Жадность

— Это место — тюрьма, — говорит как-то Итэр. Сначала Люмин не понимает его. Ее больше занимают губы брата — сладкие от фруктового сока. Она скользит по ним языком, собирая остатки. Итэр вспыхивает. Им всегда мало. Жадность — одна из фамильных черт. Затем она осмысливает сказанное. Сады ковчега, только кажутся бесконечными, но на самом деле имеют свой предел. И сколько бы Люмин себя не обманывала, кусочек их родного мира приносил своим существованием скорее боль, чем утешение. — Это плохо? — спрашивает в ответ Люмин. Пальцы скользят по голой коже, путаются в волосах. Воздух, который они делят на двоих, слышит только их быстрое дыхание. Теперь время хмуриться Итэра. Менее терпеливый — он не любит сосредотачивать все свое внимание на чем-то одном. — Не знаю, — говорит он в итоге, — это странно. Толчок едва ощутимый, но Люмин вздрагивает и выгибается в его руках. Еще до хонкая, до конца их мира, и путешествия в садах ковчега, они могли идти куда угодно. Вседозволенность и безнаказанность — повелителям мира незачем было оставаться на одном месте. Но теперь их неторопливый дрейф по бесконечной пустоте космоса едва можно назвать движением. Люмин понимает, о чем говорит брат, но не разделяет его страсть к свободе. Толчок за толчком, дыхание становится быстрым и влажным, хриплые стоны переплетаются между собой, как и их тела. Едва ли можно сказать где заканчивается Люмин и начинается Итэр. Единение — идеальная совместимость — два осколка погибшего мира, находят утешение друг в друге. Финал отдает искусственной сладостью. Как и всё в саду — был лишь хорошо созданной иллюзией. И Люмин не может сказать, чтобы будет, когда Итэр захочет их разрушить.