Иль Джи Мэ. Жизнь продолжается

1 Что мы имеем на сегодня Все и раньше было не очень, а теперь стало еще хуже. Так думал Джа Доль, глядя на своего брата. Тот, как обычно в последнее время, молча сидел, опираясь на свой костыль у окна и смотрел в даль. Не на дорогу и перелесок, за которым раскинулась водная гладь широкой реки, отрезавшей их берег от берегов Чосона. Джа Доль был уверен, что брат вообще не смотрит конкретно на что-то. Ни на что не смотрит, ничем не интересуется, никого не ждет. И это было плохо. О, поднос с едой тоже стоит нетронутый. Интересно, как Йен собирается окрепнуть, если не ест нормально уже три дня? Хотелось убить его слишком языкатого друга-бандита Хе Бона, который в прошлое воскресенье проведывал Йонни и брякнул, что его любимая Барышня вернулась из ссылки и уже дважды заходила проведать их с Сап-Сан малышку. И с этого момента у его младшего брата пропали настроение, аппетит и желание просыпаться утром. Короче, все и раньше было не ахти как хорошо, а теперь…Хуже, разве что, была только картина, которую он наблюдал этим утром. Он видел это последние три с половиной недели в доме своего отца. После возвращения семьи из ссылки в дальнюю провинцию, Джа Доль почти каждый день заходил в отцовский дом чтобы проведать родных, в основном – чтобы проведать сестру. И видел одно и то же. День изо дня, он заставал ее стоящей у окна. Она все время смотрела на дорогу, говорила с Джа Долем только когда он к ней обращался и снова умолкала, погружаясь в свои мысли. Догадаться, о чем, вернее, о ком она думает, было совсем несложно. Первые недели его любимая сестрица развила такую бурную благотворительную деятельность, что привела в ужас не только отца, но и старшего брата. Обычно вежливый с Инь Чхе братец Си Ван, задерганный постоянными поисками ненавистного ему Иль Джи Мє и теми слухами и сплетнями о его сестре, которыми полнился последние четыре года дворец, потерял всякое терпение и такт. Понимая, что ее репутация безнадежно уничтожена вором-проходимцем, что выдать Инь Чхе замуж за родовитого и приличного человека не смогут даже Боги удачи и плодородия, он зверел от одного упоминания о бедных, несчастных и голодающих. Сестра не оправдывалась и не отвечала. Си Ван только один раз замолчал и выбежал из комнаты, но это произошло скорее от неожиданности: Инь Чхе опустилась перед ним на колени и склонила голову. Джа Доль тоже вздрогнул и онемел на несколько секунд. Подбежав к Инь Чхе, он увидел, что это не покорность и уничижение – просто его любимую уже «ноги не держали». Она не могла стоять от истощения и поднялась с его помощью, немного поморщившись от прилагаемых усилий. Его сердце болело при воспоминании о увиденном до глубокой ночи. Мать (так он называл эту женщину вслух, если требовалось) боялась даже рот открывать в подобном случае, всегда отмалчиваясь, как делала это и раньше. Мягкие упреки встревоженного отца и истеричные вопли взбешенного ее расточительностью старшего брата Инь Чхе выслушивала с одинаково отсутствующим выражением лица. Джа Доль видел почти каждый день, как она раздает рис и просо беднякам, выбирая для помощи бедным самые нищие кварталы. Ему пришлось последних две недели незаметно сопровождать ее, потому что Инь Чхе совершенно не обращала внимания на такую мелочь, как здравый смысл. Ее могли прирезать в любом из этих переулков, сюда даже стражи порядка боялись показываться. Но его отважная сестрица волокла белый рис, пшено и просо всем нуждающимся. И Джа Доль подозревал, что после возвращения ею движет не только человеколюбие. Она ждала, искала встречи с Ли Гемом. Она думала, что ее любимый Иль Джи Мэ услышит о ней, ее благотворительных вылазках и придет с ней встретиться. Сегодня утром, глядя на темные круги под ее глазами, Джа Доль в который раз задавался вопросом, спит ли она ночью вообще. То, что она почти не ест, он знал уже неделю. На исхудавшем лице выделялись нездоровым блеском