Старший брат

      Холодно и пусто, прямо как на простой измученной душе, без всех украшений, прикрывающих истинную натуру. Небо серое, закрыто тучами, с деревьев давно опали листья, но не красивые золотистые, цвета солнца, а грязно-коричневые. Тягучая земляная дорога — камнем выложена только главная улица, по которой ездят торговцы — усыпана зеркальными поверхностями луж, небо в себе скрывающими, и пачкает ботинки, но выбора у людей нет, ведь времени слишком мало, чтобы обращать внимание на такие мелочи — если не успеешь собрать урожай, то непременно окажешься в длинных путах долгов или умрёшь от голода холодной прекрасной зимой, ложно завораживающей своей красотой и чистотой, которая на самом деле есть истинная жестокость, скрытая за маской лжи.       Эта была та мрачная и пустая сторона осени, что обесцвечивала мир и души людей, вытягивала любую радость, оставляя лишь чувство незаполненности, как-будто напоминая о том, что раньше внутри что-то было, но не давая вспомнить, что.       Иногда, где-то в кругу людей, что не отдавали себя тоске и унынию, что отчаянно цеплялись друг за друга, разрывая кожу острыми ногтями до крови, всходило солнце. Тогда все вновь окрашивалось в яркие цвета, а небесное светило осторожно выглядывало из-за туч, грея тёплыми лучами и щедро раздавая беспричинную радость.       Но ничто в этом мире не давалось просто так — стоит присмотреться и становится ясно, что это была награда, совершенно не стоящая испытания, но чувство забытого счастья не давало думать, приятно обвалакивая разум и погружая в мир сладких грез.       Молодой юноша лет шестнадцати, если не меньше, долго смотрит в окно, от которого веет холодом осени, такой же умирающей, как и тихо тлеющий где-то на краю вселенной мир, и, наконец, услышав стук в дверь, отворачивается от него и возвращается за рабочий стол, от которого веет душной и плотной рабочей аурой, сразу же накрывающей с головой, как пуховое одеяло. Не подобая этикету, человек начинает действовать без разрешения своего господина.       Юноша вздыхает и поднимает уставший взгляд, в котором медленно загораются фальшивые огоньки, настолько ненастоящие, что, казалось, обладатель совсем не прикладывает усилий на их поддержку.       — Молодой Мастер, — тяжёлую дверь медленно отпирает мужчина средних лет с каштановыми кудрявыми волосами и недовольным взглядом светло-карих глаз, держа поднос в руках. — Мастер беспокоится, что Вы не явились на ужин, потому просил этого слугу отнести Вашу порцию в кабинет, а Вас зайти к нему, как освободитесь.       Юноша еле сдерживает вздох и выдавливает озорную и неестественно широкую улыбку на безжизненном лице, отчего то неуклюже противится не подходящему ему жесту, искажая до жуткой ухмылки. Да и он сам вовсе не высказывает желания этому мешать, не только его вид, но и смерть, давно засевшая на дне зрачков, свет не отражавших причудливыми бликами, и ставшая почти родной, отказываются выглядеть счастливыми и радоваться пустой формальности своего отца.       Перекошенное лицо разражается звонким элегантным смехом, выдавая благородное происхождение сумасшедшего, чего не скажешь о действиях, отчего слуга вздрагивает, но, быстро успокоившись, скептично смотрит на сумасшедшего господина.       — Пошёл прочь! — сквозь смех говорит юноша.       Он ничуть не голоден, нет, он не чувствует голода, но знает, что даже если будет питаться столь роскошными блюдами в том огромном количестве, что подают ему каждый завтрак, самый лёгкий приём пищи, отчего тот невольно задумывался, как столько вмещается в желудки аристократов, всего раз в день, то будет чувствовать себя даже более, чем отлично.       — Вам оставить блюда, Мо…       В мужчину летит первое, что попадается под руку, и тот съеживается, уменьшаясь в размерах, пропуская прямо над головой разбившуюся вдребезги бутылку из-под дорогого вина, осколками осыпавшуюся на пол, кровавыми потеками стекая по стене, и в спешке укрывается за дверью, как за щитом.       Юноша ещё недолго смеется и резко замолкает, а сумасшедший взгляд потухает и возвращается в безразличное состояние.       