О чём молчат лжецы

— Удивлена, что ты жива. — Я тоже рада тебя видеть, — отвечает Корнелия, не отрывая взгляда от поросших сорняками перил. — Где Вилл?       Когда-то этот небольшой двор вмещал в себя уйму благоухающих цветов, посаженных преимущественно вдоль каменной ограды. Стоило только отойти от главного входа во дворец, как глазам открывалась сказка: укромное место в тени деревьев, полное всяких прелестей, начиная с мягких тахт, густой травы и заканчивая открывающимся видом на самую живописную часть дворца. Пространство хватало не только для короткой прогулки, но и для тренировок.       Разбивать здесь колени колени было не так больно, как в спёртых подземельях под дворцом. — Ей нужно время, — Кадма присаживается на широкий борт фонтана, и от Корнелии не ускользает болезненная дрожь в её предплечьях. — Девочка думает, что ты ей мерещишься. Ты её напугала. — Но не тебя. — Я не впервые сталкиваюсь с тёмной магией, поэтому, да, — самодовольно хмыкает женщина. — Я бы испугалась, если бы увидела сейчас безалаберную девчонку с нежными ручками. А это… — Лучше? — Горько усмехается Корнелия, натягивая на замерзающие пальцы рукава. — Я тебя убить хотела.       Тонкая пелена тумана поглощает её встревоженный голос. Окутав голые и скрюченные деревья, он ползёт к ним, собирая обрывки сказанных в пустоту фраз. Их было не меньше десяти, пока Корнелия думала, как начать разговор. С другими о таком беспокоиться не приходилось. Достаточно было припомнить, пытался ли собеседник хоть когда-то прикончить её.       Кадма не подходила ни под одно правило. Она закалила её, но не настолько, чтобы Корнелия до конца оправилась от полученного в Меридиане опыта. И, вдобавок, не мешала Нериссе захватывать земли, придерживаясь нейтралитета. Это обернулось крахом всего. Смертью наяву.       Странно так спокойно говорить с союзницей той, чьё имя вызывает удушливую ненависть. Будь они врагами, Кадма бы пала наравне с правителями Аридии и Базилиады. Но сейчас она перед ней. Хранит память о далёкой подруге, не испытывая и малейшей вины. — Точно ты? — Риторическое уточнение сбивает с толку.       Ощущение чужеродного, прилипшего к плоти, неприятно жжёт. Усиливается от одного прямого намёка, заставляя Корнелию нервно сглотнуть и впиться ногтями в ладони. — Потому что, если наоборот, то само собой ты будешь думать о моей отрезанной голове, — продолжает Кадма, случайно столкнув мелкие камни с бортика. — Мы обе понимаем, что для тебя моя смерть — не горе, а возможность. Хотя, я не верю, что ты способна одолеть Нериссу и восстановить Кондракар. Кишка тонка.       Её уверенный тон сочетает в себе не только броскую насмешку. Кадма знает, о чём говорит. Женщина, пережившая падение Кондракара, противостояние с Оракулом и своих недругов, ошибается реже, чем проигрывает. А проигрыш тёмной силе — первая неудача Кадмы за всю жизнь, кажется. Других Корнелия не припомнит.       Но даже это невозможно назвать проигрышем, потому что она до сих пор дышит и сдерживает натиск тьмы без чьей-либо помощи, успевая и посмеяться над амбициями молодой особы. Её смерть не просто возможность. — Что с тобой произошло? — Корнелия отрывается от скамьи, как только туман накрывает их до самой макушки. Она ещё видит очертания предметов, но уже расплывчато. — По дороге сюда светило солнце. Жёлтое. И этот зной… — Неужели Оракул никогда не говорил с вами о потусторонних мирах? — Кадма поджимает губу, с явным нежеланием упоминая имя мудрейшего. — Что-нибудь ещё, кроме рассказов о плохих правителях, о спасении чужих королевств и прочей чепухе? — Она показывает пальцами кавычки к удивлению Корнелии. — Стражницы всегда следили за балансом сил. Вот наше основное предназначение. Мы не служим королям, не подрабатываем советницами, не решаем, чья земля будет захвачена сегодня, — она взмахивает рукой, поправляя браслеты с полустёртыми рунами. — Если завеса находится под угрозой, мы находим очаг. Брешь. То, что ударило по балансу. И устраняем. Как можешь заметить, с вашим исчезновением больше никто этим не занимается.       Посох, охваченный блеклым свечением магического сердца, ударяет по земле. Туман рассеивается, не исчезая до конца с внутреннего дворика. Собирается над их головами, не пропуская солнечных лучей. — Фобос… привык всё решать грубым методом. Прибегать к помощи тёмного колдовства. Это не нравилось Оракулу. — Кадма расправляет плечи, выдыхая облако пара. — Он приверженец Света, и, конечно же, захочет видеть на троне кого-то, кем можно помыкать, кого-то, кто не станет задавать вопросы и не захочет иметь больше власти. Вот только Оракул позабыл, что именно тёмные маги первыми узнают, где проломлена Завеса. А Фобос был слишком горд, чтобы отчитываться перед Кондракаром о своей силе и подчиняться кому-либо. В его иерархии не могло быть места выше.       Утончённое лицо наследного принца в памяти всё такое же — бледное, лишённое изъянов и величественное в необыкновенной красоте. Не так должны выглядеть злодеи, желающие поработить миры. Корнелия помнит свои сомнения после первой битвы с ним. Не грязная трусливость, а неверие в то, что именно этот человек задумал уничтожить столько жизней ради собственной власти. До первых жертв, павших у неё на глазах, душу тяготили разногласия.       Что они забыли в мире того, кто родился в нём и забирает положенное по праву крови?       Кадма, с минуту рассматривая её задумчивое лицо, усмехается. Да, она была того же мнения. Красивый облик мало сочетается с рассказами о свирепости и буйстве молодого характера. — Оракул говорил, что война с Фобосом — переломный момент, — Корнелия мнёт пальцы, сбивая нарастающий в мыслях крик шорохом шагов. — Жестокость, массовые убийства, жертвоприношения… он называл их катализаторами. Причиной разлома в Завесе. Элион не видела смыслах в войнах, и потому Кондракар приказывал нам держаться за неё. — Не все войны про политику, но вся политика про войны, — со вздохом изрекает Кадма, принявшись рисовать посохом на пожухлой траве невидимые символы. — Вместо защиты Завесы вас втянули в королевские диспуты. Я почти уверена, что если бы Оракул доверился Фобосу, ты бы не стояла здесь сейчас. Невозможно примкнуть к тьме, убив пару-тройку человек и выпустив кровь быку. Невозможно овладеть тёмными силами, пожелав врагу мучительную смерть, — поучительно высекает Кадма, подзывая девушку к себе. — Подойди. И посмотри на меня. Только на меня.       