Второй акт. Глава I.
15 июня 2026 г., 18:42
К концу дня на ее теле не остается нетронутого темными переплетениями места. Все в комнате обещают себе отвернуться, но любопытство пересиливает их, смешиваясь с бессознательным отвращением. Саргасса, не моргая, смотрит на сгорбленные плечи, на выпирающие острыми когтями позвонки, и взгляд ее наполняется ощутимым ужасом. Проходит долгое мгновение прежде, чем она приходит в себя и нерешительно протягивает ткань.
— Ты выглядишь… не просто паршиво, — Сара отходит к стене, освобождая пространство у кровати. — Без слез не взглянешь.
— Или обоссаных портков, — выпустив дым изо рта, добавляет Олдерн. Мужчина с поседевшими висками приподнимает голову и наклоняет ее левее, внимательно рассматривая складки бархата в угольных пальцах. — Самое главное, чтобы не узнали.
— Ее могут почуять. Когда последний раз ты видел столько стражи по периметру дворца? — Саргасса вздергивает изогнутую бровь, даже не собираясь замолкнуть хотя бы на секунду. — Ватек не скажет, а ему известно больше нашего. Они знают, что она в бегах и ждут ее появления. Сам догадаешься, что будет после или подсказать?
Вопрос повисает в воздухе. Погружает комнату в глубоке удушье, потому что Олдерн заходится в хриплом и сильном кашле, а Сара отворачивается и обессиленно скатывается по стене вниз.
Им так хочется покоя. Ей так хочется покоя.
Спустя годы во мраке у них впервые появилась хоть какая-то надежда и, побрал бы дьявол за это, они не откажутся рискнуть. Она не откажется. Не после стольких сражений и безымянных могил по всему Меридиану. Оракул бы не сжалился. Не сжалятся и они.
Саргасса шумно вдыхает и порывисто приглаживает темные волосы, словно сбрасывая с себя беспомощность.
— В любом случае, — Сара поднимается и решительно кивает на кровать, настраиваясь на долгие сборы, — она может просто убить хотя бы часть из них. Разве нет?
Олдерн неторопливо выдыхает. Густой дым скатывается по неопрятной бороде и растворяется в проржавевшей кольчуге. В его лице уже давно ни намека на радость, глаза — две могильные ямы, увидевшие слишком много смертей. Блеклый свет очерчивает глубокие морщины, когда он наклоняется к свече и, поджигая сухой пучок травы, бросает его на пол.
Вместе с приглушенным треском раздается утробное шипение, заставляющее их замереть и задержать дыхание.
— Может, — соглашается он, опираясь сухой жилистой ладонью о колено. — А может ее свяжут, вырвут все пальцы и язык, а после превратят в сосуд. Стражницы нужны были ей именно для этого.
Под низким потолком клубится вязкая дымка. Скверно пахнущая. У обычных людей от этого запаха режет глаза и першит в горле. Так что Олдерну приходится взять паузу и сжать до крошечных звезд веки.
— Учитывая то, во что она превратилась, твари будет достаточно двух сосудов вместо пяти, — на его ладони собираются слезы, которые он поспешно стирает с щетинистых щек. — Нахер это все. Я пошел. Разберешься дальше сама.
— Промой хорошенько глаза! — орет ему в спину Саргасса и уничижительно фыркает. — Еще бы слушал меня почаще…
— Это сделали вы.
В позвоночник будто бы втыкают иглу. Сара застывает на месте и, несмотря на шерстяное платье, покрывается ледяными мурашками от прозвучавшего в полумраке голоса. К нему невозможно привыкнуть. Пусть пройдут годы или десятилетия — невозможно и не потому, что они знают друг друга совсем ничего.
Когда заговаривают мертвые, свет меркнет. Пламя свечи недолго подрагивало прежде, чем окончательно потухло. И в этой темной тишине одновременно задышали двое. Прерывисто и глубоко. Быстро и размеренно. Девушки, что так и не смогли поладить. Слышится медленное шуршание натягиваемой на тело ткани. Бархат сползает по ногам, скрывая старые шрамы и неестественную бледность кожи. Скрипят половицы под сапогами.
Медленный шаг сменяется быстрым и решительным, а испуг, наконец, распадается на части перед животной беспощадностью.
Саргасса успевает только нахмуриться и потянуться к ножнам, прежде чем ее грудь окатывает болью. Длинные холодные пальцы впиваются в её тонкую шею, надавливая длинными неаккуратными ногтями. Практически капканом сжимают теплую плоть, не позволяя девушке вырваться. Из горла со страшным хрипом вырывается воздух.
Саргасса разлепляет веки и хватается за запястья той, что свою силу перестает контролировать и надавливает сильнее, повинуясь внутренней жажде. И будь неладен Олдерн. Весь его род за то, что пришел только под конец, когда живое чуть не стало мертвым.