покрасневшие от недосыпания (или от слез, пролитых ночью?) глаза. Скулы обтянуло кожей, ушли мягкие, округлые линии щек и подбородка. Девушка стала похожа на призрак самой себя. - Сестрица, Вы сегодня ели? - Ела? Да... конечно, братец. - А вчера ужинали? - Да, разумеется. - А что Вы ели вчера вечером? - Что ела? Рис и мясо. Не беспокойтесь обо мне, братец. Со мной все хорошо. Ела она, как же! Он лично вчера вручил напуганной до смерти служанке поднос с едой. А перед этим лично наполнил миски рыбой с овощами и супом из водорослей. Надеялся, что хотя бы острый суп вернет аппетит его глупой сестре. Его так до боли любимой, глупой сестре… Поставил на поднос кувшинчик белого рисового вина, рассчитывая, что может бать, она сможет заснуть, если захмелеет. Напрасные недежды! Когда поздно вечером новенькая служанка трясущимися руками вынесла поднос из комнаты сестры, Джа Доль мог лично убедиться, что на тарелках все осталось нетронутым. Наверное, Инь Чхе даже крышки на них не открыла. Десять против одного, что и позавтракала она так же «плотно». Вчера, после неудачной попытки покормить сестрицу ужином, Джа Доль устроил ее новым служанкам настоящий полицейский допрос. Он сидел на шелковом тюфячке, одетый в черное, подобрав под себя ноги и расположившись в своей комнате давно покинутого им отцовского дома. Почти опираясь спиной на красную шелковую ширму, расписанную танцующими журавлями и пожеланиями долголетия, хмуро глядя на прижавшихся к полу в глубоком поклоне двух девчонок, он задавал им вопросы резким, суровым тоном. Ответы не радовали. Более взрослая из девушек, рыдая и причитая, клялась, что молодая госпожа точно ест один раз в сутки на ее глазах. Правда, ест то же, что и девушки-служанки. То есть шарик белого риса и лепешку из проса, в которую они кладут немного овощей. И она клянется, что рис молодая госпожа доедает полностью! И лепешку тоже… почти всегда… ну а что они могут сделать, не кормить же ее насильно! Уж они ее так упрашивают, уговаривают как только могут! И она почти всегда слушается! Особенно, если ей напоминать, что для добрых дел тоже силы нужны. А утром она завтракает с господами. Они не знают, ест ли она, и тем более, что именно она ест утром. Зато Джа Доль хорошо знал со слов отца, военного советника Пен Сика, которого тоже очень тревожил исхудавший вид дочери, что утром она появляется во время завтрака семьи редко. За столом просто сидит, уставившись в свою тарелку и ковыряя рис палочками. И почти ничего не ест. Такого не было даже во время опалы. Так советник Пен Сик называл свое назначение магистратом в дальнюю провинцию. Там она нормально питалась и не была похожа на привидение. Наоборот, она сохраняла бодрость духа, умела поднять настроение любимому папочке. Во многом благодаря ей он смог добиться возвращения в столицу и к императорскому двору. Кроме того, им с сыночком удалось даже вернуть себе имущество, конфискованное у них в императорскую казну: земли и недвижимость, почти всю! До него это никому не удавалось. Там его девочка была совсем другой. А теперь она как будто гаснет изнутри. И с каждым днем ситуация все хуже… Отец волновался, делился с Джа Долем своими переживаниями, а тот хорошо знал их причину. И способ разрешения. Точнее то, как бы это было возможно решить. Идея ему не то, чтоб очень нравилась, но другого выхода он не видел. Эти двое просто перемрут поодиночке. А зажигать погребальный костер на двух похоронах ему не хотелось гораздо больше, чем воплощать в жизнь свои не очень мудрые замыслы. После того, как он решится сделать то, что задумал, результат спрогнозировать будет невозможно. Не развяжет ли он своим решением еще больший мешок неприятностей, чем тот, в котором он возится сейчас? И в случае, если все пройдет нормально, для его сердца, для его любви… для него все будет кончено. Окончательно, без вариантов. Хотя о чем это он?! Для его любви не будет благосклонности от любимой. Он