Это игра, фальшивая, неумелая, в которую все отчего-то верят, и так проще жить. От тебя ничего не ожидают, вернее, ничего хорошего, поэтому можно творить, что душе угодно, и никто не удивится, и в любой момент можно выпустить пар, а не копить в себе. Этим юноша и воспользовался, скинув часть пустоты на наглого слугу.       Он смотрит на потеками таящую свечу на столе, возможно, излучающую тепло, но его было достаточно только, чтобы растопить холод, но не лёд или тьму, долго буравит взглядом дверь, куда недавно ушёл испуганный маленький человек, и вздыхает.       Здесь нет союзников, только хищники, выслеживающие любую слабость.       Юноша медленно встаёт со старого кресла, на удивление, сохранившего свою удобность, не успевшего насытиться теплом его тела, и возвращается к окну.       Там суетится жизнь в муравьишках, отчаянно работающих до потери сознания, чтобы заплатить за право выживать. Ему не нравилось пустое желание бороться за день, лишённый смысла. Зачем это нужно, если ты потратишь его ровно за тем же? Ещё как-то можно оправдать тех, у кого были люди или цели, ради которых было не жалко изнурять себя.       Но юноша смотрит туда не просто ради потехи своего взора, его глаза тщательно выискивают одного особенного человека в куче других и, наконец, находят.       Высокий парень с грязно-пепельными волосами и карими глазами, которых отсюда не было видно. Он идет осторожно, не оглядываясь, чтобы не привлекать внимания, вместо этого незаметно скользя зрачками под длинной челкой, но стремительно, хотя несильно быстрее других, хорошо подстраиваясь под поведение окружающих.       Юноша думает о том, что выданное описание из письма невероятно точно описывает молодого человека, и удовлетворенный смешок вырывается наружу.       Он с протяжным скрипом открывает громоздкий платяной шкаф и нащупывает на стенке за одеждой с правой стороны выступ, на который слегка надавливает, приводя механизм двойного дна в действие. Ему открывается множество разных комплектов одежды: от иностранного посла до простолюдина, на котором останавливается его взгляд, и юноша снимает с вешалки потертую серую накидку из неподходящего для аристократа материала, похожего на мешки для картофеля на ощупь.       Накинув её на плечи и закрыв глаза предусмотренно глубоким капюшоном, скрывающим волосы цвета ржавчины, — смесь обычных каштановых отца и кроваво-красных — матери, он тянет дверцу на себя, пока не слышит щелчок, оповещающий о срабатывания замка, закрывает дверцы шкафа и подходит ко второму слева окну. Оно давно сломано и замаскированно, поэтому незнающему незаметно, что раму можно с помощью небольших усилий выдавить, открыв себе выход.       Удобство этой части комнаты заключается также в том, что с улицы её не видно, поэтому какое-то время висящую на стене, а затем стремительно падающую на землю тень никто не замечает, а стоило бы, наверное.       Юноша возвращает спавшую с лица ткань в исходное положение и задирает голову наверх, придерживая капюшон одной рукой, осматривая окно, и, подметив, что закрыл его нормально, разворачивается, осторожно выходит из-за стены и смешивается с толпой, следуя за пепельной макушкой, что быстро удаляется. Он незаметно заводит кисть под плащ и, нащупав маленькое устройство в кармане, зажимает на нем кнопку. Раздаётся едва слышный сигнал, и юноша убирает руку, проталкиваясь через плотный поток людей.       Изнурительная дорога в итоге заводит в тёмный безлюдный переулок на другом конце города, где цель отчего-то останавливается, должно быть, это и есть место назначения.       «Я уж думал, это никогда не закончится. На кой черт они решили встретиться здесь, если темных переулков и в центре не сосчитаешь?»       Юноша сдерживает раздражение и осторожно выглядывает из-за поворота, но тут же вжимается обратно в стену. Цель смотрит точно в его сторону, ошибки быть не может.       «Понятненько. Значит, меня завели сюда специально, подальше от людей. Что теперь делать?»       — Выходи, — хриплый мужской голос говорит негромко, но чётко, пробираясь в самую душу.       «Блефует? Нужно пока подождать и посмотреть на него дальнейшие действия»       Юноша слышит усталый вздох, раздающийся прямо за углом, и слегка вздрагивает.       — Парень в мешке из-под картошки. «Эй! Это специально пошитый плащ! Ты бы хоть сначала узнал, сколько он стоит!» — он мысленно возмущается, но в то же время едва сдерживает смех, понимая банальность ситуации, а также то, что действительно выглядит под стать описанию.       Однако это не повод расслабляться, поэтому юноша быстрым движением подтягивается вверх, чему способствует его худощавость, и залезает на крышу, не издавая ни звука. Стоит ему сменить местоположение, как из-за угла выходит мужчина и останавливается с озадаченным видом.       — Мм? Я определённо тебя видел.       Юноша беззвучно перемещается в более безопасное место, не сводя взгляда с цели. Теперь им овладевает любопытство, что же будет дальше. Мужчина начинает двигаться, обходит место, где только недавно был юноша, и скрывается в слепой зоне.       «Блять, не видно! — юноша пытается разглядеть свою цель, пока параллельно в его сознание прокрадывается здравая мысль, что нужно послать чрезвычайный сигнал, а по спине ползут мурашки. Но юноша тут же отвергает ее. — Черта с два я что сообщу»       Раннее хмурое и раздражённое лицо расслабляется, позволяя себе лёгкую улыбку. Юноша кивает сам себе и перепрыгивает на ветхую крышу соседнего дома. Отсюда видна та часть, где должен был быть мужчина, но там никого не оказывается.       — Двинешься — прирежу, — юноша чувствует холодное лезвие у своего горла, но не оборачивается.       — А ты хорош, я почти тебя не заметил.       Холодную тишину мрачного дня прорезает лёгкий смешок. Мужчина лишь хмурится и прижимает кинжал сильнее к горлу. Черная капля стекает по шее, оставляя грязное пятно на грубой кожаной перчатке.       — Что за херня?! — ругается мужчина, смотря на тёмный след на своей руке, который, по идее, должен был быть багрово-красным, но его обладатель будто об этом не знает.       — Что такое, а? Жаль, что ты так быстро узнал, — юноша хватается за кинжал левой рукой и, не обращая внимание на порез, забирает его из ослабевшей хватки, разворачивается и хватает цель за горло, поменявшись позициями хищника и жертвы, которые на самом деле изначально были таковыми. — Ай-ай-ай, — он качает коловой, цокнув языком, и смотрит в глаза, в которых бушует гнев. — Не смотри ты так, я не меньший заложник, чем ты, — юноша вздыхает и, нежно улыбнувшись на прощание, перерезает цели горло её же кинжалом. Огоньки потухают, и он разочаровано смотрит на безвольно обмякшее тело.       «Опять разбираться с трупом» — раздражает.

***

      В комнате, погруженной в полутьму, лениво разгоняемую лишь тлеющим камином и догорающей свечой на столе, под светом которой маленький мальчик восьми лет посапывает на коленях старшего брата, тихо читает книжку в красивом кожаном переплёте приятный, размеренный голос.       — …И жили они долго и счастливо, — юноша нежно улыбается, откладывая книгу на стол и туша свечу, отчего от неё поднимается легкий дымок, и целует малыша в лоб, прикрытый алыми шелковистыми прядками. Он встаёт, осторожно поднимая на руки ребёнка, и укладывает того на большую кровать неподалёку, в которой тот практически утопает, сам садясь рядом, и прислоняется к резному изголовью спиной. Они так и засыпают вместе.       «Долго и счастливо. Какая чушь! В мире нет понятия вечного счастья, оно всегда заканчивается отчаянием от его потери, даже худшим, чем если никогда его не чувствовать»       Только солнце касается крыш домов, заливая светом улицы, дыхание юноши сбивается, и тот просыпается, недовольно разлепляя веки. Рассвет пробуждает жизнь, и ему нужно возвращаться — он бесшумно встаёт и, подарив лёгкий поцелуй в лоб, говоря тем свое «пока», покидает ребёнка через окно, чтобы утром его нашли в своей комнате, спящего за рабочим столом.       — Молодой Мастер, — слуга входит без стука, заставая своего господина, уснувшего на ворохе бумаг, небрежно подложенных под голову в качестве подушки, и цокает языком — и как только этому безответственному сумасшедшему доверяют работу? — Пора вставать.       — А? — юноша приподнимает голову, сонно потирая глаза. — Это всего лишь ты… Пошёл вон отсюда.       — Но, Молодой Мастер, семейный завтрак, — непозволительно протестует слуга.       — Я не повторяю дважды, — юноша недовольно смотрит, и под его холодным взглядом мужчина вздрагивает и, поклонившись, пятится назад.       «Как хорошо слыть сумасшедшим ублюдком» — все знают, что он тот ещё больной на голову, только отчего-то в присутствии младшего брата смягчается и бывает похож на нормального.       Юноша довольно улыбается, кладя голову поудобнее на сложенные в замок локти. Он почти не спал этой ночью, так дайте ему сделать это сейчас. Но, будто противясь его мыслям, маленький вихрь врывается в его комнату.       — Хён! — ребёнок забегает внутрь, задевая по пути одну из бутылок, к счастью, упавшую на ковёр и не разбившуюся, обходит стол и прыгает прямо на старшего брата. Тот недовольно морщится, но все равно послушно встаёт и взъерошивает кроваво-волосы, так похожие на те, что были у матери, на его голове.       — Доброе утро, — вздыхает старший, не сдерживая улыбки.       Единственное, что он мог чувствовать — это то, что без младшего брата не смог бы выжить в серых стенах ни дня более.       Юноша не знает, можно ли это считать полноценной любовью, потому что любви, так таковой, кроме как внимательными взглядами, неумелыми улыбками и ласковыми прикосновениями, выражать не умеет.       — Хён, — уже чуть спокойнее зовёт ребёнок.       — Да?       — Ты опять не спал? — младший смотрит прямо в глаза, и старший смеётся.       — Спал, конечно, — говорит он.       — Не ври! — возмущается ребёнок, обиженно надув щеки, и этот милый жест вызывает новую волну смеха. — Это ничуть не смешно, хён!       — Знаю, — юноша твёрдо кивает. — Здоровье надо беречь. Поэтому пойдём лучше, а то пропустим завтрак.       — Хорошо, — ребёнок позволяет сменить тему, хотя умен достаточно, чтобы понять уловку старшего брата.       Столовая большая, даже слишком, словно в любой момент готова принять сотни гостей на богатый пир, её высокий потолок и холодные стены делают атмосферу неуютной, неживой. На белоснежной скатерти накрыто множество разнообразных блюд первоклассного качества, тарелки с овощными, сырными и мясными нарезками, корзинка свежего хлеба, хрустальная ваза с фруктами.       Юноша смотрит на все и кривит гримасу отвращения. Он не голоден, но уверен, что его заставят съесть что-нибудь из этого.       — Ты опять опоздал, — граф, сидящий во главе, смотрит на сына, остановившегося в проходе, укоризненно, но уже смиренно, и переводит взгляд на второго ребёнка, что прячется за спиной старшего. — Кейл, тебе необязательно было лично его звать.       — Но он бы иначе не пришёл! — возмущается мальчик.       — Я… — граф замолкает на секунду и, не придумав, что возразить, вздыхает. — Садитесь за стол.       «И так каждый раз» — юноша вздыхает и подталкивает Кейла вперёд. Тот смотрит на него своими большими невинными глазами и, кивнув спустя несколько секунд, идёт на свое место по правую руку от отца. Юноша, игнорируя этикет, что говорит ему сесть слева, располагается рядом с младшим братом под недовольный взгляд молчащего графа.       — Приятного аппетита, — чисто формальное пожелание, не подкрепленное и толикой искренности.       — Благодарю, Ваше Сиятельство, — юноша слегка склоняет голову, даже не взглянув в сторону говорящего, и продолжает нарезать сочный стейк, из которого просачивается на тарелку сок, все его действия пестрят элегантностью и благородством.       Температура в комнате словно падает на пару градусов, и Кейл неловко молчит, не решаясь поблагодарить отца, с которым у его старшего брата были весьма холодные отношения. Впрочем, граф не сильно проявлял инициативу и в сторону мальчика, но тот надеялся, что это только сейчас, после смерти графини, да и у него есть, на кого положиться, помимо никудышного родителя. Потом все вернётся на круги своя, верно?       Да, вернётся, но не для него. Кейл дрожащей рукой тянет брата за рукав, не отрывая взгляда от незнакомцев, которых ему представили семьёй. Тот смотрит спокойно, без тени эмоций, как и всегда, и едва заметно лишь для него нежно улыбается.       — …Я Кейл, — слегка смущённо говорит мальчик, и чувство, как его маленькую ручку взяла тёплая шершавая ладонь, придаёт ему уверенности. — Приятно познакомиться, — и — о чудо! — даже не запинается, хотя язык откровенно протестует и заплетается. Брат пристально смотрит на него и кивает, и гордость заполняет Кейла, затмив обиду.       Она таится под тенью дерева, где он стоит и смотрит издалека, как они веселятся, как солнце падает только на графскую чету с двумя детьми, не освещая тёмную сторону семьи Хенитьюз, сыновей от первого брака, и они выглядят полноценной семьёй, не нуждающейся в нем.       Но старший брат слегка толкает его вперед, к ним, кивая. Кейл осторожно делает шаг, затем второй, ещё один, оборачивается — юноша стоит все там же, облокотившись на ствол, и наблюдает за тем, как он неуверенно идёт навстречу своему счастью.       Мальчик наполняется уверенностью, чувствуя ответственность за надежды, возложенные на него, и подходит ближе, нарушая на мгновение хрупкую гармонию, осколками посыпавшуюся в холодной тишине.       — А… — он замолкает, не зная, что сказать, словно вся его прежняя решимость улетучилась в одно мгновение. — Я…       — Братик! — Басен ярко улыбается ему и затягивает в их мирный круг, где все друг другу семья, и все его с радостью принимают.       Юноша смотрит из тени и довольно, как сытый кот, улыбается — у него получилось.

***

      Алые потеки стекают по блестящему в лунном свете лезвию. Юноша смотрит долго и пристально на мёртвое тело, пинает под бок и в презрении фыркает. Он посмел подумать о нападении на его семью, так пусть поймёт, какова цена за содеянное.       — Ублюдок, — шипит сквозь зубы парень и сплевывает на блестящую, довольную новым жертвоприношением землю. Он даже не будет тратить силы, чтобы эту бесполезную тварь не нашли — пусть лучше все увидят изуродованное тело того, кто покусился на счастье семьи Хенитьюз.       — Сеера, — юноша оборачивается на слегка хриплый, но глубокий голос старика, тоже играющего в эту безумную игру всевышних, прикидываясь слабым дворецким, в лучах солнца отбрасывая кровавую тень. Седина уже тронула последние цветные пряди, а он все так же ловок и скрытен.       — Идём, нечего тут выискивать, — Сеера разворачивается и растворяется в тенях, даже не взглянув на старика — незачем что-то говорить тому, кто открыл ему этот путь. Тому, кто знает его лучше его самого, его привычки, его слабости и мотивы.       — Не боишься? — спрашивает он, следуя за юношей по крышам, легко перескакивая с одной на другую.       — А чего мне боятся-то? — Сеера горько усмехается и больше ничего не говорит — они оба понимают, что есть правда на самом деле.       Он смотрит на тихий город, погрузившийся в, казалось бы, мирный сон, но именно в это время выходит из своих убежищ и заполняет улицы множество теней, днем скрывающихся за масками простых людей.       — Как он? — внезапно спрашивает, будто ни к чему, юноша, но дворецкий его понимает.       — Всё так же, — Сеера на его ответ лишь тяжело вздыхает.       Уже как год прошёл с того момента, как он «пропал» из жизни счастливой семьи в день своего двадцать третьего дня рождения, на самом деле следя за ними из тени, а его младший до сих пор не смирился. Всё пьёт по барам под чутким надзором брата, о том сам не подозревая, заваливает бутылками комнату, когда-то принадлежавшую «покойнику». Оттуда, если подумать, они никогда не пропадали, преследуя подобно проклятию сначала одного, а потом и второго владельца.       — Спасибо, Рон, — дворецкий останавливается в удивлении, но это небольшое промедление стоит бесследного побега юноши, догнавшего его в способностях, отчего он иногда с горечью думает, несмотря на его гордость за своего ученика, что ему больше нечему научить этого юного гения.       А ведь совсем недавно бывшая — но из их сердец её образ ничто никогда не изведет — графиня осторожно передавала ему свое самое ценное сокровище, тогда еще единственное дитя, доверяя оберегать его не меньше собственного, когда он только попал в поместье со своим сыном, прекрасно понимая цену его счастья, как родитель.

