Erdgeschoss

«Ай вона флаай лайкэингл Тузесииии Флай лайкэигл Лет май спирит кэрри миии Ебошу третий час Про ебаный абсолютизм А Кромвель тут нахуя? ... это республика… да бля» Мирон перестал намыкивать бессмыслицу, тихонько вздохнул. Потер левый глаз, от души потянулся, ругнулся — и вновь уставился в исписанные листочки. Что-то почеркал по уже начерканному, залез в словарь, опять подправил. Придирчиво глянул. «Вроде…вроде все. Хер знает. Примут, думаю». Телек тускло подрагивал в углу зелёной клиповой матрицей — а больше света в комнатке не было, засиделся пацан, даже лампу на столе включить не досуг. Осталось лишь начисто переписать. Не так уж и сложно было, плевое дело. Ладно, перед кем рисоваться тут — охуенно сложно было все это собрать, пришлось в какой-то момент даже отца подключить. — Пап, ты что-нибудь про сакральную монархию знаешь? Отец задумчиво потрогал переносицу, отложил на мгновение вилку. — Если память не изменяет, это та монархия, где монарх ещё и играет роль жреца? — Так а по-немецки как все это сказать? Как вот этот «жрец» будет по-немецки? — нетерпеливо спросил Мирон, который уже свой кусок рыбы дожевал и хотел побыстрее вернуться к заданию. Отец посмотрел на него слегка растерянно. — Честно говоря, сынок, сейчас и не скажу, но… — Ну вот и какой толк быть умным, если все равно сказать об этом невозможно? — хмыкнул Мирон, вставая из-за стола, — Зачем… — Не цепись ты к папе со всякой ерундой, — прервала поток рассуждений мама, забирая у него тарелку, — Тоже мне проблему нашел. Если надо, то всегда можно посмотреть в словаре. Der Pastor какой-нибудь. Или Priester… — Это все священники. А мне нужен жрец. Язычество, понимаешь? Ритуальные костры, тотемы, жертвоприношения, ууу! — скорчил дурковатую гримасу Мирон. Мама в ответ только головой покачала. В своей комнате глянул в словаре — вроде и впрямь так и так сказать можно. Слушал потом через стенку, как мама с папой о чем-то негромко спорят. Стенка стыдливо глушила слова и отдельные звуки: «Ян… мусложно, это понятноно…не раетсядаже…». Что-то и про записку от Мильт мелькнуло — уже три дня как бегущей строкой хоттопик домашних теленовостей. Мама в тот день чуть не расплакалась. «Ну почему ты дома такой спокойный хороший мальчик, а в школе…ну невозможно же так, Мирон, ну неправильно это! Ты меня очень и очень расстроил. Уйди, пожалуйста, в свою комнату». От слов этих противно комкало желудок, а желание объяснять, что дома к нему не цепляются всякие придурки на голову выше и на три корпуса плотнее, потому и быть хорошим проще, как-то само собой отпадало. С ног до головы заливало виной — мамины дрожащие губы и укоризненные взгляды пробивали натурально любые мысли, какие только не подумай. Но, в конце концов, хрен-как-его-писать эссе и мерно бухтящий одними и теми же хитами телек морок этот победили — красней-бледней, а дописать-то все равно надо. Завтра он с этой работой отправится на заброшки к новому…приятелю? Мирон повалился на кровать, зажавши в зубах ручку, словно палочку-кляп. Макс ведь не обманул — он и впрямь в школе не появился ни единого раза с того самого дня. Дебилоидам-одноклассникам, впрочем, в таких явлениях и нужды особой не было — побаиваясь неясных последствий дружбы Мирона и какого-то «урода из русской мафии», как объяснял всем шепотком Бенгейм, они объявили парню бойкот и демонстративно игнорировали его присутствие в классе. Мирона подобное отношение более чем устраивало, тем более, что голова его все эти дни была забита тревогами совсем иного толка — как бы не упасть в говно лицом на встрече с «зависающими в Гергейне». «А если их там будет очень много? А если все будут старше меня? А если предложат выпить? А если дурь? А если там будут девушки? А если он меня вообще не вспомнит? А если им не понравится что-то, и они меня отъебошат? А если их будет очень много, и они меня отъебошат?..». Порой отчаянным прыщом дёргало в душе желание никуда не идти, пересидеть вечер вторника спокойненько дома — но от мыслей таких воротило куда больше, чем даже от опасений быть отъебошенным. Мирон знал — идти надо, волей неволей, но надо, потому что потом будет куда хуже. Заест себя насмерть, что не рискнул, упустил… шанс? Ему вспоминался спокойный дружелюбный максов взгляд — становилось чуточку проще поверить, что его хоть немного, но ждут. «Ты совсем дебил? Разумеется, он тебя ждёт. Если ты не отдашь ему эссе, то он тебе спасибо точно не скажет». Уничижающий голос разума на этот раз был правее всех правых — есть обязательство, да и становиться врагом здоровенному парню с раскидным ножиком в мироновы планы точно не входило. Он долго ещё ворочался по кровати, гоняя разной тревожности мысли, чтобы, так и не раздевшись, уснуть — с ногой на подушке, с ручкой в расслабленных пальцах. Телек заискивающе переливался клипами с голыми дамами, которые выползали искать своего зрителя после полуночи — их бесстыдные тени бродили по стенам, отражались в зеркале у шкафа, перебирались на потолок. Часа в два ночи они прекратили свои прогулки — экран зашипел серой сеткой, щёлкнул, погас, наконец.