездную дверь, слабое тепло покрывает его с припорошенной снегом макушки до колен (ниже — тяжёлые зимние ботинки). Вместе с сырым, терпким запахом лестничной площадки до него доносится тихий голос. Звуки исходят из кабинки лифта, откуда-то сверху, достаточно далеко от Джисона. Отскакивая от стен, они создают удивительную мелодию, разносящуюся по всему подъезду. Джисону не удаётся разобрать в ней слов, слышится лишь голос, будто заигрывающий со слушателем и извивающийся совсем по-змеиному. Парень застывает на месте, боясь двинуться. Что происходит? Почему этот человек поёт в лифте? И почему его голос не перекрывают звуки движения кабинки по старому изношенному тросу? Почему весь подъезд заполонён этими чарующими звуками, а не привычной руганью соседей, которую слышно даже через тонкие стены? Джисон несмело поднимается на первый этаж и поднимает голову, будто в надежде увидеть этого странного певца. Но он по-прежнему слышит лишь голос, который с каждым шагом становится громче. По мере того, как Джисон поднимается, почему-то не сводя глаз с шахты лифта, звук становится отчётливее и более похожим на человеческий голос, чем на изощрённый музыкальный инструмент. Наконец он застывает у дверей лифта на третьем этаже и осознаёт, что находится как никогда близко к его источнику. Джисон понимает, что этот человек застрял где-то посередине между четвёртым и третьим этажом. Похоже он не услышал, как Джисон зашёл в подъезд и поднимался, потому что голос по мере его подъёма не смолкал и не менялся, разносясь переливчатым звоном колокольчика по пустому подъезду. Наконец Хан прокашливается и, пытаясь перекричать человека в лифте, спрашивает: — Вам чем-то помочь? — пение смолкает. — Вы застряли? Ещё пару секунд, за которые Джисон успевает двести раз пожалеть, что вообще подал голос, незнакомец молчит. А после вдруг внезапно тихо — так странно после этого «концерта» — просит: — Вы можете помочь мне открыть дверь? Я вылезу сам, не нужно никому звонить. Джисону кажется, что у неназванного певца в одиночестве кабинки помутился рассудок. Он уточняет: — Вы же понимаете, что даже если я помогу открыть эту дверь, это вам не поможет? Вы сейчас находитесь между этажами. Даже если щель между полом лифта и потолком лестничной клетки достаточно большая, чтобы вы могли через неё пролезть, лифт может внезапно заработать, и вы… ну, умрёте.  — Пожалуйста, — не сдаётся певец, — помогите мне. У меня очень важное дело. Это несомненно новый опыт в жизни Джисона. Очень странный и пока непонятно, к чему его ведущий. — А что это за важное дело? Может, я могу с ним вам помочь? Неизвестный неожиданно мнётся, из кабинки слышится шуршание пакета. Джисон двигается ближе к лифту, чтобы невзначай не пропустить его ответ. После небольшой паузы молодой человек как-то сконфуженно произносит: — У меня мороженое в пакете тает. Что? Джисон чуть отодвигается от лифта, будто пытаясь взглянуть на этого странного парня. Он сейчас серьёзно, или Хану послышалось? — Зачем вы купили мороженое зимой? — это явно не главный вопрос, который он хочет задать, но первый, который он смог адекватно сформулировать. — Как раз из-за того, что сейчас холодно, мороженое никто не покупает. Оно лежит без дела, поэтому в продуктовом решили сделать на него большую скидку — чтобы распродать побыстрее. Вот я и накупил с запасом на весну и лето. Но мне уже кажется, что оно растает быстрее, чем я отсюда выберусь. С этими словами, судя по звукам, парень стелет пакет на полу и садится на него. Джисон представляет эту картину — грязные следы обуви повсюду, тонкий пластиковый пакет, на котором сидит темноволосый юноша. У него расстроенный вид и обёрнутый вокруг горла пухлый вязаный шарф, а у бока лежит набитый доверху пакет с разноцветными пачками мороженого. — Ну, не расстраивайтесь, — пытается поддержать его Джисон, — вы можете начать есть его прямо сейчас. Так вы точно сможете спасти хотя бы часть. — Да разве я могу есть мороженое зимой? Кто вообще так делает? — говорит человек с забитым