— Сукина ты падаль! — Он бросает факел в железный очаг и подрывается вперед. — Отпусти ее немедленно!
— Ты сказал, что я превратилась. Но во всем виноваты только вы, — звучит ему яростный ответ с бледных губ. — Вы превратили меня в это!
Корнелия ударяет девушку о камень дважды перед тем, как обернуться и встретиться с полным гнева взглядом.
— Лучше бы ты дал мне подохнуть, мерзавец, — прищурившись, шипит она, — потому что ты падешь следом за ней!
Сгорбившившись на коленях и собрав длинную юбку, Сара сплевывает набежавшую во рту кровь. Темные спутанные прядки мокнут в мелкой лужице рвоты на полу. Ее трясет, пока над головой сгущается напряжение, собираясь уничтожить комнату к чертям.
Она медленно потирает покрасневшую шею и затем осторожно притрагивается к затылку. Там мокро. Пальцы пахнут солью и железом.
— Я дал тебе то, что никто другой не смог, — цинично проговаривает Олдерн и, не торопясь, приближается к девушкам. — Силу. Много ли ты смогла провернуть, пока крысой бегала по подворотням и искала где бы поесть, прежде чем тебя приютили?
Он замирает в шаге от нее и бесстрашно протягивает ладонь вперед, чтобы дотронуться до плеча. И в его взгляде что-то оживает, когда Корнелия не препятствует и позволяет коснуться себя. Все на пару секунд их отбрасывает в прошлое, где были живы все. В том числе вера друг в друга.
— Как же больно, сука! — Саргасса взрывается диким воем, пытаясь подняться. — Ты, бешеная тварь, будешь сидеть теперь только на цепи!
Корнелия сбрасывает с себя его руку и неуклюже отшатывается, врезаясь в низкий столик. Дымка прошлого рассеивается. Перед глазами появляются пропахшие плесенью переходы, а не чистые улочки Меридиана.
— Когда все кончится, я найду вас. И тогда тебе останется только молиться. — Словно поклявшись, она сжимает руки в кулаки и бросает пренебрежительный взгляд на валяющуюся девушку. — Только попробуй, — слова тонут в неприятном скулеже, — приблизиться ко мне с цепью. Узнаешь, каковы собственные кишки на вкус.
Поленья в очаге жалобно потрескивают и потухают, оставляя их без яркого и согревающего пламени. Миг за мигом — и комнату накрывает знакомый мрак, что полон болезненных криков и ужасов. Из приоткрытой двери на следы пепла падает тонкая полоска света. И если бы не факелы снаружи, Олдерн бы никогда не заметил мерцание глаз напротив.
Он медленно сглатывает, вспоминая, чем были ее радужки раньше. Озером в тени. Или безоблачным небом в теплый день. Уж точно не снегом. И не окровавленным осколком кости. Такое чудовище было бы невозможно полюбить.
— Тебе поможет собраться другая девушка, — ему приходится приложить уйму усилий, чтобы прозвучать ровно. — Иди. Или я все-таки рискну отведать собственные кишки.
***
К тому моменту, как они закончили обрабатывать последний кривой стежок, Корнелия перестала пытаться сбежать. Продолговатый рубец сейчас скрывает воротник, но стоило ей поймать отражение в узком окне, как воспоминания ожили под веками. Эти первые секунды сознания после пропасти ощущались таким же выстрелом — только в череп. Поэтому она вырывалась из крепких рук повстанцев, пока незнакомый мужчина в черных одеждах читал над ней заклинания на неизвестном языке и не собирался прерываться. Так что сбежать не вышло. То, что произошло секундой позднее, никак нельзя было назвать спасением или милосердием. Хотя бы потому что ей не дали умереть. Но и жить тоже не позволили, заперев душу черной магией. Ее будто бы подвесили на тонкой ниточке над выгребной ямой и забыли, оставив задыхаться трупной вонью. Вот как ощущалось воскрешение. — Моргните. Тонкий дрожащий голос возвращает Корнелию в небольшую каморку, отделанную деревом и гладким светлым камнем. Перед ней стоит девушка, занеся над ее лицом крошечную кисточку. — Нет, просто закройте глаза, — она выдыхает и пугливо отводит взгляд в сторону. В отражении видно, как сжимаются пальцы свободной руки за ее спиной. — Ты нервничаешь? Корнелия смотрит на ее веснушчатые щеки еще каких-то пару секунд, замечая на правой растертый черный след от угля. Они не виделись раньше, хотя перемещалась чужачка по комнате спокойно, развеивая в воздухе едва уловимый аромат зелени и цветочной воды. И это-то в поселении повстанцев, где не пахнет ничем, кроме железа, конского навоза и костра. Кончики ее коротких пальцев выглядят ничуть не опрятнее. Значит перепачканы и ее глаза. — Вон. — Приказывает Корнелия, не меняя тона. Девушка, растерявшись, опускает руку, но все же слушается и торопливо оставляет все