в конце они снова будут вместе

Чуя больше не удивлялся, его лицо, прекрасное и безмятежное в своей лёгкой, глупой и жёсткой наивной улыбке пухлых губ, светлых, словно персики мягких и приятных, но насыщенных в своих ощущениях, теперь эти губы не могли весело удивляться по каждой нелепой и странной причине, округляться, скорее даже женственно. Его тонкий нос, розоватый и вечно ледяной, как Осаму... нос закрыт под пластырями, из которых совсем немного выпирал кончик точеного и аккуратного вздернутого носа. Чую нельзя было удивить. Его мысли были полны тем солёными и мерзким, отвратным и ничтожным человеке, который прочитал рыжеволосого будто книгу, не следую сюжету, развивал её, он был повелителем этой никчёмный и простой жизни, которую можно было обрезать своими острыми усмешками, своей язвой улыбки и холодной дрожью, которую испытывал каждый, глядя в мертвенно-безумные глаза Осаму. Только он, фактически раб, жалкий, он ненавидел это пытался показать то ли себе, то ли ему их общее место, его место, он был одержим этой идеей, слушая истеричный хохот шатена, замечая неисьовый и ярый огонь в его глазах, плача где-то тихо, пока тот, самый мерзейший таинственный человек на свете, пытался стать таким же нежным, словно утренняя роса, сладкая и воздушная, кажется, одно касание и эта анархия вечной чистоты и гепоростности, ангельский добрлты, все это раствориться или умрёт веколепным в глазах циничного Осаму. Чуя любил играть, особенно когда тёплое вино разливается по его телу, жадно пожирая все остальные эмоции, оставляя лишь страсть и беспамяство, это странное чувство, прекрасное и ужасное, все, что можно было ощутить - он ощущал, ему был приятно пить и страдать от боли трезвости, но более сладострастно было мечтать о ещё всего лишь капли чудотворного вина, которое сделает из робкого ребенка зависимого взрослого. Вино... Столько воспоминаний об этом, первый поцелуй Осаму и Чуи, бесчувственный и холодный, мерзкий, будто вместо Осаму был труп, ледяной и странный, он не умеет любить, лишь потакает людям, они же умеют чувствовать и понимать, они насыщают сахарными воспоминаниями в своём воздушном мире, именно они, презренные и алчные, циничные и безжалостные, их ловкая принимающая беспощадно, впрочем, как и себя, но они поддались страсти и огню, наверное, потому они и управляют такими ничтожными самолюбивцами. Осаму стоял и делал вид, что хочет чувствовать, мерзейший подонок, считал, что имеет право на чувства, увеселение и на нормальную жизнь? Он гадок, низок и ненавистен Чуе, его внешность, походка, эти карие глаза, словно каждый день в них распускался новый, светлый, невинный и нежный, прекрасный и великолепный, он будет наслаждаться своей чистотой пока глаза шатена медленно не расскроются до середины, а цветок пропадёт в бездне похоти и взгляда Осаму, и одним из таких цветков стал Чуя, в очередной раз дотягиваясь до бескровных тонких,  словно сталь и невероятно ледяных, как, в принципе, и он сам, губ, целуя их, не как губы человека, приятные и насыщенные эмоций, всегда в цвете, а к странным замерзшим губам статуи, словно прекланяясь, а не даря желанный и изысканный, не сладкий и глубокий, а робкий и бесстрашный. После все иначе, Осаму, пленный своей мерзотной и жалкой мечтой, он бросил свою жизнь в обрыв, он спрыгнул, он что-то кричал своим гнусным и противным голосом, бесчеловеческим и ужасным. Закончилась его жизнь, он этого и заслужил, бесчестный ребёнок, рано узнавший о смерти и страданиях и научившийся ими управлять. Он был ненавистен и, возможно, в этой ненависти Чуя и нашёл прелесть, оправдывая каждое действие, адвокат дьявола, никто иной. -...это будешь ты, Чуя, никто больше не справится - уже который час ровным и размерным голосом Огай, он был непоколебим в своём спокойствии, пусть и ложном, рядом с , но что-то странное было в этом безэмоциональном голосе, что мгновенно заставило Чую, и без того стрессовоного и испуганного ребёнка ещё больше ужаснуться, что-то неизвестное и непонятное, но родное, бывшее частью рыжеволосого ясно и чётко, как щелчки тёплых пальцев, когда он учил безжизненого Осаму играть на гитаре, по какой-то вгоняющей в дрожь причине, дрожь из-за страха, то ли смерти от рук неприязни к шатену, то ли от страха стать ненавистным ему. И Чуя, зарываясь в свои робкие детские мысли, пугающие его самого, бьющие своими тонкими, прозрачными руками, скорее даже, белоснежными костями в форме рук Осаму.... Что за ужаснейший человек, никогда не выходит из его невинной головы и охватывает её, словно смерть была ложью и вселением в голову Чуи, броском в него же им же.... А Огай, он не молод, но выглядит как двадцатилетний, больше ему дать сложно, он молчит и боиться пугать Чую, признаться в самом страшном и отвратном... И Чуя это прекрасно понимал, хоть был и не так умен, но он понимал чувства, эту неловкую улыбку и текущие солёные огненные слезы, его же ножи, которыми он так профессионально подаергал насилию всех, в его слезах скоро появится кровь, мерзейший слабак, но имеет чувства, казалось, только этому фактор он сам был рад, и горькие слезы уже капают и звучно бьют