не слепой, его сердце ей не нужно. Во всяком случае, она хоть будет жива… да и его брат тоже. Джа Доль снова посмотрел на брата. Тот все так же безмятежно и бездумно смотрел вдаль. В последние несколько дней он снова взялся за костыль. Говорил, что боли в спине вернулись, отказывался выходить из комнаты чаще, чем обычно. Не делал больше вылазок с луком и стрелами за пределы усадьбы, в перелесок, которого еще не коснулись первые признаки надвигавшейся осени. Раньше Йон не упускал случая побродить по окрестностям маленькой усадьбы, которую Джа Доль выкупил у купца-китайца, продававшего недвижимость своего разорившегося кредитора. Ему пришлось срочно «обнести» дом нового японского посла и еще одного крупного чиновника из министерства финансов. Долго в старом отцовском доме держать Йона Джа Доль просто не мог. Там их жизни все время находились на острие меча. Их могли обнаружить каждую минуту. Любой случайный человек, прислуга отца, забредшие в поисках самого Джа Доля сослуживцы. Поэтому долго размышлять времени не было. Джа Доль обокрал этих богатеньких мерзавцев без всяких мук совести. И оставил на месте каждой кражи свой рисунок. Нет, не ветку сливы. Он решил нарисовать ветку персика. В конце концов, так ему удалось еще больше запутать ситуацию. Все (кроме простолюдинов) очень хотели поверить, что мерзавец Иль Джи Мэ убит. И искали гораздо больше не его труп, а нового вора, который своими кражами еще и усложнил жизнь императора. Потому что надменный японский посол, обобранный каким-то местным новым Хон Гиль Доном «до нитки», был просто вне себя от ярости. Он гневно орал на растерянного императора, топал ногами и тыкал в него пальцем. В общем, вел себя настолько нагло, что все придворные были полностью морально уничтожены и унижены. А Джа Доль под шумок этого дела быстро, почти за два дня, купил маленькое поместье подальше от столицы. Уютное, за рекой, в глуши небольшого лесочка, оно было как подарок Богов. И располагалось с таким расчетом, чтобы туда все же можно было добраться, потратив на дорогу два – три часа. Кто не знает – не найдет. А своим людям – добро пожаловать! Все, в том числе отец и Си Ван, были так заняты поисками нового вора, что про эту покупку младшего сына и брата даже не узнали. А после начались сложности, связанные со служебными неприятностями отца, военного советника Пен Сика. И вопрос с недвижимостью, так неожиданно появившейся у Си Ху (он же Джа Доль), вообще перешел в категорию «очень давние события, которых не было». Усадьба была маленькой. Деревянный двухэтажный домик и широкий двор с бытовыми постройками, мало чем отличались от домов зажиточных дворян. Конюшня, правда, была больше, чем обычно. И кузница примыкала к конюшне. Ради кузницы Джа Доль заплатил купцу чуть больше, чем следовало. Видимо, предыдущий хозяин занимался разведением породистых скакунов. Потому не нанимал много крестьян для обработки своих земель, оставив их под выпас табуна. Джа Доль купил все разом: дом и земли. Это было бы в иные времена важным, радостным событием. Джа Доль был бы счастлив ввести в свой дом свою родную мать и Све Доля, которого всегда считал родным отцом. Даже когда думал, что его отец – вельможа, военный советник Пен Сик. Даже, когда узнал, что его родной отец - брат императора Ли Вон Хо. Сейчас же в этой покупке была единственная цель и польза: спрятать там, подальше от чужих глаз и ушей, своего тяжело раненного младшего брата. И выходить его, выцарапать из лап смерти, что реально представляло собой отдельную и трудную задачу. Поля вокруг усадьбы принадлежали бывшему владельцу, но обрабатывать их сейчас было некому. Те батраки, что работали в доме и на возделанной земле, разбежались от предыдущего хозяина уже очень давно. И земля пустовала, заростая сорняками и полевыми травами. Джа Доль тоже не нанимал людей, ему не нужны были лишние глаза и болтливые рты вокруг. Только четыре раба – китайца жили здесь