на столе. Дверь захлопывается резко, отчего ближайший к выходу свет затухает. И даже в густом, как чернила, полумраке она справляется со смесями в маленьких баночках: где-то ржавчина перемешана с водой и мазью, остальные напичканы совсем крошечными звездами в черной пыли, парочка сосудов наполнены застывшей красной краской, похожей на старую засохшую кровь. Корнелия наклоняет к себе единственное зеркало, кажется, на всем этаже и принимается похлопывать подушечками пальцев по векам. Постепенно чернь расползается по коже аккуратными мазками, выделяя побелевшие радужки. Едва она откупоривает следующую баночку, на пороге объявляется гость. Не из тех, кто ждет особого приглашения и испытывает страх перед неизвестной силой. Корнелия напрягается, когда Саргасса поворачивает ее лицо к себе, придирчиво разглядывая результат. — Твоя задача не попасться на глаза страже, а не пугать их. Сара вздыхает и дергает на себя верхний ящик, чтобы достать оттуда сухую тряпку. — Посмотри на себя, — беззлобно просит она, промокая ткань редкими плевками воды из крана. — Посмотри и убедись, что я права. — Я не хочу. — Прошло восемь месяцев, — недовольно отчеканивает Саргасса, дергая вентиль так, что раздается противный скрежет. — За что-то же ты нас ненавидишь. Разве не за это? — Ее рука указывает на зеркало в тонкой раме. Корнелия переводит на нее взгляд и дергает уголками губ. — У меня больше причин ненавидеть тебя, чем Олдерна. И в этом нет никакой лжи, даже малейшей. Или намерения задеть, чтобы больше не видеть румянец и веснушки. Они приглядывались друг к другу достаточно долго, чтобы в какой-то степени научиться терпеть взаимное присутствие, но в такие моменты Корнелия думала только об одном. У всех ее жертв не было никакой ценности. — Это у меня есть причины, — Сара сжимает добела пальцы, понижая голос и в эту секунду в ней ни грамма от воительницы, воспеваемой в городских легендах. — Стражницы клялись защищать народ, а вместо этого выпустили наружу зло похуже и исчезли. Думаешь, много видела, пока жила тут? Подобравшись ближе, она бросает тряпку на колени Корнелии. На очерченных скулах подрагивает теплый свет от настольной свечи. — Настоящее зло сидело рядом с тобой за одним столом, а ты и пальцем не пошевелила, чтобы избавиться от него, — сухо парирует Корнелия и, дернув ногой, сбрасывает с себя вонючий кусок ткани. — Не смей так говорить о нем! В этот раз пламя потухает только из-за нее, бросая тень на сидящую девушку. Вздернув подбородок, Сара смахивает с лица непослушные пряди и стискивает зубы. Впрочем, хуже уже никакими словами не сделать. — Мне вот что удивляет, — подперев кулаком висок, Корнелия вальяжно вытягивает ноги. И будто бы с озорством, а не сумасшедшим блеском, поглядывает на Саргассу. — Он никогда не был с вами честен и метнулся на сторону к врагу. А после преспокойно убил всех, кого ты любила и ждала, — легко перечисляя, она постукивает ноготком по деревянной столешнице. — Какая поразительная верность. Это замечание застает врасплох. Практически выбивает всю ярость, оставляя наедине с правдой. Сара невольно отворачивает лицо и закрывает глаза, словно соглашаясь, но молча, потому что говорить с ней вслух все еще опасно — тем более о нем. Корнелия возвращается к тонким кисточкам, не дожидаясь ответа, и весь ее вид так и кричит о безразличии к сжатым в огорчении губам. У нее ушли годы, чтобы перестать вот так отводить взгляд и игнорировать жар в сердце. Чувство мрачного торжества мгновенно стихает, как только в зеркале появляется чудовище, чья кожа бледнее кости и испещрена темными прожилками. Об этом и говорила Саргасса. — Я знаю Калеба дольше, чем ты, — Сара утыкается глазами в собственное отражение, которое перетягивает на себя весь теплый свет. — Оставил он только тебя. А нам приказал ждать. Ладонь с гребнем останавливается на полпути к макушке. Гаснет вторая свеча, оставляя стол во тьме. Корнелия опускает плечи и немного погодя усмехается, начиная расчесывать свои пряди. — Ты не можешь отрицать, что хотела бы его смерти. Слова вклиниваются невидимыми осколками. Саргасса отходит на шаг так, словно ее это ранило, а не просто взбесило. Сколько же разговоров они упустили, потому что одна из них никогда не хотела заходить дальше — в свое сердце. И каждый раз, приводя одни и те же доводы, Корнелия наталкивалась на это знакомое движение. Отступить. И больше не смотреть правде в глаза. — Мы будем поджидать тебя на перекрестке трактиров, — Сара выхватывает из ее ладони