***

      Сеера бежит сломя голову по улицам, не обращая внимания ни на что, сбивая людей по пути, даже не извиняясь, капюшон, к счастью, чудом магии держится на голове, как приклеенный, не давая прохожим признать в спешащем куда-то незнакомце давно забытого всеми сумасшедшего первенца графа.       Ему не до этих фальшивых масок — след угасает. Связь между ним и его братом становиться прозрачнее и незаметнее с каждой секундой. Он должен успеть, хотя бы ради себя.       Его жизнь, казалось, началась в тот момент, когда он увидел маленького малыша в детской кроватке, тянущего к нему руки. Юноша не помнил ничего до того момента, все его воспоминания связаны с младшим братом, и никак не мог допустить его исчезновения.       Не только потому, что странный голос приказал ему защищать, словно озвучив тогда свою предсмертную волю, и в тот же момент появилась серебряная нить, доказывающая их связь. Он и сам не хотел бы упустить его в мир иной раньше себя.       Отвлёкся, недоглядел, расслабился, что «ничтожество из графской семьи», «позор», не меньший, каким его считали, все обходят за километр в страхе и презрении. Сеера смотрит на призрачную нить, видную только ему, и, практически выбивая дверь, не контролируя силу, заходит внутрь обыкновенного на первый взгляд бара.       — Сука, — шипит юноша и хватает занесенный для удара мускулистый кулак, испещеренный шрамами, он покрыт чем-то липким и теплым. — Ты труп, — шепчет он на ухо угрозу, опаляя мертвенно холодным дыханием.       — Что за?.. — молодой парень с волосами цвета вороньего крыла и беспроглядно чёрными глазами, выглядевший лет на семнадцать, чему противоречил его усталый темный взгляд человека, погруженного в долгие годы отчаяния, и сильная аура Мастера меча, нескрываемо удивляется невероятно крепкой хватке, казалось бы, слабой руки, выглядевшей так, словно на кости сразу натянули кожу, забыв обо всем остальном, включая мышцы, которые, по идее, и поставляют силу. — Кто ты?       — Не твоё дело, мудак, — Сеера беспрепятственно заламывает руки за спину, словно это был обычный подросток, от которого не разит жаждой крови и аурой смерти за километр, и обращается к собравшейся на зрелище толпе зевак: — Что же вы все стоите, как истуканы? Позовите охрану!       Кто-то из самых разумных просыпается первым и выходит на улицу, за ним тянутся остальные, отчего-то не хотевшие противиться приказу незнакомца, от которого веет гневом даже сильнее, чем от странного подростка, выглядевшего определённо не как кто-то из местных, и постепенно группа рассасывается, оставляя нарушителей спокойствия одних — даже бармен в суматохе незаметно ушёл через чёрный ход, не желая навлечь на себя лишних проблем.       Сеера силой опускает мечника на колени и обеспокоенно смотрит на недоуменно моргающего Кейла, казалось, не совсем верящего в происходящее, который спустя пару мгновений, будто решив, что это лучший выход, закрывает глаза, отпуская уплывающее сознание. Но юноша задерживает на нем взгляд не слишком долго, возвращая его на ублюдка, посмевшего тронуть его брата.       — Никто не смеет трогать членов семьи Хенитьюз, — говорит юноша холодным тоном, от которого поднимаются мурашки по коже, и наступает испачканным в весенней грязи ботинком на спину подростка как бы в подтверждение своих слов. Ему точно не поздоровится.