Приученная не задавать ей лишних вопросов, Корнелия выполняет приказ, становясь у сведённых ног женщины. Сердце Замбаллы окутывает их ощутимым теплом, как если бы солнечные лучи всё-таки пробились к ним через толщу тумана. Взгляд тёмных глаз ничего не выражает. Но видит в голубых радужках то, что не чувствует даже подсознание. Корнелия глубоко вдыхает, с усилием держа веки открытыми, несмотря на накопившуюся усталость. Склеры словно высушены и разбиты как витражи под подошвой. — Не пугайся, когда посмотришь в зеркало, — задумчиво молвит Кадма, приглядевшись к её правому глазу. — У тебя слегка потемнела радужка и в белках как будто черви завелись. Кто тебя так искалечил? — Она кивает на продолговатый и кривой шрам.       Об этом не хочется говорить, и Корнелия медлит с ответом, покусывая мёртвую кожицу с нижней губы. Её занимает желание взглянуть в своё отражение и успокоить тревожную догадку, закравшуюся ещё во дворце. Убедить себя, что ею не помыкает кто-то другой. И что здравый рассудок не отнят взамен на бескомпромиссную жестокость и залитый кровью рот.       Ей не чудился её гадкий привкус. Не чудилась мысль о вспоротой глотке Кадмы и сердце Замбаллы в собственных руках. К великому ужасу.       Во имя всего. Она так боялась потерять себя в чувствах к Калебу. А бояться следовало другого. — Я попалась Нериссе и здесь не по своей воле. Теперь делаю всё, что она захочет, — нерешительно делится Корнелия самым основным, зарывая детали носком ботинка в сухую землю. — Шрам от Калеба. Он… со мной.       Поджав губы, Кадма кивает. Её выразительный взор приходится ниже ключиц, вглубь сердца, жалостливо пропустившего удар. За всё время на Замбалле она с ним впервые расстались так — открыто, безмолвно заявляя о своих намерениях. Он о перспективах безвылазной тайны. Она — о свободе, не имеющей ничего общего с заживо погребёнными чувствами.       Стоит ей закрыть веки, как в темноте медленно обрисовываются стерильные палаты, собственное жалованье и скромный дом в одном из переулков Золотого Квартала — территории, предназначавшейся лишь для богатых господ. Не то чтобы Корнелия падка на роскошь после всего. Её намерения затоптал тот жест — мозолистый палец, прижатый к сердцу и решительная серьёзность выгрести с её тела всю запёкшуюся боль.       Корнелия зажмуривается, мысленно переносясь в темницы с низкими потолками и куском тряпки вместо кровати. Шрам начинает болезненно пульсировать, как при первом соприкосновении с заточенным лезвием. В груди становится тесно от вороха возникнувших эмоций. Она едва справляется с ними, не зная, где спрятаться сейчас. В каком из воспоминаний, или, быть может, сомнении и страхе — в чём-то, что Калеб не покроет ни одним веским доводом. — Я помню, как он смотрел на тебя тогда, — Кадма, будто назло, отматывает время намного дальше, тормоша в ней позабытые светлые чувства. — Калеб мог даже не подходить к тебе. Но умудрялся выглядеть так, словно выиграл то, что никому не дано.       Корнелия шумно выдыхает, собираясь остановить поток режущих слов, пока те не впились в кожу. Им место рядом с затоптанными окурками и выброшенными признаниями.       — Я всё понимаю. Каждый из нас хочет остаться в жизни другого до самого конца любым способом. Но, похоже, ему мало одной жизни. От такого рубца невозможно избавиться. Что этот подонок ещё замыслил? — Спокойно спрашивает Кадма, аккуратно дотронувшись до её щеки. — Он всё ещё тут? — Так ты до сих пор не знала, что мы прибыли? — Корнелия, взгляни на меня ещё раз, если тебе не хватает ума сложить два и два, — снисходительно приказывает женщина, взглянув так, что Корнелия съёживается и неосознанно переводит взгляд на её выпирающую рёберную кость. — В темнице дворца находится опасная тварь. Если она выберется, мы покойники. Мне не до тёплых приветствий, чаепитий и встреч. Я хочу понять, что я напоследок могу для тебя сделать. Напоследок.       Корнелия замирает, как если бы её вновь сковали цепью, но уже не только по рукам и ногам. Да, быть может, Кадма и выглядит хуже прежнего, состарившись и потеряв всякое обаяние и твёрдость голоса.       Но ей всё кажется, что смерть побрезгует Кадмой за её характер. Не примет, даже если придёт время.       И обычно, при шутках о собственной кончине принято ухмыляться и издеваться над наивностью поверивших. Кадма же не смеётся.       Только сейчас, находясь от неё в нескольких сантиметрах, Корнелия с ужасом различает серую кожу, повисшую на острых костях и излишне замедленное дыхание. Примерно, пару вдохов на полминуты. — Оно тебя спасает, да? — Она правда старается звучать твёрже, но голос срывается. Совсем как у ребёнка, увидевшего в слезах мать. — Сердце Замбаллы. — Это не сердце Кондракара, — фыркает Кадма, доставая из посоха магическую бесформенную сферу. Пульсирующую в такт её сердцу. — С ним моя смерть намного мучительнее. Спасать меня некому, поэтому… — Нет, есть! — резко перебивает её Корнелия, едва на колени не падая от возмущения. — А я? Вилл?! Только скажи, что нужно сделать. Мы всё исправим!       Ей самой не верится. Честно. Их положение настолько шатко и трагично, что любая попытка переиграть судьбу кажется тем ещё сложным трюком. Чем-то из разряда невыполнимого желания, как звезда с неба или луна на кончике пальца. Но Корнелия просто не представляет, как просыпаться с мыслью, что Замбаллы больше нет.       И вина за собственное бездействие выжмет её до предела. До желания вспороть себе глотку клинком в каком-нибудь безлюдном лесу. А хочется, как прежде, прогулок среди цветущих садов, комнат с роскошным убранством и сводчатыми потолками. — Вот тебе мой последний урок, — опираясь на посох, Кадма поднимается с усилием. — Пока будешь спасать других, проморгаешь собственную смерть. Во имя богов, Корнелия, пожалей меня. Отправляйся в Аридию. Обучись тёмной магии и исчезни для всех. Не оставайся ради него снова, — она раздражённо тычет указательным пальцем в воздух, словно Калеб стоит возле них. — Когда придёт время, ты с ним поквитаешься. Он не умрёт раньше тебя.       