гребень, переводя тему. — Ватек займется стражниками снаружи. Внутри как-нибудь сама, — пренебрежительно бросает она, захватывая прядь. — Покои принцессы теперь находятся в восточном крыле на самом верхнем этаже. Не убивай ее, — перестав перебирать волосы, предостерегает Саргасса. — Без нее ничего не получится. — Разве она не помрет как только увидит меня? — Спрашивает Корнелия с издевкой, поворачивая шею так, что в зеркале отображаются сухие линии истощенных мышц. Весь свой здоровый и привлекательный вид она потеряла, пока пыталась справиться с назойливой болью в висках. Девушка качает головой. Скорее, устало, чем раздраженно. — Мертвая ты или живая, — Сара кладет руки на ее плечи, сжимая, — ты все еще ее подруга. Я слышала, что у нашей принцессы доброе сердце. Тебе ли не знать. — У вашей, — Корнелия поднимается, оттолкнув Саргассу. — Маску, — ее пальцы требовательно вытягиваются. — Передай Олдерну, что я поеду сама. Одна, — добавляет с нажимом, отсекая любые недопонимания, которые обязательно возникнут. Вот прямо через секунду. — Попадешься ведь, — прищурившись, выдает Сара. Наверняка, думая, что этим улицам уже не нужны мертвецы. Особенно, в форме стражников. — Не притворяйся, что боишься. В конце концов, это я забрала у тебя Калеба. Корнелия в последний раз оглядывает себя в зеркале, а после тянется к плащу на настенном крючке. Единственные стражи, представляющие для нее опасность — те, что непременно будут охранять покои Элион. Пустоту их ножен компенсируют магические руны на руках. Те, что шастают с примитивным оружием, подохнут быстрее, чем высвободят сталь. — Если бы. Мне он ничего не обещал, — Саргасса фальшиво улыбается и открывает дверь, пропуская ее. Четыре месяца назад повстанцам пришлось вспомнить, как война пришла в их королевство. С шумом взрывающихся в ночи мостов. С вонью сгоревших трупов и обожженной стали. С детским визгом от вида оскалившихся охотничьих псов. Куда бы Корнелия ни ступила — разрушения шли за ней следом, словно тень, или морок, привязанный к раненому сердцу. Поселение, в котором повстанцы жили не то чтобы сожгли — и земли не оставили, превратив равнину в холодную и безжизненную пустошь. Им хватило ума привести ее туда, чтобы переждать мятеж. Гончие вышли на след быстро — крови натекло столько, что не учуял бы только слепой младенец. Теперь Корнелия раз за разом огибает подземные переходы, чтобы добраться до нового лагеря. Выжившие повстанцы нашли край земли. Не иначе. Место среди болот и непроходимого леса. Когда-то в этих вязких топях полегли легионы и в тишине достаточно посмотреть вдаль, чтобы разглядеть призрачные силуэты за голыми кустарниками. Не будь ее рядом с ними — духи бы расправились с людьми Олдерна быстро. Пока есть кто-то мертвее и безжалостнее, границы так и остаются защищенными. К тому моменту, как Олдерн выходит из конюшни, колокол в столице прозвенел дважды. Он ведет под уздцы своего темного коня с заплетенной в косу гривой. Отчего-то слишком снаряженного. Замки на седельных сумках трещат от веса и позади седла лежат свернутыми несколько одеял?.. — Собрался умирать? — На хер иди с такими вопросами, — выплевывает Олдерн, передав ей поводья. — Не обольщайся. Дьявол — матерый конь и единственный, кто не боится мертвечины. Остальные лошади лягнут тебя прежде, чем ты приблизишься к седлу. — А сумки чем напихал? — Корнелия кивает на два кожаных мешка по бокам. — Будет лучше, если ты переждешь где-нибудь вдали, — неуверенно бормочет Олдерн, следя за тем, как повстанцы разбирают угнанную телегу. — Послоняйся по округе три или четыре ночи. Потом возвращайся. — Слоняться? С принцессой-то? — Корнелия фыркает, выгнув бровь. — Нравится мне твоя самоуверенность, но нет, — его взгляд теплеет на пару секунд. — Если получится схватить ее, скачи сразу на юг, где жила раньше. Там вас не сразу найдут. И еще. Ветер бросается между ними, обдувая лица лютым морозом. Заполняя эту тревожную паузу запахом костра и обрывками чужих разговоров. По ту сторону ворот движутся еще телеги, а сопровождают их совсем мальцы, громко распевая непристойные песни. Корнелия бы тоже улыбнулась этой картине, останься в ней хоть что-то человеческое. — Он тоже будет, — мужчина мрачнеет и опускает взгляд. На его густых бровях тают несколько снежинок. — Не подведи. Раздумывая, она кивает и растягивает губы в ухмылке, от которой Олдерн тяжело сглатывает. — Ты до сих пор боишься назвать его по имени? — Наклонившись к нему, деланно хлопает ресницами