мороженым пакетом под боком. — К тому же, это ведь вредно для горла, а моё горло — это мой инструмент. — Я слышал, как вы пели, когда заходил сюда. Вы состоите в какой-то группе? — Джисон решает поддержать этот странный разговор и, долго не раздумывая, стелет под собой пакет. К счастью, сквозь толстую набивку зимней куртки к его телу не проникает холод бетонного пола. Минхо, судя по его голосу, несказанно удивляется такому выводу. — Что? Нет, конечно, я только учусь в университете, — его голос теплеет, он явно говорит о том, что ему действительно нравится, — Сеульский институт искусств, программа «Прикладная музыка», специальность — «Вокал». Ли Минхо, кстати. Это моё имя — Ли Минхо. — Ой, да, точно, — Джисон вдруг осознаёт, что они не знают даже имён друг друга, и спешит исправиться, — приятно познакомиться. Меня зовут Хан Джисон. Я, кстати, тоже учусь в Сеульском, на «Творческой письменной речи». Из кабины лифта вновь доносится тихое шуршание, и в следующую секунду Джисон слышит голос Минхо ещё лучше, чем до этого: — Вот это совпадение! Писатель, какая честь. У меня совсем нет друзей из этой области. Расскажи о себе что-нибудь, Джисон. Ты же не против, если мы перейдём на «ты»? — Что? Да, хорошо, конечно. Рассказать что-то о себе. Ну… к примеру, я недавно на спор выучил «Вельд» Рэя Брэдбери, — пауза, — полностью. Между ними повисает тишина, и Джисон утыкается взглядом в пол. Почему-то в ситуации, когда его просят «что-нибудь о себе рассказать», его мозг моментально отключается. Он просто отказывается генерировать адекватные факты, которые могут произвести хорошее впечатление на окружающих. Обычно выходит что-то вроде: «у меня на боку есть НЛО из родинок, хочешь посмотреть?», «мне недавно снился кошмар про замороженные сосиски» и «я уже третий год пытаюсь вырастить авокадо, но пока с переменным успехом». Хотя, учитывая эти варианты, хочется сделать поправку — его мозг выбрал меньшее из двух зол. Тут хотя бы хорошей памятью похвастаться можно. Однако Минхо реагирует так, будто ему о подобном сообщает каждый встречный незнакомец: — Ого, никогда не слышал о таком. В смысле, не о Рэе Брэдбери, конечно, а об этом произведении. А ты не расскажешь мне немного? — в его голосе звучит искреннее воодушевление. Джисона не сказать чтобы удивляет эта просьба — она ожидаема, когда рассказываешь подобное, — но он всё равно мнётся, мысленно оценивая размеры оставшихся в памяти кусков. — Ну, могу, наверно, — неуверенно говорит он, параллельно доставая из кармана зимней куртки телефон. Как назло, начало забывается первым. — Давай, всё равно делать нечего. Я, кстати, очень внимательный слушатель. И, к тому же, поклонник устного творчества. Была ни была — «Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату», — Джисон мягко выдыхает слова, привычно повышая голос, чтобы спародировать немолодую женщину. После его тон сменяется на твёрдый мужской, затем на звенящие колокольчиками детские и нейтральный авторский. Звуки разносятся по подъезду, как пение Минхо недавно, заполняя собой лестничные клетки первых этажей. Ли слушает молча, лишь тихий шорох и шелест пакетов указывают на то, что он всё ещё здесь. Сначала Джисон чувствует себя неловко, боится забыть слова или услышать скучающий зевок из кабинки лифта. Но стоит ему разговориться, как недавно выученный текст легко начинает струиться подобно речному потоку, отскакивая от языка и зубов. Он чувствует это приятное, возвышенное ощущение, которое появляется, когда люди его слушают. Хоть писатели и творят в одиночестве, им нужна публика. Возможно, именно её отсутствие было именно тем, что медленно убивало в Джисоне творца. Но сейчас, почти наяву видя, как Минхо прислоняется ближе к дверям лифта, чтобы ни в коем случае не пропустить ни единого слова, Джисону хочется, чтобы это произведение никогда не заканчивалось. Он даже готов продолжить его сам, лишь уважение к легендарному писателю останавливает его от этой затеи. — «Чашечку чаю? — прозвучал в тишине голос Венди», — Минхо молчит, и