вместе с братом, выполняли все хозяйственные и бытовые работы. Когда Джа Доля не было рядом, Йон страдал еще и от невозможности общаться с кем-то. Потому что предыдущий хозяин за какие-то прегрешения, а может быть просто из-за излишней жестокости, вырезал рабам языки. Они были немы, и это было на руку Джа Долю, который не хотел лишних разговоров о новом хозяине со стороны прислуги. Брату нужны были тишина, покой и меньше информации о своей особе в чужих ушах. Джа Доль полюбил младшего братишку. Его было так легко любить. Неудивительно, что их отец… приемный отец так сильно любил своего Йонни. Все потерявший юный император, очаровательный бродяга-проходимец, вольный ветер улиц Чосона. И самые красивые глаза Чосона, мило хлопая которыми он смог бы выпросить назад свою душу у Жнеца Смерти. Возможно, так все и было? Глядя на застывшую спину Йона, Джа Доль вспомнил ту ночь почти четыре года назад. 2 Ночь почти четыре года назад Ему пришлось снова вернуться к телу Учителя. Когда Джа Доль нашел своего младшего брата в луже крови, едва живого, то сразу все понял. Его снова ударили в спину. Что за идиот учил его боевому искусству! Он обязательно порвет того негодяя на тряпочки. Но это потом. Сейчас главное, что Йон еще жив. Мысленно Джа Доль уже не называл брата Ли Гемом, тот мальчик умер вместе с их настоящим отцом. Умер, унеся с собой тайную подлость императора и все свои права на престол государства Чосон. Здесь, под цветущей сливой, в почти полной темноте лежал его брат, рожденный от одного с ним отца, усыновленный другим их общим отцом. И лужа крови расползалась под его телом, чернея на черной траве. Так началась самая страшная часть той длинной и тяжелой для Джа Доля ночи. Но Йон был еще жив и действовать нужно было очень быстро. Бегом к трупу Учителя. Быстрыми движениями Джа Доль перевернул тело на спину. Обшарил одежду на еще теплой груди покойника. Нашел то, что искал: маленькую продолговатую коробочку с иглами. Подчиняясь скорее инстинкту, чем рассудку, Джа Доль перетащил обмякший и ставший вдруг очень тяжелым труп убитого им наставника Сач Холя подальше, в переулок, в кусты. Присыпал ветками, потеряв на это еще несколько драгоценных секунд. И бегом к брату. Кровь все еще вытекала из тела Йона, причем глубокие раны пришлись на места сочленения сосудов. Слава Богам, что хребет не был перерублен. Йон вшил в рубаху подобие доспехов. Просто пластины металла. Некоторые были видны, соединенные широкими кожанными ремнями. Некоторые были вшиты так, что не были заметны. Их невозможно было соединить, тогда пропала бы амплитуда движений, необходимых каждому вору во время работы, или каждому бойцу во время ближнего боя. Но у Йона хотя бы хватило ума вшить пластины, закрывающие спину. И все-таки, даже этих двух глубоких ран вполне достаточно, чтобы убить. Крови он потерял очень много. И сейчас все зависит от того, сколько ее останется в этом юном теле. Джа Доль взял брата на руки, чувствуя, как уходит из него кровь вместе с жизнью. Но Йон был все еще жив, осмысленно перевел свой взгляд на Джа Доля. Правда, на разговоры сил уже не было и это было даже хорошо. Не до разговоров сейчас. Джа Доль, стараясь причинять своими движениями как можно меньше мучений, быстро внес брата в пустой и темный коридор. Их отчий дом. Здесь Йон родился, в какой-то из этих комнат стояла его колыбель. Здесь же мог родиться и Джа Доль, если бы судьба не распорядилась иначе. Но на эти мысли не было: ни сил, ни времени. Нужно было ускорить свои движения и делать все еще быстрее. Потому что кровь не переставала вытекать, обильно оставляя дорожку следов на полу, прочерчивая длинные коридоры красными каплями, обозначив дорогу, по которой брат нес брата, пытаясь укрыть от врагов. Теперь у них один путь, одна жизнь на двоих. И одна смерть, если их поймает дворцовая стража. Разрезав рубаху на спине Йона, Джа Доль попытался оценить масштабы полученных ранений и