Корнелия. — Ну и ну! Вы только посмотрите. — Не в этом дело, — отмахивается повстанец грубым голосом. — Это не страх, а боль. Поймешь, когда потеряешь кого-то по-настоящему. Ее губы растягиваются ещё шире, поднимая в нем уйму противоречивых чувств. Все они связаны с образом, отпечатанным в памяти. Та девушка не заслуживала таких слов. Не после того, как оказалась перед ликом самой беды. У него бессознательно набиваются свинцом кулаки и забивается комом горло от мысли, кто сейчас стоит перед ним. И в этом нет ничьей вины, кроме его. Все-таки мертвая она была безопаснее. — Я потеряла себя из-за вас, — ее взгляд скользит по нему, повстанцам за его спиной и темнеет от сдерживаемой злости. — Так что не учи меня жизни, сукин ты сын.***
Они хотят выкрасть Элион. Это было первое, что Корнелия услышала, как только прояснилось в глазах, и смолк белый шум в ушах. Рана на шее едва затягивалась и чувствовалась под пальцами воспаленным наростом. Они держали ее в изолированной комнате без каких-либо окон и часов, так что несколько минут после пробуждения она пыталась понять, где находится. У этого места не было определенного названия, даже координат на карте. Ее посещали всегда пара человек без какого-либо расписания, и один неизменно стоял у выхода, будто существовала вероятность, что она сможет сбежать в таком состоянии. Спустя какое-то время Корнелия научилась различать надзирателей по громкости шагов и, оправившись, выбрала самого тихого из них. Олдерн не оценил ее попытки навредить ему ударом в затылок. Она тогда собрала все свои силы на этот рискованный шаг. И все равно осталась в дураках. — Все вспомнила, значит, — он хмыкнул, пряча ключ от двери в нагрудный карман. — Мне же проще. Каждый день в невысоких стенах звучали рассказы. Корнелия повторяла события по памяти, собирая их, точно мозаику и совсем скоро они выяснили, что часть воспоминаний до Кондракара размылась. Будто бы исчезла насовсем, потому что она не понимала, откуда в их разговорах был Хитерфилд. Факт был в том, что Олдерн оставался единственным, кого Корнелия больше всего видела. Особенно — перед смертью. Да и после — тоже. Этот выстрел в её шею был точным, практически неминуемым. Точкой, которую превратили в запятую, дорисовав кровью хвостик. — Сначала я не разглядел, — мужчина потер подбородок, нехотя отвечая на вопросы. — Все было в дыму. На меня наваливались толпами, орали и толкали. Когда я подбежал к тебе, ты уже не дышала. Это, — он ткнул пальцем в пульсирующую артерию на своей шее, имея в виду её ранение, — сразу в мясо, так что оставался один вариант. И не смотри так на меня. Я сделал то, что должен был. К тому дню минуло пятнадцать ночей, и потребность моргать отпала первой. Ее точно выдернули вместе с жизнью и заставили забыть о движении век. Корнелия подолгу смотрела в одну точку, ощущая, что зрачкам больше не было больно от резкого притока света — тот всегда появлялся после прибытия Олдерна и выжигал тени в углах комнаты. — Эта вещица спасла твою жизнь, хотя я не уверен, что ты осознаешь это в скором времени, — он кивнул на ее шею, имея в виду привязанную к веревке стекляшку. Рядом со свечами создавалось ощущение, что сфера изогнутой формы пульсирует в такт сердцу. — А теперь будь добра пояснить, как Кадма умерла. Было странно представлять женщину уже мертвой, а не живой. Не плакать и не оправдываться. Пугающее спокойствие, практически равнодушие, стекало в жилы, окрашивая их в черный цвет. Но важнее было то, что Корнелия, наконец, поняла, кем теперь является. И что у этого есть своя цена. — …Вы уверены? Конь точно не сбежит. Но я не могу приглядывать за вашими сумками, — сомнительно произносит старик, уперев руки в бока. — Если обчистят, ничего возвращать не собираюсь, — бескомпромиссно заявляет он. Похлопав коня по шее, Корнелия молча кивает и разворачивается, чтобы уйти. С ней потому хорошо и разговаривали, что до сих пор не было видно лица из-за глубокого капюшона. Ночь вгрызается в небо, как собака в кость. Среди домов делается все тише и тише. Вечер празднования должен стать, кажется, первым крупным празднованием в замке за последние несколько лет. Весть о торжественном вечере в честь нового завоеванного мира расползлась по городским улочкам и будто бы заражала еще большим отчаянием. Они надеялись, что мятеж хоть что-то изменит, но наткнулись на прибывший в порт корабль с мертвым телом женщины — павшей королевы, чье мертвое и иссушенное тело показательно пронесли до замка. Не сказать, что Кадма