по полу, как остатки вина, которые Чуя всегда в тайне от Озаки добавлял в свой кофе, теперь же подобные, только прозрачные капли росы и по лицу его босса. И Чуя ушёл, сжимая в тёплых кулаках всю свою жизнь, сладкую и печальную, детскую судьбу с жестокой алчной смертью, он, шевеля своими недлинными и приятными ногами цвета персика, быстро, почти переходящим в бег, страстно завущего его обратно, в дом, бросить мафию и уйти, кто его осудит за такой необычный, но приемлимый для будущего, казалось бы, нерасчетливый, но потом он будет жить, пусть и придётся отвыкнуть от вида крови, от боли и разрушения его детской психики, он не ыбл развратным, ужасным, до смерти обожающий крови, скорее, ему было жаль ту дурманющую неизвестность и смерть, столько прожито в этой чёртовой организации, в этой отвратной и смертоносной, идеальной для удовлетворения его самых потаенных и мерзких желаний, его гнусных, дрожащих, он сам боялся их и сам отрицал, противно и, словно мед, невыпускающе из своего тонкого мозга. Чуя был в исступлении, больно ли или плохо было оно? Рыжеволосый сам не понммал, словно опьяненный он шёл, на его тёплых и пухлых губах сверкала нервная улыбка, туманная, скрывающая все его мысли. Он шёл, спотыкаысь слегка, он выглядел бы как обычный человек, который не потерял ничего, он мог бы забыть о своей способности, он мог бы не пылать в этой агонии, он мог бы жить.... Он шёл, не разбирая ничего, он шёл к одной организации, которая, наверное, была виновата в смерти Осаму даже если нет - Чуя был уверен, что это не соперничество, это месть, для него, для его утех. И, пожалуй, единственное, что он сейчас мог осознавать - порча, нужно взять свою истинную способность в свои руки, и месть, пусть она ответит всем за все, рыжеволосый в этот момент возненавидел всех, он был одержим любовью к Осаму, был им восхищен, словно делая все дл него, мразотного ребёнка, испортившего не одну жизнь, холодной твари, худшего, чего можно было любить, но Чуя.... Его достигла первая точка порчи, тело стало иным, беспрестанно слушаться оно уже не могло, румяная и тёплая кожа порвалась, давая выступить мерзко у мясу и крови, стекающей по рукам, лицу и коже, теперь лишь сладкая и гнилая кровь, в которой, казалось, был весь его мир. Руки задрожали, потеря силы ощущалась сразу, все тяжелее и тяжелее становилось дышать, но чёртова месть не давала покоя. Он чувствовал азарт, верность своих намерений, ему было приятно, словно разрывы в сознании, он не понимал, его руки, все больше и больше краснея от напряжения и странной зыерскрй радости, наверное, тот, ради кого он делает, был таким же и чувствовал также, словно это была игра, в которой нет победителя и проигравших, эта игра - наслаждение, кто больше его получает, кто меньше - зависит от привычки неистово убивать. И он наслаждался, он выполнял все, что будто бы было негласно написано, и, ему, конечно же, было за радость видеть и ощущать то, что и Осаму. Чуя не сдерживался, он кидал людей, черствых и чистых, виноватых и не виновных, которые становились трупами с исткекающим кровью, лицом и телом, а рыжеволосый лишь кричал о том, что во всем виноваты они... Сумасшедший? Он стал таким на мгновенье, сейчас абсолютно в своём уме, в анархии азарта и демонического смеха. Но..... Он задыхался, все сильнее и сильнее, с каждой секундой его горло словно взрывалось само по себе, хотелось сорвать кусок этой кожи, лопнувшей и неумеющпй скрывать боль, бьющей со всей силы. Чуя пытался игнорировать огненеые вздохи, контролировать себя, а его ребра сдавливали странные эмоции, чувства, капризы этой способности, этого проклятья, этого ужасного проклятья, которое, безусловно, заслужил только Осаму, мерзотный Осаму и никто больше, ни один человек....но почему так страдает только Чуя?? Почему он слышит, как ломаются его нежные тонкие ребра, только он кричит от страха, а слезы щиплят глаза так, что лучше бы его четвертовали, чем это все, чем этот нескончаемый кошмар. Чуя слышит, как начали ломаться его кости. Он уже не понимает, он будто бредит, чувствует боль и бредит, хочет умереть. Да, он впервые захотел, так рьяно и бесчестно, но захотел умереть. Он, гонимый собственными страхами, сейчас же посмотрел им в лицо,  ему плевать уже, будет ли когда-то он встречать рассветы, провожать закаты, видеть солнце и луну, есть в ближайшей забегаловке самые ужасные в его жизни бургеры, но есть все же, потому он их и любит...как же Чуя хотел сейчас проснуться от этого кошмара, но не хотел снова жить. Просто проснуться. Бездыханное тело, все в алой, как волосы или вино, которое Чуя не так давно себе позволил в честь смерти мерзейшего человека на свете, крови. Его медно-рыжие волосы теперь не развевались на ветру, не были в бледных, полупрозрачных, кажется, забинтованнх руках. Они были в крови. Все в крови. Нежный цветок, фарфоровая кукла, тонкая, аккуратная, с губами цвета персика, с огромными голубыми глазами, теперь она бездыханно лежало, покрытое мгогочисленными ранами, из которых ещё сочилась кровь. Они встретились где-то там, два разных существа, человек с лицом монстра, и монстр с лицом человека.