Джисон на всякий случай уточняет, — это конец. — Это конец?! Но… что? Как? — Джисон улыбается чужой реакции, узнавая в Минхо себя, когда он впервые прочитал это произведение. Из шахты лифта слышится сожалеющий вздох: — Я ничего не понимаю в Брэдбери. — Всё в порядке, тебе не обязательно его понимать. Главная функция искусства — вызывать чувства, эмоции, ощущения. В твоём случае, оно со своей задачей справилось. — Какие же вы, писатели, — в голосе Минхо звучит беспомощная улыбка, — интриганы. На самом интересном обрываете и не краснеете. — Не берусь говорить за Рэя Брэдбери, но я совершенно точно краснею. Не заблуждайся, — из кабинки лифта слышится тихий смех Минхо, и Джисон не может не улыбнуться, — теперь твоя очередь. Расскажи что-нибудь о себе. — Хм, — Джисон представляет, как Минхо задумчиво подносит пальцы к подбородку, обдумывая ответ, — ну, что ж, раз мы сегодня хвастаемся, не премину возможностью показать себя в лучшем свете. Меня лет с шестнадцати на каждом школьном Рождестве просили выступить с «Baby, it's cold outside», потому что я был единственным, кто мог исполнить обе партии самостоятельно. Перед глазами Джисона возникает картинка — своенравный мальчик с непрерывно меняющимся выражением лица покручивает между пальцами длинную меховую накидку и заигрывает с залом на глазах у возмущённых учителей. Он расслаблено исполняет партию Эстер Уильямс, прерываясь на убеждающие реплики Рикардо, и бросает в толпу взгляды, которые покоряют сердца всех, кого касаются. — Мне так нравится эта песня, — мечтательно произносит Джисон, — сможешь сейчас исполнить кусочек? Кажется, чтобы покрыть «Вельд», ты должен мне как минимум десяток песен. — Да без проблем, — судя по звуку, Минхо аккуратно встаёт на ноги, чтобы приступить к исполнению, — я выступаю с ней на собрании университетского клуба ораторского искусства на следующей неделе. Представим, что это — репетиция. И вновь их старенький подъезд наполняется чарующими звуками. Его голос будто сам рождает музыку, она слышится Джисону в каждой фразе. Кажется, словно песню действительно поют два разных человека — не только из-за разницы в тонах, но и настроения, посыла. Минхо свободно исполняет партии то одного, то другого персонажа, мастерски перевоплощаясь в них буквально за мгновение. «I wish I knew how» — тянет нежный высокий голос. «Your eyes are like starlight now» — вторит ему очаровывающе низкий тембр. «To break this spell» — Минхо улыбается, потому что знает, что Джисон слушает его, замерев на месте от восхищения. «I'll take your hat, your hair looks swell» — Джисону впервые за этот месяц хочется записать пару строчек в свой блокнот. Он будто прикован к полу, обездвижен этими глухими звуками, доносящимися из кабины лифта. Когда же песня заканчивается, он даже не сразу это осознаёт — она всё продолжает кружить в его голове снежной вьюгой. Осознавая, что молчит уже неприлично долго, Джисон поспешно проговаривает: — Это… впечатляет. — Понравилось? — довольно переспрашивает Минхо, по голосу которого можно понять, что другой реакции он и не ожидал. — Тогда тебе придётся очень постараться, чтобы на этот раз придумать что-нибудь ещё более крутое. Твоя очередь. Джисон закусывает губу. Что же ему рассказать следующим? Чем ещё он может удивить этого человека? Он может хоть до бесконечности пересказывать рассказы и стихотворения, которые он учил в университете, — глубокие и печальные отрывки из китайских поэм, бодрые современные корейские стихи, далёкую, пронизанную завыванием пурги, русскую классику. Но это слишком скучно. Не может же он в самом деле показать Минхо свои работы — к тому же, последний месяц у него с этим большие проблемы. — Что ж, я, вероятно, единственный в мире писатель, который совершенно не может писать. Это считается достаточно интересным? — Совершенно неинтересно, — почти сразу отзывается Минхо, — потому что это глупости. Ты вовсе не единственный. Таких писателей даже больше тех, кто может писать. — Как такое может быть? — Baby, it's cold