была хорошо известна здесь. Но те, кто знали, убедили всех остальных, что темной владычице больше ничего не грозит. А значит все окончательно потеряно. В узком окне трактира виден мужчина, прижимающий к сломанному носу тряпку. Рядом с ним некто тасует карты. Корнелия всматривается повнимательнее и видит мелкого мальчишку в безразмерном кафтане. — Когда вас ждать? — Хозяин заведения вытер ладони о длинный фартук, перенимая внимание на себя. Замбалла все еще остается слишком крупным призом для какого-то короткого торжества. — Вернусь через четыре ночи, — недолго подумав, отвечает Корнелия. — Я заплачу втрое больше, если конь останется живым. И моим, — предупреждающе сверкнув глазами, предлагает она. За высокой стеной позади них полно тех, кто забыл вкус мяса. Этот разговор закончился бы намного раньше, если бы она не видела своими глазами, как в свои худшие времена повстанцы резали лошадей. Им пришлось выбирать между амбициями и реальностью. Голоду плевать на трон. Эта тварь обгладывает всех, чьи кости торчат наружу. — Тогда поставлю его в более укромное место, — трактирщик бросает хмурый взгляд на потухший в его руке факел. Корнелия приподнимает голову, когда над замком разносятся взрывы. Столпы разноцветных искр взмывают над шпилями, распадаясь на сотни мелких звезд в облаках, и она невольно стискивает зубы. Прошло много времени с тех пор, как темный дворец видел ее и, видимо, им суждено свидеться еще с десяток раз, прежде чем ее отпустит. Босые ступни шлепали тогда по холодному мокрому камню в сторону одиночных темниц, чтобы затем ее приручили. Не как зверушку. Намного хуже. Эти чувства из прошлого так и не смылись кровью, и она, прикусив губу, давится смехом. Некоторым достаточно было просто все бросить, чтобы забыть. А ей даже смерть не помогла. Темная тварь на шее разделяет ее настроение, насыщая тело внезапной легкостью. Попытки разобраться с магическим сердцем не окончились ничем хорошим, потому что заточенная в нем сила не хотела мира. Она присматривается к тонким струйкам дыма, повисшим вдалеке, и медленно притрагивается к прохладной сфере над ключицами. Жизнь. Смерть. Все смешалось и покинуло ее. Осталось то, что не принадлежит ни одному миру. Ни одной стороне. Корнелия плавно опускает руки и чувствует, как мертвые восстают перед ней на пустой площади. Не люди, но и не трупы — призрачные дымящиеся очертания мелькают в тусклом свете уличных фонарей в ожидании ее первого шага. Олдерн называл все это надеждой и последним шансом. Корнелия называла иначе. Некромантией.***
Синяя морда недружелюбно скалится при ее появлении. Сторожевые псы разражаются громким лаем, впрочем, не приглушая музыку во дворце. По длинной подъездной дорожке стучат колеса величественных карет, пока лестницу окутывают хохот и бессмысленные разговоры о новых порядках в королевстве. Обугленные силуэты развеваются по ветру. Их мелкие частицы застревают в ее волосах и остаются на платье. Ватек, помедлив, открывает ворота псарни и смачно сплевывает ей под ноги. — За Дерека. За Милену, — цедит он, вонзая в нее недовольный взгляд. Огр возвышается сразу на несколько голов, и ей приходится вскинуть подбородок, чтобы рассмотреть его получше. За исключением глубоких и незаживающих шрамов у носа, он выглядит все так же. — Если скучаешь по ним, попроси, — Корнелия наклоняет голову, изучая его в слабом блеске огней. — Я не откажу тебе в удовольствии поселить их рядом с тобой. — Пошла ты! — гневно огрызается Ватек и оглядывается, потому что это было очень громко. — Не смей, сука, трогать их могилы. Ты поняла меня? — Он практически приседает, чтобы увидеть в ее глазах правдивую реакцию. Она не отшатывается, когда его клыкастая, точно у собаки, пасть приоткрывается в миллиметре от ее лица. Каких-то пару мгновений огр смотрит на нее, чуть ли не выпуская дым из носа. Он был единственным из повстанцев, кто так и не смог смириться с планами Олдерна и покинул ряды незадолго до разгрома лагеря. Что-то дружеское, преданное их прошлому, воскресает в его взгляде, но тут же исчезает, когда рядом с ними сминается трава. Так словно на ней стоят сотни невидимых ног. — Стражи, — Корнелия возвращает его внимание к себе и полностью откидывает капюшон. — Ты смог их отвлечь? Ватек отшатывается, видя ее лицо. В венах этих будто бы сосредоточена самая темная ночь. — Ч-что… — он запинается, позволяя зрачкам впитать ее вид. Любопытство всегда пересиливает страх. — Что Олдерн сделал с тобой? — Не хочешь спросить у него