ужаснулся. Удивительно, что брат еще жив. Быстро достал коробочку с иглами. Молнией пронеслась в мозгу мысль: «Пузырек с бальзамом! Забыл! А времени возвращаться к телу Учителя уже нет!». Но тут же вспомнил, что у него за поясом есть такой же и руки почти перестали дрожать. Сначала немного бальзама на раны. Тогда они не воспалятся и не наполнятся гноем. Так, хорошо. Теперь – иглы на точки активности кровеносных жил. И вот эти длинные, чтобы соединить края раны. Две, четыре, так достаточно. А теперь отсчитывать время. И Джа Доль запел, тихонько завел древнюю песню, закрыв глаза, запрокинув голову и привалившись спиной к стене. Для любого, кто мог бы это увидеть, зрелище показалось бы нереальным. Молодой, красивый мужчина сидел у стены на голом полу над телом своего брата и слезы текли из его глаз. Теперь он мог только ждать и надеяться на то, что Жнец Смерти сегодня не должен прийти за Йоном по следу капель крови на полу их пустого дома. Закрыв глаза и прислонившись к холодной стене спиной, мужчина тихо пел старинную песню о том, как по ночной черной реке Перевозчик в старой лодке везет в Страну Мертвых душу юной девы. Густую темную воду черпает деревянное весло, душа девы плачет, грустит о покинутом возлюбленном. А с берега доносятся голоса тех, кого оставила она в мире живых. И громче всех зовет ее любимый, горюя о своей утрате. Слезы текли по щекам Джа Доля, помогая смыть ужас пережитого напряжения, а в голове снова звучал спокойный голос Учителя. Так, на этом четверостишии нужно вынуть из тела вот эти четыре иглы здесь. И еще эту. Теперь нужно пропеть еще несколько строк. И вынуть из тела вот эти иглы, перекрывающие потоки крови к ногам. А там, где в песне дева просит Перевозчика причалить к берегу, чтобы проститься с любимым, нужно вынуть все оставшиеся иглы, кроме тех, что на запястьях и вот этих длинных, что соединяют края ранений. И проверить, есть ли дыхание у человека. Если он все еще дышит, то будет жить. Во всяком случае, девять из десяти, что выживет. Если рана не воспалится и не станет гнить. Если крови в теле осталось достаточно, чтобы жизнь не ушла из него. Если Йон действительно еще не все сделал на этой земле. Очень много «если». И чтобы понять, есть ли у брата шансы на жизнь, остается только ждать. Сделать для Йона он больше ничего не может. Во всяком случае, сейчас. Джа Доль еще раз проверил, дышит ли его брат. Дыхание было легче, чем взмах крыла мотылька. Но оно было отчетливым. И кровь остановилась в своем стремлении покинуть тело. Теперь – только ждать до утра. Ну и уладить все, то можно уладить. А, вот и следующая проблемка нарисовалась. Во дворе за стеной послышался топот множества бегущих ног. Люди заметались, добежали до старой цветущей сливы. Замерли, рассматривая, сколько кровищи натекло из кого-то убитого. Сейчас начнут труп искать, нечего рассиживаться. Джа Доль вскочил и бесшумно побежал по коридору навстречу новой задаче, требующей немедленного решения. Это еще не конец, Жнец Смерти еще идет за его братом. Главное сейчас – убедить всех, что демарш на сторону Иль Джи Мэ был просто уловкой со стороны Джа Доля, что это был план по поимке опасного преступника. Разработанный Учителем и Джа Долем раньше. В общем, сейчас нужно солгать так аккуратно и филигранно, чтобы ложь оказалась честнее правды. И увести всю эту рыщущую свору вооруженных людей подальше от этой комнаты, этого дома. Подальше от человека, жизнь которого в считанные часы стала для Джа Доля важнее собственной. Он сохранит эту жизнь, попутно сохранив и свою. Потому что брат без него не выживет. В общем, до рассвета было еще далеко. Все получится, все должно получиться, и тогда можно будет подумать о следующих проблемах и их решении. Так, где вы все, встречайте меня, я иду вам на помощь! Сейчас мы вместе поймаем этого Иль Джи Ме. Уж я-то постараюсь найти этого мелкого гада для нашего императора! 