outside, — неожиданно раздаётся из кабинки бархатистый голос Минхо, и Джисон чувствует, как по его коже пробегают мурашки, — слышишь? Мой голос — это мой инструмент. Пока я соблюдаю определённые правила, он работает исправно и не подводит меня. Я могу выполнять свою работу даже тогда, когда у меня нет особого желания делать это. Твоё оружие — это твой разум, крайне хрупкая и капризная вещь. Обычно деятели искусства называют это «музой», наверно, вам так привычнее и проще. Она уходит вне зависимости от твоего желания и приходит так же. Это та часть вашего творчества, которую вы, к сожалению, не можете контролировать. — На самом деле, я могу заставить себя писать и без вдохновения. Просто потом на написанное даже смотреть больно. Минхо усмехается, судя по звукам присаживаясь обратно на пол лифта. — Знаешь, я раньше думал, что вам, писателям, везёт. Ваше творение остаётся в веках, а моё умирает в ту же секунду, что рождается. В записи мой голос звучит совершенно не так, а воспоминания слушающих меня людей недолговечны и обманчивы. Даже самый тупой карандаш надёжнее самой хваткой памяти. Но сейчас… наверно, это ничья. Между ними повисает уютная, завершённая тишина, которая будто ставит точку в их разговоре и оставляет их наедине со своими мыслями. Но Джисон всё же решает поддаться мимолётному желанию и спрашивает: — А будет ли считаться увековечиванием твоего творчества в веках тот факт, что твоё пение впервые за долгое время пробудило во мне желание написать что-нибудь? Его слова, отражаясь от холодных подъездных стен, подобно бабочкам с тонкими хрустальными крыльями взлетают вверх. Они стремятся туда, где в грязной лифтовой кабине сидит студент Сеульского университета, прижимаясь ухом к тонкой щели между дверями и неверяще улыбаясь.  — Правда? — Мне сложно описать это чувство, но его точно ни с чем не перепутаешь. Нетерпение, клокочущее в груди, буквы будто застыли на кончиках моих пальцев и только и ждут, чтобы их выпустили наружу. — Так что же ты сидишь здесь? Беги домой и пиши! — Минхо почти кричит — так, будто это его распирает изнутри это желание прикоснуться гелевой ручкой к плотной и жёсткой бумаге. — Быстрее, Джисон, муза капризна, не заставляй её ждать. — А как же ты? Разве я могу просто так оставить тебя здесь? — Брось, — отмахивается Минхо, — к тому же, я только что вспомнил, что забыл вызвать лифтёров. Так что когда они приедут, для твоих творений может быть уже поздно. Давай договоримся, что завтра ты зайдёшь ко мне на чай и покажешь, что написал. Тогда точно будем в расчёте. — А если я ничего не напишу? — осторожно спрашивает Джисон. — Ничего, значит, ничего. Расстроюсь, конечно, но переживу. Ты интересный человек, Джисон, других я в свою квартиру не пускаю. И уж точно не пью с ними чай. Какой же он всё-таки странный, — думает Джисон, — мы ведь знаем друг друга всего полчаса, а он уже не стесняется приглашать меня к себе. Впрочем, похоже, он и сам не менее странный, раз совсем не против согласиться. — Хорошо, — кивает Джисон, — а какая у тебя квартира? — Девятнадцатая, третий этаж. Только не стучи, а звони в звонок, иначе я не услышу. Ногами Джисон всё ещё стоит на лестничной площадке третьего этажа, но мыслями витает уже далеко. Что-то шевелится в его сердце, будто живое. Оно тянет его наверх, в родную одинокую квартиру, где, распятый, на кровати лежит его исчёрканный записями блокнот. — Хорошо. Тогда до завтра, Минхо. — Удачи тебе, Джисон, — явственная улыбка в голосе, — беги быстрее. Ему не нужно повторять дважды. Он подрывается с места, едва не забыв забрать пакеты, и, перепрыгивая через две ступени, бежит по лестнице вверх. Остановившись перед своей дверью, он слышит снизу тихое знакомое пение. Джисон внимает ему под аккомпанемент звенящих ключей и торопливых щелчков при поворотах в замке и, наконец, отрезает чужой голос от себя тяжёлой железной дверью. Скидывая с себя одежду и обувь парой торопливых движений, он бросается вглубь квартиры, где его ждут блокнот и знакомая синяя ручка. Он истязает