сам? — Она проходит мимо него и замирает перед рычащим сторожевым псом. — Меня сразу же убьют, — несчастно произносит огр. — Ничего страшного. Я верну. Эти слова вырываются из нее настолько естественно и легко, что внезапно настает тишина. Музыканты принимаются играть более задорные мелодии, разряжая недолгую паузу. В высоких округленных окнах замка проносятся шлейфы изысканных тканей. Праздник вот-вот начнется. — Корнелия, — Ватек обращается к ней по имени, и его низкий, обычно устрашающий голос, проникается сочувствием, — я пытался его остановить. Всех их, потому что так было нельзя. Мне жаль, что я так не смог никого убедить. В дворцовых залах разражаются звонким смехом в аккомпанемент веселой музыке. На улице не так красочно и шумно, так что они могут просто вот так молча стоять и не слепить друг друга фальшивыми улыбками, боясь привлечь внимание. Ветер вырывает прядь волос из локона и щекочет им ее кончик носа. Вместе с уставшим вздохом становится темнее. — Олдерн зовет это все последним шансом, — она не замечает, как на губах повисает шепот. — Плевать на все это, — Ватек взмахивает крупной ладонью, почти нервно. — Ты должна была бежать от них! Залечь на дно и начать все сначала. Они же тебя к смерти приговорили. — Они спасли меня от нее, Ватек, — Корнелия ненавидит говорить так, но иначе он продолжит смотреть на нее. С жалостью. — Я хотела уйти, — признается она под его долгим взглядом. — А потом вспомнила, что Вилл могла спастись сама, а выбрала меня. И теперь она гниет там, — вырывается из нее, и на уголки его рта ложится хмурая тень. — Иногда единственный правильный выбор требует смирения, а не сопротивления. — И сколько таких выборов ты сделала? — Горько спрашивает Ватек, покачав головой. — Олдерн не отпустит тебя, пока не выжмет все для своей победы. Ты просто инструмент в его руках, — обессиленно произносит он. — Забыла, кто учил его? — Он тоже будет мертв, — ее взгляд холодеет, что сразу же замечается им. — Не думай, что Олдерн удерживает меня силой. У нас с ним одна цель. Ей знакомо подозрение в его глазах, потому что оно словно вырвано из тех первых неловких разговоров с лидером повстанцев. Тогда было невозможно поверить, что Олдерн не пожертвует всем ради Меридиана, и Корнелия искала способы вырваться. Начать жить по-своему. — Ты знаешь, где Элион? — Она стягивает с себя плащ полностью, не выходя из тени. Снежинки соскальзывают с ее кожи будто бы с куска льда. Не тают вовсе. — Слышал, что будет со всеми, — угрюмо говорит Ватек, закрыв ворота с протяжным скрипом. — Кто бы мог подумать, что отсутствие пирушек так разозлит народ, а? — Он уничижительно фыркает. — Не мятеж, не сгоревшие дома, а блядские танцульки. Им завезли с Замбаллы выживших жителей. Трофеи, — хмыкнув, огр отпирает последнюю клетку, и наружу со свирепым рычанием выбирается мохнатый кобель. — Не брезгуешь пьяными? Корнелия косится на него, не понимая с первого раза. В окнах появляется все больше и больше тонких теней, окутанных мягким мерцанием свечей. Из его рта вырывается облачко пара и едкий смешок от понимания, что о прошлом они больше не заговорят. — У тебя только один вариант попасть внутрь. Под ручку я тебя повести не смогу. Мужчина перед ними ойкает, оторвавшись от стеклянного графина. Запах спирта расползается по ее рукам и подпаливает кожу дрожью отвращения. Корнелия, опустив голову, смотрит на стыки напольных плит, пока рядом Ватек охотно прихлебывает из кружки в честь знакомства с господином, чье имя в его исполнении звучит, как проклятье. Они договорились, что она будет молчать и держать голову опущенной весь вечер. Ради ее же блага и всех остальных. Мужчина в дорогом шелковом фраке перестает считать монеты и, затянув мешочек, бросает его Ватеку. Тот ловит легкой рукой и одобрительно кивает, прощупывая вес золота. — Точно не заразна? А то видок оставляет желать лучшего, — сухие пальцы дергают ее за подбородок, заставляя приподнять лицо. Три пары глаз впиваются в черные капилляры под нижними веками и в потемневшие уголки губ. — Ты убедишься, что на Замбалле все такие, когда увидишь их музыкантов. Между прочим они играли той мертвой королеве, — откусив какой-то плод, бурчит Ватек. — Девчонка в самом соку. Стражники не жаловались, — он сплевывает кожуру в раковину и подходит ближе. Косточка корсета рвет кожу, когда громадная синяя ладонь хватается за ткань платья и дергает вниз, оголяя часть груди. Корнелия до скрежета сжимает зубы и покорно отводит взгляд в сторону, ощущая