***

      Сеера смотрит на удаляющуюся спину, гордо распрямленную, не сомневаясь, что Рон преподал ему урок, «невзначай» приложив обо все углы поместья, а Бикрокс провел сеанс — а может, и несколько — кровавого шоу в подвале, но взгляд его недовольный, сердитый, жаждущий больше страданий взамен на несчастье своего брата.       Этого ублюдка пощадили и лишь запретили появляться на территории Хенитьюз ближайшие двадцать лет, этого, блять, недостаточно!       Юноша кусает губу до крови, искренне желая мудаку всего плохого, и возвращается тенью в комнату, где на кровати среди множества подушек, лекарств и бутылок вина, которые он тут же конфисковывает в пространственную сумку, лежит его младший брат.       Поломанный и слабый, разбитый мальчик, скрывающийся за стенами и маской взрослого.       У него горячка который день, боль сопровождает каждый вздох, а железный запах плотно наполняет воздух душной спальни.       Сеера взмахом руки накладывает магию охлаждения на комнату, боясь открывать окно, чтобы парень не простудился ко всему прочему из-за сквозняка, садится на край мягкой кровати и кладёт свою ладонь, в которой даже уже не поддерживает магией — притворяться таким, как все, притворяться человеком всегда стоило больших усилий и затрат — искусственного тепла, на вспотевший лоб, откинув мокрые волосы.       — Хён… — в бреду зовёт Кейл, с усилием разомкнув налитые свинцом веки.       — Я здесь, — откликается шёпотом Сеера и нежно гладит брата по голове, и тот успокаивается, погружаясь обратно в сон.       Юноша порхает изящными белоснежными пальцами вокруг горячей головы, из их кончиков течёт нечто чёрное и блестящее, но неосязаемое, и обвалакивает младшего, тот расслабляется окончательно, и на его бледных, обветренных губах застывает слабая улыбка.       — Я здесь… — одними губами произносит Сеера, прежде чем раствориться капельками тумана в воздухе, а потом и вовсе исчезнуть.

***

      Сеера смотрит на счастье, цветущее лёгким светом в глазах его брата, издалека, боясь подойти. Он сделал безвозвратный выбор — ушёл, уже мертв для всех, даже для Кейла, до последнего хранившего последнюю надежду, потухшую только в тот миг, когда пустой гроб закопали в рыхлую землю на холме рядом с матерью.       Даже старику с его сыном он не показывается, и тот, казалось, упивается заботой о двух милых котятах из племени Мяо, Он и Хонге, в попытках забыть свое прошлое уже во второй раз, но не выходит — во всем он видит прошлого господина, во всем слышит давно забытый смех, больше похожий на хрип, долгие взгляды глубоких бездонных глаз, в которых застыла смерть, и нежные улыбки, остающиеся горьким послевкусием.       Сеера видит в детях его младшего брата — они такие же разбитые, но нашедшие надёжную пристань в бушующем океане отчаяния, волнами о берег разбивающемся, и брызги кошмарами до них иногда достают, в близком человеке.       Кейл улыбается нежно, на них смотря, взъерошивает волосы своей слабой рукой и говорит, что пора бы ложиться, поздно уже. Они с ним будто поменялись ролями, но Сеера отброшен, замещен — уже чужой, уже ему никто.       Юноша, навечно застрявший в своём молодом — не стареет, живёт до дня, как о нем забудут — облике старшего сына теперь уже герцога, — будто тот достоин титула, заработанного его сыном, что даже за отца его не считает — смотрит на нить серебряную — она слабеет, почти рвётся от лёгкого сквозняка, но ему уже не страшно, ведь в этот раз она исчезает, потому что он больше не нужен — Кейл счастлив сам по себе.       Сеера улыбается на прощанье, смотря, как его брат заводит детей домой, оглянувшись напоследок, словно его взгляд слишком долгий почувствовав, и безвозвратно рассыпается на маленькие частицы, пеплом оседая на сочную траву. На ней вырастает необычайной красоты цветок, единственный в своём роде, отцветший быстро и ярко, словно вспышкой мир на мгновение осветлив, чтобы потом погаснуть навсегда, и его отмершие лепестки ветер по миру разносит забытым людям, что всем незнакомцы.       Он выполнил свою цель и потому, умирая, искренне счастлив.