бумагу и свой отвыкший мозг часы напролёт, не замечая времени и не слыша посторонних звуков. Когда же усталость и голод пригвождают его руку к одеялу и он нехотя откладывает от себя написанное, то видит на циферблате третий час ночи. В повисшей тишине он наконец слышит, как за окном воет ветер, бьются о стекло мелкие снежинки, а за стеной в коридоре мерно урчит лифт, довозя пассажиров до своих квартир. / Джисон чувствует себя немного неловко, стоя на пороге чужой квартиры с потёртым блокнотом в одной руке и кружкой в другой. Он помнит об их с Минхо уговоре, но до последнего думает, что тот на самом деле говорил это не всерьёз. И лишь немного, в глубине души, надеется, что его действительно ждут. И вот, стоя перед дверью с яркой золотистой цифрой «19», он не решается нажать на дверной звонок. Из-за двери не доносится ни единого звука, будто Минхо и вовсе там нет. Возможно, он и правда забыл про то, что Джисон должен был зайти к нему сегодня. А может он задерживается на учёбе или уже спит, утомлённый тяжелым днём. Вообще, многое может пойти не так, и чем больше Джисон об этом думает, тем больше вариантов приходит ему в голову. Парень не выдерживает эту нескончаемую пытку сомнениями и противоречиями, которые разрывают его надвое, и с силой давит на блестящую в темноте кнопку звонка. По квартире проносится характерный звон, проникая в самые её глубины, а по паркету с другой стороны что-то глухо скользит (звук, который совершенно не похож на человеческие шаги). Ещё некоторое время из-за двери не доносится никаких шумов. Джисон снова, для уверенности, нажимает на кнопку звонка и хочет уже развернуться и уйти, как вдруг замок в двери издаёт характерный щёлкающий звук. На парня падает тонкая полоса света, которая после темноты в подъезде кажется чересчур яркой. Её часть прикрывает тёмная фигура — чуть вьющиеся взъерошенные волосы, пижама с мелкими танцующими оленями в забавных колпаках и сверкающие отблесками света очки. — Я просто хотел проверить, насколько хватит твоего терпения, — его голос звучит совершенно иначе, нежели вчера, через двери лифта. Джисону стыдно в этом признаться, но он кажется ещё более красивым и мелодичным. — Прости мне мою вольность. — Минхо? — на всякий случай уточняет Джисон. Он разглядывает человека перед собой, пытаясь сопоставить его с тем образом, который создал вчерашним вечером в своей голове. В чём-то он был прав, где-то — ошибся, но в целом… в целом, Джисон может поклясться, что в своей жизни не видел человека более очаровательного, чем Минхо. Его красота, хоть она и несомненна, не рвёт сердце на части, а, напротив, будто смягчает его. Одного взгляда на Минхо хватает, чтобы понять, что он и мухи не обидит. Что уж говорить о Джисоне — стоя в подъездной полутьме под светом чужого взгляда, он чувствует себя в безопасности. — Конечно. Проходи скорее, из подъезда дует, — он заходит за дверь в попытке спрятаться от холодного ветра, который затекает в его квартиру через широкий проём. Джисон спешит сделать шаг внутрь и закрывает за собой дверь. Он был так взволнован, что даже не заметил холода в подъезде и пришёл в одной футболке и спортивных штанах. Квартира Минхо отличается от всего, что себе представлял Джисон. Она в полном хаосе, но в таком, где каждая вещь, каждый человек и даже кот — их Джисон насчитывает целых три, пока идёт за Минхо на кухню — может без труда найти себе место. Многочисленные полки, которые тянутся вдоль стен, битком забиты учебниками по вокалу, нотными тетрадями и текстами песен с мелкими карандашными пометками. То тут, то там мелькают небольшие горшочки с кактусами и суккулентами, коты трутся о ноги Джисона, кажется, совершенно не стесняясь того факта, что он в этой квартире чужак. Всё помещение вокруг погружено в таинственный полумрак, и лишь лампочка на кухне светит ярко и задорно. — Прости мне мой беспорядок, — вновь извиняется Минхо и смахивает тексты с кухонного стола на свободную табуретку, — присаживайся, где тебе удобно, я сейчас поставлю чай. Стоит Джисону