Её колени подгибаются, не выдерживая истощённого тела. Корнелия подрывается, помогая устоять на ногах. Стараясь не смотреть на её белеющие губы и капли крови на мочках ушей. Время шепчет, что пора, подзывая Костлявую.       Обе стараются не думать о том, что настанет через пару минут. Им преграждает путь туман, застилая низкие ступеньки. Корнелия шмыгает покрасневшим носом, притягивая посох ближе к себе.       Потому что Кадма чуть не роняет его, внезапно скрючив пальцы. — Аридия, — хрипло повторяет она, стирая с губ слюну. — Мой знакомый… Йоран мог бы помочь тебе. Когда-то он писал свитки для Нериссы. Хочешь победы, — её рука судорожно стискивает плечо, и Корнелия вынужденно останавливается, — научись жертвовать. Терять, отказываться и умирать маленькой смертью каждый раз, когда выбор лишает тебя всего. Доведи меня до замка. Бери Вилл и отправляйся к Рейне. Скажи ей уводить людей.       Она рвано вздыхает, отбросив руки Корнелии. Выпрямляется, подстать королеве и срывает с макушки тиару, выбрасывая ту в заросли травы. Из высокой косы выбиваются седые прядки, делая заметнее глубокие морщины на лбу и тёмные круги под нижними веками. — Почему ты не сражаешься? — Вопрос звучит жалко наравне с сорвавшимся всхлипом Корнелия следует за ней, не узнавая в Кадме трусливость. — Это твой дом. Твои люди. Они преданы тебе. И что им приготовлено? Мучительная смерть, потому что ты…       Воздух сжимается в глотке вместе с горячими возмущениями. К губам прилипают частицы песка, стеклянной крошки и пыли. Не столь обидно, как разодрать локти и испортить рукава. Едва ли ей выдадут новый наряд и отстираются эти пятна.       Корнелия бы мало, что успела высказать, потому что поток магической силы врезается в неё, откидывая на пару метров. Болезненные импульсы начинаются с затылка и заканчиваются в уголках глаз. В первые секунды не получается даже вдохнуть и поднять голову с кучи камней. — В следующий раз, когда я захочу услышать твоё мнение, я так и скажу, — отрезает Кадма, отряхнувшись от пыли. — Мы не сервировку стола обсуждаем, а моё королевство, которое не способна спасти я, не говоря уже о тебе. Вставай. Я даже не оглушила тебя.       Корнелия сплёвывает сгусток крови, не чувствуя прикушенного языка. После грубой физической силы магический удар выбивает из неё всю стойкость, оставляя только жалкое смирение. — Поверь, будет в разы больнее, если я умру прежде, чем ты уплывешь, — не дождавшись, Кадма стремительно тянет её вверх, отбросив посох. — Я знаю, что ты думаешь. Но других вариантов просто нет. Это… нужно принять.       Отсутствие выбора больнее стекла в мелких порезах. Хуже только слышать каждое слово, не имея возможности возразить. Потому что всякое сопротивление тут же испаряется в повисшей реальности. Той, которая не падка на жалость даже перед самой королевой. — Покажи мне, — подняв подбородок, молит Корнелия. — Чем бы оно ни было. — Нет, — отсекает женщина, стерев с её губы кровь. — Я хочу видеть тебя живой. Потом можешь делать всё, что вздумается. Я не возражу. — Конечно, не возразишь! — Не выдерживая, вскрикивает Корнелия. — Я не смогу смириться. И учиться тёмной магии тоже. Не проси о таком. — Перестань сравнивать себя с Нериссой и хоть раз послушай здравый смысл. Элион не отказалась от своих принципов. И что с ней теперь? Не всё в этой жизни будет либо белым, либо чёрным, — уставшим тоном объясняет Кадма то самое очевидное, что не усваивается даже с внутренними уговорами. — Я понимаю, чего ты хочешь добиться. И говорю тебе прямо — без магии ничего не выйдет. Сейчас мало, кого удастся одолеть тем, что ты умела когда-то. Уж точно не Нериссу.       Накатывает раздражение, превращая разумный довод в назойливый шум. Корнелия выпрямляется, сжав кулаки. Движение получается неуклюжим из-за давящей боли в черепе. — Ты мне скажи, как её убить, — сердито бросает она перед тем, как поднять посох. — Мне только остаётся гадать, что я могу сделать. — Ничего, — коротко отвечает Кадма. — Таких людей нужно держать в союзниках. Вот и всё. Биться против неё всё равно, что взорвать в руке бомбу, надеясь что хоть один палец уцелеет. Калеб быстро до этого додумался. Что? — Ловя хмурый взгляд, усмехается она. — Думаешь, я не знаю, как шли у него дела всё то время, пока ты питалась объедками?       Пропадает и спазм, и слёзы, и рёв несправедливости внутри, оставляя её почти что пустой. Жалкой в какой-то мере. Столкнуться с ошибками оказалось проще в одиночестве, чем слышать о них от другого человека.       Не то чтобы её глаза до сих пор укрытыми розовыми очками, но от лёгкой усмешки Кадмы нечто впивается в глазные яблоки. План на Нериссу был довольно прост. Застигнуть врасплох и убить. Прекратить мучения каждого. Насколько это, конечно, возможно. — Ты не винишь её за всё… — Корнелии не хватит духу перечислить каждый грязный поступок против человечности и целого королевства. Она расстёгивает ворот плаща, будто бы лишний глоток воздуха ей поможет устоять на ногах. — Я и Фобоса никогда не осуждала, — улыбается Кадма, резко становясь тем самым человеком из рассказов Калеба. — Мы все в разной степени пострадали от грёз и желания сделать мир лучше. Поверь, людям оно к чёрту не сдалось. Слишком большая честь — пытаться угодить каждому и идти на поводу у бестолочей. У правителей другие приоритеты: не позволить королевству исчезнуть в буквальном смысле. Но я не хочу дальше говорить с тобой об этом, потому что мы в разных позициях, — она слабо кивает в сторону замка. — Идём. Не стоит оставлять Вилл надолго одну.       Корнелия молча подставляет руку, желая соскрести с внутренностей тонкий слой безнадёжности. От касания к сухой и дряблой коже возникает отторжение. Неосознанно. Его не получается согнать даже с помощью признательности, вызванной почти так же, как вызывают рвоту — с чувством отвращения и необходимостью очиститься.

