Бесконечность

Генри глубоко вдохнул осенний, прохладный воздух, наполненный запахом гнили и рыжих листьев, а затем спокойно выдохнул. Ноги чуть пульсировали от недавнего бега, пальцы даже сквозь перчатки натерлись об стрелы, волосы налипли и мех на полубушке налипли к взмокшим лбу и шее. Мыслей никаких не было, только лишь простое, тихое «как же хорошо». Небо темнело, ветер кружил в медленном танце ржавые листья и дыхание осени. Солнце уже давно закатилось, и лес выглядел так, будто его нарисовал даровитый художник, тщательно подбирая каждую краску, нанося хаотичные мазки то холодных оттенков неба и промерзшей земли, то теплых оттенков листвы на ветвях и на земле, коры, шкур зверей. Темно, но безмерно уютно, будто и не лес со зверями вовсе, а какой-то дворец со своими законами. В лесу всегда была такая атмосфера. Генри ощущал себя принцем именно леса, нежели золотых сводов, строгого распорядка дня и вычурной, сложной одежды. — Генри?.. Ветер тронул волосы, убрал пряди со лба, коснувшись виска как-то совсем уж ласково. Взглянув из-за ресниц на Олдуса, что стоял в нелепо коротком шаге — подайся вперёд и коснешься носом, — Генри шагнул в сторону, дальше. Дальше от мягкого, прохладного ветра, отрезвляющего мысли и чувства. Да разве мысли были трезвыми?.. Настойчивый ветер зарылся нежной ладонью в пряди, огладил щеку. — Столько раз описывал тебя… — Шёпот, такой дивный… Генри застыл, не в силах пошевелиться. Так тихо и спокойно, так темно. На небе загорались мелкие, блеклые звезды. — Каждый раз восхищался, ловил тихий восторг. Когда-то, конечно, веселье, смущение… — Ты меня читаешь как открытую книгу. — И это осознание, эта мысль вонзилась куда-то в грудь кривой, неумело вырезанной стрелой с жалким оперением — не вдохнуть, не выдохнуть. Лишь стоять и слушать ветер, ощущать его. — Каждая строка… — С каждой строкой узнавал всё больше. — Выдох к выдоху. Осенний ветер смешал их затуманенные мыслями взгляды. — Генри, я устал. Не могу уже. Так потеряно и жалко. Генри накрыл его ладонь, вжался в неё щекой, рассыпался сотнями листьев, которые разорвал порыв ветра. Держись, держись… — Держись только, — шепнул Генри. Поцеловал дрогнувшую кисть. Им уже поздно о чём-то думать, поздно изменить хоть что-то. Лесное царство бережно хранило их, только тут они могли себе позволить всё это — все эти касания, взгляды и жесты. Потому что оба крепко влипли, увязли, как в топком болоте. — Прости, — шепнул Генри, целуя пальцы, испачканные в пятнах чернил. Шепнул, стараясь не думать ни о чем, лишь о кудряшках, в бесконечных петлях которых потерялись сотню ответов на скребущие душу вопросы. Будто бы «прости» что-то изменит, как-то поможет, честное слово. Никому из них уже ничего не поможет. — Хочется иногда своё сердце пронзить кинжалом, — пробормотал Олдус, вдохнул ветер. — Каждый раз, когда её обнимаю. Генри понимал. Тяжело было хранить их тайну, тяжело скрывать пылающее сердце под рубашкой. Тяжело им любить друг друга, особенно, когда любовь на вкус как едкий дым. И Генри дышал дымом, когда Олдус обжигал поцелуями его шею и ключицы, целовал, касался, проникал под горячую кожу обжигающе-ледяным ветром. Генри задыхался, когда Олдус оставлял на его костях витиеватые надписи признаний в любви, Генри зарывался в его мягкие волосы, выводя осторожными стонами его имя. Тяжело любить, когда золотые нити теряются в стольких обстоятельствах, когда они путаются в кудряшках и сгорают о горячие щеки. — Прости… И каждый раз они извиняются. Будто это как-то поможет и растворит дым пылающих сердец. Поздний вечер в осеннем лесу, предлог — охота. Вместо охоты — ветер, разносящий по всему лесу хриплые стоны и скулёж, тайна двух возлюбленных, зарытая навеки под гнилыми листьями, укрытая блеклыми звёздами и тёплым небом. Бедная женщина теряется, видя мужа остывшим, вялым и дерганным, с мешками под глазами, прячущего судорожно исписанные листы куда-то в самые углы шкафа. Эдвард ловит каждую слезу Генри, стремясь узнать, что случилось, что происходит, что это с тобой, Генри?.. И все молчат. Они проживают через бесконечность, и им остаётся лишь догорать друг в друге, умирать от чувств и огня, бушующего в венах и костях. Главное — тишина.