опуститься на один из стульев, как на его колени тут же запрыгивает один из членов семейства кошачьих, обитающих в этой квартире. — Дори, шалун, — Минхо с улыбкой глядит на него, а после переводит взгляд на Джисона, — ты ему понравился. Они редко принимают гостей так радушно. Наверно, почувствовали с утра, что я кого-то жду. — Он впивается когтями мне в коленку. Минхо смеётся. — Я же говорил, что ты ему понравился. Если бы он хотел показать обратное, то расцарапал бы тебе лицо, — с молчаливого согласия хозяина он берёт со стола кружку Джисона, которую тот принёс с собой, — тебе какой чай? — Есть что-нибудь с мелиссой или мятой? Минхо, не глядя, открывает шкафчик над головой и достаёт нужный пакетик. — Сегодня был нервный день? Ага, одновременно боялся того, что ты пошутил, пригласив меня к себе, и что не пошутил. — Да, можно и так сказать. У меня была проверочная работа по творчеству китайских поэтесс с первого по шестнадцатый века. Кажется, я всё завалил. — Будет очень обидно, если это действительно так. Ты казался мне очень способным молодым человеком. — Ум не измеряется в оценках за тесты и экзамены, разве ты не знал? — Я вообще не считаю нужным оценивать писателей по уму. Во всяком случае, в общепринятом смысле этого слова, — Минхо хитро прищуривается и опускает взгляд на блокнот, что лежит на коленях у Джисона, — о, ты всё же их принёс. Я могу посмотреть? Хан накрывает колени руками, будто в попытке скрыть от Минхо тот факт, что он действительно взял блокнот с собой. — Я написал его только вчера, он ещё не вычитанный, — ложь, Джисон перепроверил его дважды — утром и вечером, когда пришёл с учёбы, — и тут всё так сумбурно, если честно. Из-за того, что давно не писал, было сложно остановиться. — Так даже лучше, — Минхо делает шаг вперёд, к сидящему на шатком стуле Джисону, и протягивает вперёд руку, — значит, в нём больше тебя. Загипнотизированный взглядом этих тёмных глаз и лёгкой улыбкой, застывшей в уголках губ, Джисон протягивает ему блокнот. Такое чувство, будто он выворачивает свою душу перед Минхо наизнанку. Стоит ему заглянуть в начало, и Минхо увидит его ещё совсем слабые работы времён средней школы, а если пролистает всего на пару листков пораньше, то со страниц на него посмотрит далёкий и приветливый Инчхон. В этом блокноте его жизнь, и он так легко отдаёт её в чужие руки. Минхо поправляет на переносице круглые, забавные очки и опирается головой о шкаф с посудой. Под звуки тихого закипания воды он внимает словам, написанным на бумаге, и скользит по ним тонкими пальцами. Он будто пытается прочувствовать этот текст всеми органами чувств, которыми только может. Его взгляд спокоен, а загадочная улыбка словно застывает на губах — Джисон совершенно не может сказать, нравится ему написанное или нет. Но что-то в его позе, в том внимании, которое он уделяет каждой строчке, заставляет напряжённые плечи Джисона опуститься. Спустя длинную вереницу минут, которые тянутся нескончаемо, подобно жвачке из Чупа-Чупса, Джисон успевает изучить всю кухню Минхо. Бледно-зелёные с белыми узорами стены, небольшой гудящий холодильник без магнитов, вазочка с парой фруктов на подоконнике и сушащиеся на тумбочке тарелки и кружки. Не раз он чиркает быстрым взглядом по лицу Минхо, но тот так и не поднимает глаз от блокнота, хотя явно уже дочитал всё до конца. Наконец парень, не закрывая тетрадь, кладёт её перед Джисоном и пальцем указывает на одну из строчек. — Это я, да? Джисон пробегается глазами по тому месту, на которое указывает Минхо, и нервно сглатывает. Как он мог узнать себя в воздухе, дрожащем звуками старомодной музыки с винтажных пластинок? Это даже не человек, Джисон едва ли отдавал себе отчёт о том, что пряталось за этими строками, когда писал их. Но это без сомнения был Минхо — теперь, когда он об этом спросил, Джисон и впрямь увидел это. — Похоже, и правда ты. Минхо с гордой улыбкой отодвигается назад и поднимает с плиты кипящий железный чайник. С его боков на Джисона смотрят сказочные птицы с любопытными