      

***

      Светло-красные корни выцвели. Поблекли веснушки на прямом носу с чуть вздёрнутым кончиком. Между бровей пролегли две морщинки, накидывая Вилл пару лет и хмурость. Губу задевает тонкий шрам, превращающий улыбку в безобразную линию.       Корнелия впервые рассматривает девушку дольше пяти минут, пока та дёргает заклинивший язычок молнии. — Ты сейчас с ума сойдёшь, — приговаривает воодушевленно Вилл, облизнув потрескавшийся уголок рта. — Я его всё берегла. А потом забыла. Он тебя дождался.       Привалившись спиной к дверце кухонной тумбы, Корнелия не находит, что ответить. Она флегматично накручивает прядь на палец, пытаясь убедить себя в том, что Кадма по-прежнему ей дорога. Особенно, после стольких горьких слов, отпечатавшихся в сознании. От разочарования в собственных намерениях начинает по-настоящему мутить. — Ну. Что там? — Получилось! — Вилл хлопает в ладоши, справившись с замком на внешнем кармане рюкзака. — Закрой глаза. — Я не в настроении, — бурчит Корнелия. — Я серьёзно, — настаивает Вилл, будто бы одновременно щёлкая пальцами. — Всего на несколько секунд.       Томительное предвкушение проявляется румянцем на её лице. Азартным блеском в потемневших радужках. Она сбивчиво тараторит о первых месяцах в Меридиане, своих магических способностях, словно Корнелия не сможет понять ничего самостоятельно.       Жесты переполнены неподдельным возбуждением. Оно подкупает не сразу. Выше него только покрытые пылью столешницы и лепнины, органично сочетающиеся с продолговатыми трещинами.       В конце концов, Корнелия не выдерживает её необъяснимого восторга и тянется к карману. И цепенеет, едва пальцы нащупывают прямоугольную вещицу с гладким покрытием, обмотанным чем-то похожим на провод. — Не может быть, — она выдыхает, рефлекторно сжав пальцы и случайно надавив на одну из круглых кнопок.       Проходит пару мгновений прежде чем напряжённую тишину в комнате прорезает… ритмичная музыка. Прямиком со школьных дискотек. Утреннего радио в такси или колонок в забитом баре. Корнелия таращится на белый дисплей музыкального плеера, не веря, что действительно слышит беззаботный женский голос в аккомпанементе битов и клавишных инструментов.       Боже.       В горле образуется ком, который не удаётся сглотнуть без судорожной усмешки. — Я помню, мы танцевали под неё в Рождество! Десятый класс, — Вилл поднимается, плавно двигая плечами в такт песне. — А после одиннадцати свалили в гараж к Мэтту. Первый косяк был твоим.       Громкость расползается покалываниями по коже. Корнелия поднимает плеер выше, вчитываясь в блеклое и мерцающее название плейлиста — в одну дату с ухмыляющимся смайликом после точки.       Всего восемь цифр. Бесполезная комбинация круглых чисел. Пиксели режут взгляд яркостью, выглядя чем-то потусторонним. Не из этого мира. Но она откуда-то знает о нём всё, чувствуя на губах липкую клубничную жвачку. — К-как? — Корнелия поднимает растерянный взгляд на Вилл, подпевающую куплету с резкими нотами барабана и фортепиано. — Поблагодари Мэтта за это. До встречи с ним я редко носила с собой наушники, — улыбчиво отвечает она, предаваясь тому, что не просто спасало. — Это… его плеер.       На задней крышке полустёртая наклейка с электрогитарой и две буквы, вырезанные ножом. В её руках бесценная драгоценность. Портал в позабытую вселенную, пахнущую выхлопными газами, пузырьками лимонада и нагретым асфальтом.       — Одиночество убивает меня, — безостановочно напевает Вилл, держа глаза закрытыми. — … Я всё ещё верю…       Мелодичный юный голос пробирает мгновенно. Никакое колдовство не сотворит то, что накрывает Корнелию в одночасье. Беззаботность. Оно всё из одного — из тесных школьных гольфов, растрёпанные косичек, помятого корешка дневника и следов мела на подушечках пальцев. Она поддаётся порыву оказаться там вновь, прикрывая веки и жадно вбирая каждый звук из узкого динамика.       Пропущенные по средам лекции. Сон по будильнику и подгоревшие вафли на завтрак, потому что мать всегда отвлекалась на телефонные разговоры с соседкой. И Корнелия, переживающая не за собственную жизнь, а за назначенное на вечер свидание. Она не имеет понятия, что время и ожидания будут потрачены впустую.       Потому что через три месяца Ян Лин перевернёт их жизни.       Потому что там будет Калеб.       Корнелия пропускает несколько слёз, кажется, шока и ностальгии, нежели трагедии. Из неё рвётся хриплый смех, пока ползунок громкости бьётся в чёрточку. Громче уже не сделаешь. — Как ты его заколдовала? — Ты забыла, что у меня разговаривало всё, что заряжалось от розетки? — подмигивает Вилл, плюхаясь рядом. — Так было легче пережить разлуку. Это… единственное, что от него осталось. Когда мы только, — она замолкает, подбирая менее травмирующее слово, но ни одно из них не подходит их случаю. — Вообщем, я долго не могла притронуться к нему. Убивала одна мысль о всех песнях, которые он записал специально для меня.       Корнелия прижимается к её плечу, видя перед собой парня с взъерошенными волосами и татуировкой по всей правой руке. Ему не исполнилось двадцати, когда популярность и первая любовь встретили его в один год. — Ты напомнила мне о Хиттерфилде. — На тебе не было лица. А теперь ты хотя бы улыбаешься.       Да, улыбается. По-идиотски щёлкая кнопки в перемотке старых, но модных треков, оставивших след в воспоминаниях. От них веет домом, сладкими грёзами и лёгкостью. — Я так и не спросила, как ты попала сюда, — Вилл поворачивает голову в её сторону. Поникший взгляд возвращается к шраму со слишком знакомым отпечатком. — Что с тобой было? — Всё не уместится в один день, — Корнелия качает головой, не горя желанием делиться произошедшим. Боясь, что станет поганее обеим, хотя это кажется невозможным. — Мы с тобой не сильно отличились, — произносит единственное она. — В Меридиане у нас был только один выбор. — У меня нет. И ты знаешь, благодаря кому.       