на себе осторожное прикосновение человеческих пальцев. — Сыпи нет, язв тоже, — Ватек отходит на шаг и едва заметно выдыхает, прикладывая руку к подбородку. — Хоть домой приводи и знакомь с женой. — А молчит она всегда? — Второй пьяница, все время сидевший на столе и раскуривающий трубку, подается вперед. — Смотря как постараешься. Музыка снаружи стихает, придавая этой усмешке особую громкость. Превращая ее в определенную команду, укоренившуюся за пару мгновений в расширенных зрачках двоих мужчин. Корнелия поднимает ладонь, намереваясь поправить корсет, когда прокуренный и хмельной голос останавливает ее. — Нет. Вопреки указаниям Ватека она обращает внимание на человека в облегающем темно-синем костюме, и связки в предплечье натягиваются от едва сдерживаемого желания стереть наглую ухмылку о неровную стену. Между ними повисает долгий зрительный контакт, раздражающий того, чья приятная внешность противоречит происходящему на пустом складе. Именно он и заплатил. Эта сумма могла бы стать новыми украшениями в коллекции его жены, не меньше. Корнелии, кажется, стоит всего вспомнить, что для личной мести в замке сегодня недостаточно просторно. Под одобрительное хмыканье ее рука медленно опускается. — Ты знаешь, где найти меня, если возникнут проблемы, — Ватек приспускает капюшон на лоб и открывает дверь, запуская внутрь промозглый ветер. — Не заигрывайтесь. — Как скажешь, добрый дядюшка, — отмахивается самый молодой, спрыгивая со стола. Сместив трубку к уголку рта, он наклоняется к Корнелии, пристально вглядываясь в ее глаза. — Тебе не кажется, что они все на одно лицо?.. Прядь светлых волос небрежно повисает в его пальцах. Дверь хлопает, оставляя ее наедине с ними. К примеси спирта и одеколона прибавляется дым, стекающий по ее шее. Она старается не думать, сколько знакомой непринужденности в этом простом жесте. Будто бы ему принадлежит весь замок, а не последнее место в очереди у швеи. Видимо, он растолковывает ее пронзительный взгляд по-своему и вынимает трубку из рта. Деревянный кончик поблескивает от слюны, когда мужчина вальяжно предлагает ей затянуться. — Хочешь? — Вопрос бессмысленен, потому что между ее губами и трубкой уже остается несколько миллиметров. Байка о том, что у нее с рождения нет голоса, всплывает в его голове моментально, и он усмехается. Корнелия послушно приоткрывает рот и чувствует горький привкус бесцветного напитка из графина. — Мы опаздываем, — его приятель нетерпеливо кивает в сторону арки, погрязшей в полумраке. — Я не собираюсь терять земли просто потому, что ты не можешь угомониться! Тонкая корка на свежей царапине лопается от слишком грубого рывка, и пару черных капель стекает вниз к животу. Корсет встает на место, скрывая грудь целиком и, как бы ни были сильны их опасения по поводу опоздания, каждый позволяет себе задержать взгляд на ее теле еще на пару секунд. Это была идея Саргассы, которую никто не захотел оспорить. Во дворец попадали исключительно по приглашениям, после тщательных проверок и согласований с командиром стражи, так что иные способы не позволили бы Корнелии оказаться внутри. За два месяца до торжества повстанцам стали известны некоторые детали, и последние три недели она выслушивала от них подробные наставления, одновременно готовясь?.. Не разбиться как только чужие пальцы бесцеремонно полезут под ее платье? Или не потерять самообладание от мысли, что она уже могла бы быть далеко-далеко? — У меня был опыт общения с такими, — Саргасса звучала не слишком жизнерадостно, рассказывая ей ту часть жизни, что до сих пор заставляла повстанцев смотреть на нее с укором. — Сложнее, чем не дергаться, только засыпать потом с этими воспоминаниями. Но тебе должно быть легче. Разве нет? Она тогда имела в виду ее мертвую часть, но спустя месяцы Корнелия так и не поняла этих слов. Наверное, потому что ни мертвого, ни живого в ней больше нет. Это было одним из последствий заклинания и притаившегося под рукавом магического сердца — отсутствие энергии, считываемой большинством магов. Если Нерисса и узнает ее, то только по памяти. Схватив под локоть каждого спутника и опустив подбородок, Корнелия пересекает ровным шагом коридор, притворяясь чудно одетой игрушкой. В один момент кажется, что лучшего расклада и не будет: бездари рядом с ней не слишком общительны с остальными гостями и практически не останавливаются, чтобы поприветствовать знакомых, протаскивая ее через столпотворения к тронному залу. И пока никто так и не вспоминает ее имени.