глазами и пушистыми хвостами. — Мне льстит, что в литературном запое мой образ возник у тебя в голове. Даже если в этом тексте я не человек. — Значит, тебе понравилось? — с большей надеждой в голосе, чем ему хочется, отзывается Джисон. — Кто я такой, чтобы оценивать произведения искусства, которые мне не дано полностью познать? Впрочем, та часть, которая не ускользнула от моего сознания, и впрямь была впечатляющей. Очень приятный слог, мне такое нравится. Если бы ты написал что-то ещё, я бы с удовольствием это прочитал. Минхо не стал листать его блокнот без разрешения, оставив за Джисоном право делиться (или не делиться) своей личной жизнью и прошлым. Но Джисон слаб перед комплиментами и жаден до похвалы, поэтому он смело переворачивает лист прямо перед лицом у подсевшего рядом Минхо. Исчёрканных строк касается пар горячего чая. — У меня есть ещё, можешь читать. Если что-то не поймёшь, скажи мне, я всё объясню. Минхо поднимает на парня взгляд своих тёмных глаз. Сверкающие огнями воодушевления светло-карие озёрца, похожие на плавающий в их кружках чай, сталкиваются с глубокими омутами, больше напоминающими кофе. Все огни в них безвозвратно тонут, но — волшебство! — они светятся изнутри без всякого источника. Кажется, парни меняются местами — вчерашний подвижный и энергичный Минхо вдруг перевоплощается во что-то по-доброму серьёзное и несоизмеримо взрослое, а Джисон будто возвращается обратно во времена первого курса, когда в его жизни не было ничего невозможного. — Ч-что? — Джисон слегка спотыкается под этим длинным, безмолвным взглядом. Минхо, опомнившись, наконец отводит глаза и легко пожимает плечами. — Ничего, просто задумался. Давай читать. Страницы блокнота всё не кончаются — Джисон раньше и не замечал, что написал за свою недолгую жизнь так много. Им попадаются и совсем короткие, в пару строчек, тексты, и какие-то неясные стихотворения, которые полностью построены на ощущениях от его прочтения, а не реальном смысле слов. Периодически мелькают забавные и не слишком приличные короткие стишки, кричалки для школьных соревнований и признания в любви — Джисон тщетно пытается разглядеть их раньше Минхо и спешно перелистнуть страницу под его ухмыляющимся взором. Они непозволительно громко смеются, анализируют сложные, глубокие отрывки и вместе пытаются разобрать то, что Джисон писал ночью, в полутьме, когда на него резко находило вдохновение. К тому моменту, когда они доходят до первой страницы блокнота, время переваливает за три часа ночи. Вновь на циферблате отражается эта магическая цифра, которая означала, что Джисон проснётся с тёмными синяками под глазами. А он вновь склоняется над блокнотом, как и вчерашней ночью. С одной только разницей — положив голову на его плечо, рядом сидит Минхо, который изо всех сил пытается не заснуть. Кончики его пальцев измазаны в чернилах синей и чёрной гелевой ручки, которые почему-то до сих пор не впитались в бежевые страницы, но не похоже, будто это его волнует. — Невероятно, — искренне отзывается Минхо, закрывая толстый блокнот и накрывая его обеими ладонями, — всё это написал ты? — Да, примерно с третьего класса средней школы по… вчерашнюю ночь. И страницы в блокноте пока не закончились, так что это ещё не конец. — Твоё упорство вызывает во мне восхищение. Так долго заниматься одним делом, и столь искренне и чисто его любить. Думаю, твоей второй половинке очень повезло с тобой. Джисон вздрагивает всем телом и против воли переводит взгляд на руки Минхо, закрывающие его блокнот. Он медленно тянет свои ладони к ним и аккуратно убирает чужие пальцы с тетради. Минхо на его плече вдруг резко втягивает в себя воздух. — Нет у меня никого. Мои признания в любви, как ты мог заметить, закончились примерно полтора часа назад. — Я думал, ты перешёл на язык устных слов. — Как можно? Я же писатель, — Джисон нежно гладит корешок своего блокнота. Под его ладонью словно живым сердцем бьются все вычерченные им строки и выстраданные эмоции. Он аккуратно поднимает голову Минхо и поворачивает