Она почти может увидеть блеклые отражения знакомых лиц в её радужках. И глубокую благодарность, не сочетающуюся с тем, что запомнилось больше всего. Грабежи. Мародёрство. Отсутствие каких-либо нравственных принципов, за которые боролся он в своё время, прогоняя каждого, кто не вписывался в рамки правил.       Повстанцы никуда не исчезли. Они продолжали бороться, но столь низкими способами, что язык не поворачивался назвать их народным спасением. Их итоги редко оканчивались чем-то другим, кроме виселицы и хруста проломленного черепа.       Вот, почему Корнелия не спешила примыкать к ним, угадав, кажется, наперёд, что смерть заметит их первыми. Калеб принялся за них, едва настал день его официального назначения.       Совесть воет, что существовал способ избежать всех жертв. Корнелия заглушает её укоры, оправдывая себя. Она бы не смогла ничего сделать, и, более того, спокойно принимать их нового лидера, делая вид, что Калеб давно забыт. Её верность — беда, и Корнелия искренне сожалеет, что не искоренила её раньше. Но о потерянных шансах либо хорошо, либо ничего. Они хуже неопознанных покойников в вырытых ямах. — Они потеряли всё, что он добивался. Это уже не те люди, которым я могу довериться, — выдавливает Корнелия, заглушая музыку. Потому что говорить, как прежде, твёрдо и уверенно, совершенно не получается.       Но без попсового звучания становится совсем тяжело. Тишина бьёт по воспалённым нервам, заражая кровь слабостью.       Возможно, где-то ещё лежат сосуды с водой. Просторная кухня, строившаяся для целого персонала, пострадала меньше всего, благодаря отдалённому расположению. Узкие зарешёченные окна, снаружи спрятанные травой, расставлены у самого потолка. Это не подвал. И не первые этажи с высокими стенами. — Легче было одной. — Они бы защитили тебя, — не соглашается Вилл, сжимая колени у груди. — Мы им нужны. И дело не в способностях. Нам поручили спасти Меридиан, а они пытаются это провернуть уже который год. Если бы ты только… — Нет, — перебивает её Корнелия, до хруста нажав на кнопку повтора. — И ты знаешь, почему.       Теряясь в догадках, Вилл только раскрывает сухие губы, будто бы не зная, какую убеждающую фразу использовать именно сейчас. Корнелия, прождав секунд пять, усмехается и принимается искать нечто ценное и питательное. Выворачивает ящик за ящиком, разбавляя песни скрипом ржавых петель. — Они нам не враги, — пытается продавить Вилл, видимо, найдя весомые аргументы за минуты две полного молчания. — Если ты действительно хотела бы победить Нериссу, присоединилась бы к ним. Сразу же. Потому что игра в одиночку здесь не сработает.       Когда ответом служит звон упавших вилок, она сердито выключает плеер, оставляя его на разложенном плаще. — Корнелия, я правда не могу понять тебя, — её вздох граничит с злостным возгласом. — Это мне стоило беспокоиться, примут меня или нет. Не я имела связи с бывшими командирами и их жёнами в госпитале. Ради чего тогда ты осталась в Меридиане? — Раздражённо восклицает она. — Должен быть смысл. Какая-то цель. Столько лет прошло, а ты даже… не пыталась сделать хоть что-то.       Её не останавливает и грохот полетевших вниз тарелок, стоит Корнелии нервно потянуть дверцу пыльного серванта. Осколки разлетаются по комнате вместе с диким шумом, усыпая плитчатый пол. Почти как паззл. — Мы обещали не сдаваться, — в наступившем безмолвии тихо бормочет Вилл. — Бороться до самого конца, а не прятаться, как вшивые крысы по углам. Поэтому нас выбрал Оракул. Поэтому нам доверилось столько людей. Ты не думала, каково им сейчас там?       Корнелия опускает дрожащий подбородок, оперевшись на край столешницы. Вилл, мать её, светило справедливости и милосердия, пронзительно смотрит на неё, возвращая их к тем моментам, когда ни Тарани, ни Хай Лин не хотели рисковать своими жизнями и медлили всеми способами. — Нахер иди с такими словами, — отрешённо цедит Корнелия, сметя режущие куски рядом с собой. — Попадёшь хоть раз в плен, где тебя будут голодом морить и избивать, можешь говорить, что захочешь. А пока нет у тебя такого права. — Ты думаешь, я на цветочных полях лежала и облака от скуки считала?! — Так, раздевайся, — мрачно приказывает Корнелия, полностью повернувшись к ней и прислонившись к стойке. — Я посмотрю, как над тобой успели поиздеваться. Что? Не хочешь? — Притворно удивляется она спустя мгновение. — Лицо и шея чисты, как у младенца, хотя, насколько я помню, у повстанцев особая метка на шрамы. Чем больше — тем солиднее. Так, чем ты занималась все эти годы?       Опешив от жёсткой грубости, Вилл замолкает. Покрасневшие глаза горят обидой, перекрывающей здравые мысли. Не то чтобы Корнелия задета настолько, что откликается на чувство отвращения в груди, но Вилл не следовало так уверенно винить её в паршивом положении повстанцев. Она им больше никто. Не осталось больше ничего, что связывало бы их.       Её место, мнимое уважение и голос на собраниях были обыденной привилегией подружки лидера. Не более. Никто бы всерьёз не прислушался к ней, явись она рядовым новобранцем с острой жаждой к справедливости.       Нет. Нет. И ещё раз нет.       Это нисколько не стыд и не потерянность. Корнелия просто осознает, что её поражения значат больше, чем походка и боевая стойка. Особенно, для диковатых и выросших на улицах мужчин. — Ты ведь знаешь, что это именно Калеб подорвал южную часть Заветного Города? — Глухо спрашивает Вилл, справившись со слезами разочарования. — Двадцать пять семей. Назвать тебе точное количество погибших? — Это сейчас к чему? — К тому, что ты до сих пор с ним заодно. И я не про сторону, не про вышивку на этом грёбаном плаще, который ты бережно носишь! — срывается Вилл, чуть не выплеснув всю ненависть на жалкий кусок ткани. Её нога так и застывает в воздухе на каких-то пару секунд, а после отпинывает сиденье табуретки. — Я тоже потеряла Мэтта. Но это не мешало мне делать хоть что-то ради общего спасения! Пытаться исправить всё то, что осталось после нас.       Корнелию поражает не то, с какой заботой она продолжает относится к людям, отвергнувшим стражниц после поражения. А безумная, практически лихорадочная, жажда затоптать её совесть и вбить в голову собственные суждения, словно у Корнелии недостаточно ума понять масштабы проделанных ошибок. — Тебе лучше… — она делает попытку успокоить их, подняв примирительно руки. — Меня не покидает ощущение, что ты предала меня. Девочек, — прерывает её Вилл, скривившись от презрения. — Мы появились у тебя раньше, чем он. Это мы поднимали тебе настроение, мы помогали решить проблемы, мы вытирали твои слёзы. А ты забыла о нас. Променяла. На человека, который плевать хотел на тебя.       Она вбирает воздух, прикладывая ладонь ко рту, но не сожалея. Её восклицания, словно угли с пылающего костра, сжигают последние частички умиротворения в воздухе. Напитывают его запахом тлеющих воспоминаний о хорошем и радостном — о плеере, первых объятиях после долгой разлуки и танцах в неоновом свете рождественских декораций.       Отрицание не должно ощущаться именно так. Вспышками секундного беспамятства и нарастающим жжением внутри, словно кто-то облил кости кипятком. Корнелия смаргивает возникшее пятно, в котором среди разноцветных звёздочек движутся тени. Их шёпот превращается в грохот, заглушая шелест задевающей стёкла травы и утешающий голос Вилл.       И всё же Корнелия не лишена рассудка, чтобы не заметить странного жара в висках и попытки перечеркнуть воспоминания с Вилл, словно стыдливое недоразумение. Она зажмуривается, силясь сбросить с себя морок. Бессознательно надеясь, что так повлияли нервы и подскочившая в помещение температура. — Вилл, ты мне дорога. — Оклемавшись и вытерев со лба капли холодного пота, говорит Корнелия. — Но если ты ещё раз заговоришь со мной в таком тоне о Калебе и моих решениях, я тебя прикончу. Потому что ты в самом страшном сне не увидишь того, что видела я. Будь добра дать тряпку или салфетку. Кровь с носа пошла.       В какой момент они перестали понимать друг друга? Ведь не раз говорилось, что музыка не просто исцеляет, если слушать её с кем-то особенным. Вилл была для неё особенной, несмотря на обстоятельства.       И Корнелии недостаточно даже злости, чтобы обвинить её в трусливости и бессмысленной связи с повстанцами. Невысказанная печаль накатывает импульсами, стоит подумать о наклейках, струнах гитары и такой же разбитой любви. Только в случае с Мэттом всё намного хуже. Нерисса скорее убьёт его, чем позволит кому-либо освободить бренную душу от проклятья.       Вилл раздумывает несколько коротких мгновений над её словами. Взбудораженная перепалкой, собственной смелостью и прямолинейностью, не замечает, что с каждой новой каплей кровь темнеет, впитываясь в светлый воротник с цветочной вышивкой. Корнелия огорчённо кусает губы. Её неистово тянет обратно в поселение. К тому, для кого вина — всего лишь набор букв. — Нет, видела, — Вилл поднимает с подоконника затхлую тряпку. И, стряхнув с неё грязь, передаёт. — В ту ночь, когда городская стража по приказу Калеба закрыла ворота Заветного Города, и сотни людей умирали мучительной смертью, дыша каким-то газом. С них заживо сходила кожа. Вытекали глаза, — подавленно перечисляет она, наблюдая за тем, как Корнелия возится с пятнами, а не выглядит ошарашенной. — Хоронить было нечего, потому что кости пропитали эту дрянь и никакие перчатки не спасали ситуацию. Я слышала крики. И я потеряла верных товарищей, Корни, хотя всеми силами пыталась их спасти.       Её пальцы ласково собирают светлые волосы в низкий хвост. Тонкой резинки хватает на два крепких оборота. Тёплое дыхание нежно касается бледной, тронутой продолговатыми шрамами, шеи. — И я тоже тебе тоже кое-что скажу, — угрожающе шепчет Вилл на ухо, пока Корнелия, замерев, прислушивается. — Если я его увижу, убью. Помешаешь мне — ляжешь с ним в одну могилу. Ты мне тоже дорога. Но раз сама не смогла, не мешай другим. — Дерзай, — косая ухмылка уродует губы. Корнелия потешается, находя стремление убить Калеба самым сумасбродным и забавным решением. — Ты же не ожидала, что я буду отговаривать? — Я так и думала, — честно отвечает Вилл с паршивой улыбкой победительницы. — Ты успокоила мою душу. Спасибо. Убивать, зная, что тебе не отомстят, намного проще. Свирепая расправа и образ девушки, осуждавшей любое насилие, совершенно… несовместимы в мыслях. Корнелия не может припомнить, когда в последний раз Вилл так рьяно желала кому-то смерти, рискуя угрожать даже самым близким.       Доброжелательность и излишнее сочувствие всегда выделяли её среди всех. И много кому незаслуженно спасали жизнь.       — Темнеет, — Вилл вглядывается самое дальнее окно, пропускающее узкую полосу света. — Нам нужно уходить.       — Постой. Куда? — Корнелия отбрасывает тряпку, складывая руки на груди и преграждая вход. — Я не оставлю Кадму в таком состоянии. И ты не оставишь.       — Я объясню тебе всё по дороге, — забрасывая в рюкзак пачки тряпок, провода и пластыри, безапелляционно отрезает девушка, принимая вновь лидерскую роль. — Поверь, ничего хорошего не случится, если мы останемся. Не переживай за Кадму. Вернёмся к ней утром, а пока будем решать, что делать дальше. Ты ведь со мной?       Её уверенность похвальна, но абсурдна. Протянутая ладонь с красной ленточкой на большом пальце будто клятва, которую Корнелия не жаждет давать взамен на призрачную перспективу победы. И проблема не в чувствах и привязанностях, некотором эгоизме в вопросе поставленных решений. Грозящая им опасность обретёт ещё большую силу, как только Нерисса узнает об их новом союзе.       И сознание подсказывает, что Вилл не будет осторожна и хладнокровна, как прежде. Она навлечёт на них беду.       Бороться с повстанцами не то же самое, что сражаться против старых врагов, лишённых всего самого ценного.       Её медлительность и скованность сочетаются в красноречивом и безмолвном ответе. Корнелия настороженно протягивает руку, испытывая плохое предчувствие вместо эйфории и счастья. Она была бы рада просто исчезнуть с Вилл. Или обрести другое имя и никогда больше не вспоминать о себе прежней.