его лицо к себе. Тот смотрит на него, моргая через раз, — он уже явно хочет спать, хоть и отказывается в этом признаваться. Джисон улыбается и отчего-то очень тихо произносит: — Мне нужно уходить. — Зачем? Оставайся. Джисон посмеивается. — О чём ты говоришь? У меня есть своя квартира, я пойду спать туда. Там моя кровать, моё одеяло и мой будильник. — Знаешь, Джисон, для совершенно неглупого человека, ты обладаешь поразительной способностью не понимать намёки, — вдруг неожиданно твёрдо говорит Минхо. За окном тихо и спокойно, не слышно звуков мчащихся навстречу друг другу машин и шелеста снега. В комнате повисает тишина, и в ней отчётливо раздаётся звук ускоряющегося биения сердца Джисона (или ему просто кажется?). — Да иди уже, я тебя не держу, — Минхо сладко зевает, прикрывая рот рукой, и снимает тонкие очки с переносицы. — Нет, я не имел в виду, что мне у тебя не нравится. Очень даже нравится, тут уютно и тепло, и вкусный чай. — Я понял, Джисон, не переживай, я ничего такого… Джисон вдруг снова кладёт ладони на щёки Минхо и резким движением приближает его к себе. Он ловит губами чужой изумлённый вздох и прикрывает глаза, не в силах выдержать чужого взгляда. Минхо на вкус как сладкий малиновый чай, мятные конфеты и сотни невысказанных фраз. Джисон торопливо топит себя в этом оглушающем коктейле, не давая испугаться, и расслабляется лишь в тот момент, когда чувствует, что Минхо двигается ближе. Он обхватывает ладонями чужие плечи и щекочет длинными ресницами его щёки. У Джисона в голове замирают стрелки часов, а сердце пускается в удушающий пляс — если бы он не сидел сейчас, то точно бы упал. Несколько мгновений спустя (а может и немного больше) время становится ощутимым, и он мягко отстраняет от себя Минхо. Тот сначала рефлекторно тянется вперёд, что заставляет щёки Джисона едва заметно заалеть, а после наконец открывает глаза и упирается взглядом в чужие губы. — С кем ты празднуешь Рождество? — осмелившись, подаёт голос Джисон. Минхо в замешательстве хлопает ресницами. — Рождество… да ни с кем вроде. Планировал просто посидеть один и посмотреть сериалы. — Хочешь, я к тебе присоединюсь? Я тоже в этом году остался один, — в глазах Джисона горят огни висящих у потолка гирлянд. Или так выглядит надежда? — Да, конечно. Хорошо, — Минхо кивает и неуверенно улыбается, будто всё ещё сомневаясь в реальности происходящего. У Джисона уши краснеют до самых кончиков — он чувствует это горячее ощущение смущения, поднимающееся из желудка и распространяющееся по всему телу. Предвосхищая момент, когда он полностью окрасится в элегантный помидорный оттенок, парень спешит взять с собой блокнот и, торопливо прощаясь, практически выбежать из квартиры. Он почти взбегает по лестнице на пару этажей вверх и лишь на полпути замечает, что забыл у Минхо кружку. Однако это не то, из-за чего стоит переживать. Да ему вообще не из-за чего переживать — он в один день побывал в гостях у невероятно красивого парня, пил у него чай и дал ему прочитать свои тексты, которые не показывал никому со старшей школы. А в третьем часу ночи поцеловал его и пригласил вместе отпраздновать Рождество. Нет, он точно сошёл с ума. Утром Джисон специально спускается по лестнице пешком в надежде наткнуться на Минхо, но вместо этого находит у его двери только свою забытую кружку. Внутри неё он находит пакетик чая с мелиссой и небольшое письмо: «Надеюсь, ты всё же придёшь сюда ещё раз. Спасибо за вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь. У меня охрипло горло из-за того, что я поздно уснул, и, вероятно, преподаватель по вокалу накричит на меня, но мне впервые в жизни на это совершенно всё равно. Хочу попросить тебя: пожалуйста, продолжай писать. И приходи показывать мне свои тексты — они прекрасны, я буду счастлив увидеть их. Хотя, нет, приходи, даже если ты ничего не написал — я подлечу горло и буду петь тебе, если это поможет твоему вдохновению. А ещё мне так много хочется с тобой обсудить… В общем, приходи. От Минхо. P.S. Рождество ведь в силе?»