***

      Правильнее будет описать это состояние, как поздний шок, настигший лишь в минуту полного спокойствия. Как люди, внезапно потерявшие конечность, продолжают идти, полностью игнорируя след густой крови за собой и косую походку. Неравномерные движения. Запах крови. Нарастающий звон в ушах.       Ожог на тыльной стороне ладони замечается с первой каплей дождя, упавшей на обгорелую кожу. Корнелия практически не дышит, захлебываясь дымом и воображением. В отличии от сердца, оно запомнило каждое слово Вилл.       И воспроизводит красочные фрагменты сейчас, словно до этого глубина красок воспринялась бы очередной галлюцинацией, не имеющей никакого отношения к реальным вещам.       Она мельком слышала о трагедии Заветного Города, не придавая значения этому. В конце концов, повстанцы откровенно не заботили её настолько, чтобы искать больше сведений. Версий было много — от поджогов до расправы со стороны уличных мародёров, не поделивших с ними территорию. Ничего необычного для Меридиана в середине каждого месяца.       Корнелия прокатывает сигарету между пальцев, как свое последнее спасение. От всех. Потому что возвращаться, чуя, что конец близок — неизменно тяжело, сколько бы раз она ни убеждала себя в обратном. Вилл не оставила и мысли о возможности проигрыша, сжимая кинжалы с намерением отобрать у неё мечту.       Которая только-только начала сбываться в самом страшном сне.       Она прижимается щекой к столбику ограждения, слыша оживлённые разговоры и треск горящих поленьев. Но не слыша себя. Дождь смывает с неё маску собранности, обнажая щемящую пустоту. По шее растекается блеск, часами ранее принадлежавший взгляду.       Корнелия не верит всерьёз, что у Вилл получится разобраться с Калебом. Они даже не столкнулись, когда пришли обратно в поселение. Её не покидает дурное чувство, обычно возникающее перед наступлением темноты. И одиночество будто бы усиливает эффект, направляя мысли к отчаянию, а не решительности. И, вероятно, страшнее не то, что хочет сделать Вилл, а полное безразличие Корнелии к причинам её намерений. Она побыла с Калебом достаточно, чтобы поверить в его жестокость. Поверить в то, что он разберётся с ней, едва увидит перед собой предводительницу стражниц.       Карт-бланш на жизнь был только у одной.       Неразрешённый конфликт с Калебом перестает терзать после рассказа Вилл о том несчастье, что постигло Замбаллу. Тёмная всадница. Астрал. Нестабильное состояние Завесы из-за пробуждения кого-то там, о ком никогда не упоминал Оракул. От них столько скрывалось.       А свалилось только сейчас, когда есть только они вдвоем без магических способностей и поддержки значительной фигуры. Без понимания того, куда идти.       Во имя всего. Корнелия бы хотела вернуться в те минуты, когда единственной проблемой был голод и сырое постельное место у продуваемой стены.       Она дёргается от шума сбоку. Краем глаза замечает факел, мокрые взъерошенные волосы и незнакомую коричневую накидку — смесь короткого плаща и по плотности пальто. — Ты не скачешь от счастья. Что случилось? — Калеб бросает факел в специальный очаг прежде чем подойти к ней. — Не встретили накрытым столом? — А ты где был? — Корнелия искоса поглядывает на мрак за его спиной, не различая ничего, кроме забора и ветвей. — И до сих пор живой. — У них проблемы с ловлей дичи. Помог расставить ловушки. Ещё бы местные знали, кто я, чтобы убить, — без намёка на самодовольство говорит он. — Рейна хорошо приучила своих людей держать язык за зубами, если это нужно. Так что с Кадмой?       Корнелия, не отрывая взгляда от темноты, выбрасывает окурок. Эфелла любезно одолжила целую пачку взамен на сведения о шайке Ивора. Потребовалось лишь обрисовать ту местность, не называя всё своими именами. Пустилась ли она на поиски, приходится только гадать. В доме непривычно тихо в отсутствии двух сестёр. От Вилл до сих пор ни одного звука. — Нормально. Передает тебе привет. — Конечно, — прыскает Калеб, будто бы веря. — Только это она и может. Судя по тому, что ты вернулась, Кадма отказалась помогать. — Не совсем. — буркнув, Корнелия тянется к карману вновь. Доставая уже две сигареты, потому что курить рядом, но не с ним — неправильное сочетание.       В какой-то степени он оказывается прав. Только признавать это вслух не так красиво. Возвращаясь, она вновь прокручивала его предложение. Наверное, трижды прежде чем Вилл заняла её сведениями о нападении. Казалось, нет ничего страшного в том, что она примеряет чужие имена цвету собственных волос.       Главное, признать, что всё это не для искренности и будущего. Тогда будет не так паршиво на следующее утро и всю оставшуюся жизнь. Сознание угнетает мыслью о перечеркнутых планах. О том, что все оставшиеся варианты потонули в крови, пепле и разноцветных осколках. Вилл не согласится уйти просто так. А Кадма… — Должно быть дела идут погано, раз молчишь, — он закуривает, не дождавшись её. — Хочешь спасти, не тормози наше возвращение. Завтра отплываем. Корабль Аза пришвартовался в порту. Будет лучше, если ты не станешь мешать Нериссе помогать подруге в очередной раз.       Он выплёвывает последние слова с иронией. Дружеская связь кажется ему больше вымыслом из детских сказок, нежели правдой. Умерев, Кадма просто позволит Нериссе завладеть землями. Не будет даже надгробия, цветов и горьких слёз в качестве извинений за наглость.       — Ты всё ещё хочешь знать?.. — Неопределенно спрашивает Корнелия, отвечая зову сердца снова.       Рейна требовала думать лишь о хороших воспоминаниях, что в остром дефиците. Тем самым оставаться собой, не отвечая зову холодной темноты. С каждой новой секундой Корнелия осознает, что им конец. Этим хорошим воспоминаниям. Потому что выбор пал на стеклянную крошку под ногами и вечную тоску по прежним временам. На то, что спасёт, отобрав часть сердца, как самую мизерную плату.       — Да, — мгновенно отвечает Калеб, и ей становится невыносимо от его быстрого решения.       Признать, что он — последнее хорошее воспоминание, всё равно что приставить дуло к виску, когда барабан забит пулями. Каким бы ни был, останется в ней не просто отпечатком и чувством.       Смертью. Реваншем. Потухшим огнём. Острой болью промеж ребёр. Нагнетающим молчанием и палящей пропастью.       Ни одно случайное событие и роковое обстоятельство не вбилось в память сильнее, чем Калеб. Счастье не состояло из одной только радости.       Корнелия вдыхает, давая себе пару секунд. Одуматься. Может быть, захотеть чего-то другого. Но даже через минуту внутри по-прежнему тихо. А у неё остаётся времени чуть меньше, чем вечность.       И рассказывать, не видя его глаз, легко. Представлять, что собеседник ей — пустой внутренний двор и ледяные капли дождя, барабанящие по всем поверхностям. Она начинает с самого начала, пересказывая свою версию. Так проще не выглядеть отчаявшейся и сумасшедшей после всего. Ведь мало, кто согласится вести себя бы так же. Променять спокойствие на опасность и неизвестность при каждом вдохе. Вилл не согласилась. Хотя любила не меньше.       Корнелия не прерывается, боясь пожалеть. Всё смотрит на мелкие лужи, отрывая мёртвую кожицу с подрагивающих пальцев. Желание закурить достигает самого пика, когда её личный ад выбирается из самых потаённых воспоминаний. И ночной холод вовсе перестаёт ощущаться, сменившись спёртым воздухом Меридианских трущоб.       Проживать их вновь, пусть и всего на словах, дико.       Кажется поразительным, что она смогла из них выбраться, хоть и не насовсем. Остаться целой внешне и не разбиться насмерть в постоянных противоречиях, когда с рук стиралась очередная кровь. — Дальше ты знаешь. — хрипло заканчивает Корнелия, впервые за весь разговор посмотрев на Калеба. — Не горю желанием говорить о Кондракаре и о вашем замке. — Ты явно тронутая на голову, раз пошла до самого дворца, — севшим голосом говорит Калеб. — И продолжаешь сидеть тут. — Это зовут преданностью, сучий ты кусок дерьма, — горько усмехается она и зажимает между губ сигарету. — Возможно, когда-нибудь о ней узнаешь. Если в самом деле полюбишь.       Только любить он не собирается. И Корнелия это чувствует, прозябая не от ветра. Для таких, как Калеб, чувства — зараза, с которой долго не живут, а если и получается, то с огромной кровопотерей. Возможно, дело в искренности. Или упавшей с плеч тяжести.       Но Корнелия принимает это осознание без внутренней истерики и детской наивности. Как само собой разумеющееся.       Да. Счастливые финалы не для них. Ни в одной из возможных вселенных. — Хорошо, что не узнаю. Повторять твои ошибки себе дороже. — Помоги поджечь, — Корнелия выбрасывает уже третью потухшую спичку, обещая разобраться с последней фразой после первой глубокой затяжки. — Я помню, у тебя оставалась зажигалка.       Крошечный коробок выпадает из её трясущихся рук прямиком в лужу. Корнелия чертыхается, не вынимая изо рта сигарету. Ни одна спичка не уцелела. Замерев, она на мгновение находит в них прямое послание. Подсказку.       Но затем отщёлкивает металлическая крышка и вспыхивает огонёк. Тени играют с его лицом, превращая в чужого. Она смотрит на него, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. Боясь обжечь пальцы вновь и остаться в дураках без права отыграться. — Ну, — подталкивает её Калеб, подводя ближе зажигалку. Будто бы в капкан заводя, заставляя придвинуться. Дождь усиливается, порываясь отнять у неё последнюю возможность задышать свободнее.       Между ними не остаётся ни расстояния, ни заученной по буквам лжи. Более правильной, чем их взгляды друг на друга. Кончик разгорается, обдавая ярко-оранжевым светом её губы. Дым скользит по фалангам, исчезая в разодранных костяшках. Короткий вдох. Затяг остаётся на языке вместе с благодарностью.       Она резко выбрасывает сигарету, потому что Калеб рывком притягивает её к себе. Остальное больше незначительно. С его касаниями и дыханием, щекочущим подбородок, не сравнится ни один первоклассный табак и привычка — ни один исчисляемый предмет и эмоции от дешёвого адреналина. Едва успев выдохнуть, Корнелия оказывается на нём. Добровольно.       Не различая, где начинается его язык, а где — её собственный, потому что целоваться с ним по-прежнему лучше, чем... Абсолютно всё существующее во всех мирах.       Невозможно осознать, в какой именно момент Калеб посмел захотеть её настолько, что одних слов и тяжёлых вздохов стало катастрофически мало. Сигареты должны были стать тем самым компромиссом. Напоминанием не теряться в нём и помнить. Но стали катализатором. Скачком дофамина в изголодавшемся рассудке.       Потому её руки не отталкивают Калеба. Она ищет в нём спасения. Любого. Сжимает волосы, воротник, шею — всё, что попадается по пути к сердцу, отвечающему опухшим губам, расслабленным бёдрам и податливой душе. Чувство, одолевшее её, не похоже на нежность, жажду, или, быть может, признание в собственной слабости — это желание вкупе с привкусом нескольких потерянных лет и безумия.       И Корнелия задыхается, навалившись на него всем телом на тех же ступенях. Впервые чувствуя себя живой, а не честной. Калеб стискивает её в объятиях так, будто бы через секунду она может пропасть. Словно это возможно, несмотря на её хватку, сбитое дыхание и попытку просочиться сквозь кожу внутрь, чтобы остаться в нём насовсем.       Ведь он в ней уже давно. И целует так же, как и смотрит — с жадностью, проникновенно, без возможности оторваться и передумать. До болезненного хруста сжимает её челюсть одной рукой, а второй оглаживает спину. Мягко. Невыносимо ласково. Проглатывая рваные выдохи и оставляя между ними нечто весомее дыма, парочки воспоминаний и недосказанности. Удовольствие мажет обоих, действуя пагубно на мозг. Почти как зависимость. Именно так ощущаются её пальцы на его коже.       И именно так она чувствует Калеба. Как самую смертоносная партию с козырными картами и риском на коленках.       Но как же хорошо. Как же сладко.       По трещинам в разбитом сердце течёт привязанность. До первого вздоха. До первого осознанного взгляда.