3 Новости: хорошие и разные Ну конечно, она снова стояла у окна. Волосы были убраны в тугую косу, голубой ханбок только подчеркивал бледность и прозрачность ее кожи. У Джа Доля болезненно сжалось сердце, он приложил к груди ладонь, пальцы сами собрались в кулак. Боги, почему вы заставляете меня пройти через это? Неужели в прошлой жизни я успел столько нагрешить? Для таких наказаний я, наверное, был убийцей-людоедом, причем с очень большим аппетитом. Глупая, зачем ты смотришь в окно? Он не придет… - К-кто не придет? О чем Вы, брат? Оказывается, он сказал это вслух… ну что ж, раз уж первое слово сказано, дальше будет легче. Или не будет? - Говорю о том человеке, которого Вы ждете. - А кого я, по-вашему, жду? Вот, ждала Вас, и Вы пришли. Добрый день, братец! - Ну да, добрый! Милая, я говорю о человеке, которого Вы ждете уже четыре недели. Вы… уверены, что его … стоит… ждать? Сестра даже не вздрогнула. Просто опустила голову чуть ниже. - Четыре недели? Четыре недели… Я жду его уже четыре года. Две тысячи двести семьдесят три дня. Сегодняшний день я не считаю, до вечера еще далеко. Инь Чхе обернулась к нему, напряженно всмотрелась в глаза. Соблюдать условности уже не было сил. Да и что им скрывать друг от друга? Они все понимали: и то, кого она ждет, и как Джа Доль к этому относится. Поэтому она шагнула ближе к брату и тихо спросила: - Он не придет, потому что Вы здесь? Или есть другая причина, которой я не знаю? Побледнела, стала вглядываться в его лицо, уже дрожащим голосом: - Вы… он жив, вы его не… что с ним? Где он? Вы знаете хоть что –нибудь? - Да успокойтесь Вы! Я знаю. Он жив. Захотелось добавить: «И почти здоров». Но все по порядку. - Он жив… братец, возможно, Вы слышали… Может быть, Вы знаете немного больше, чем мне говорите. Скажите мне все, что знаете. Для меня это очень важно. Мне больше не к кому обратиться. Я так скоро с ума сойду. Милая, ты уже сошла с ума. Много дней, недель, месяцев назад. Зачем тебе рвать душу, думая о нем? Ведь я люблю тебя… Я буду беречь тебя так нежно, от всего и от всех. А этот шалопай даже себя сберечь не в состоянии… Но говорить придется совсем другое. Он спрятал в своих ладонях ее трясущиеся пальцы. Потянул за собой к скамеечке у окна, возле которого она дневала и ночевала последние недели. Усадил, сам сел у ее ног. Благодаря его высокому росту сейчас их глаза были почти на одном уровне. Посмотрел на любимое лицо девушки, которая никогда не будет принадлежать ему. Ни одного шанса. Бедная моя девочка. Бледная кожа, почти такая же белая, как воротничок твоего ханбока. Я должен все тебе рассказать. И отвести тебя к нему. И отдать тебя ему навсегда. Хотя ты и так уже… - Дорогая моя, успокойтесь. Я все Вам расскажу. Он жив, в безопасности, но не может сейчас прийти к Вам. Очень хочет, но не может. - Очень хочет, но не может? Глаза Инь Чхе наполнились слезами, на лице стало появляться подобие румянца. - Возможно, Вы знаете, где он, хотя бы приблизительно? «И я брошусь туда со всех ног на его поиски. Переверну каждый камень, загляну в каждый уголок»: мысленно закончил ее слова Джа Доль. - Дорогая, дело в том, что мы с Йо… с Иль Джи Мэ не в таких отношениях, как Вы думаете. Мы больше не враги. - Вы не враги? И какие у вас отношения… сейчас? Вы знаете, где он находится? Может быть, Вы имеете возможность общаться с ним? Или знаете человека, который передаст ему записку? Просто маленькую записку, я хочу написать ему несколько слов! Я дам Вам прочесть ее, если Вы посчитаете, что это необходимо. Да сдались мне ваши письма, чтобы я их еще носил! Ему было тяжело вести этот разговор, хотелось быстрее все закончить, но не получалось. Они как будто ходили кругами по минному полю. Осторожно приближаясь к самому главному. Но она не знала, чего ждать от этого разговора, а он не знал, как правильно рассказать ей обо всем. О том, как обстоят дела и что им предстоит. Чтобы она поверила, да еще правильно все восприняла. И, желательно, не грохнулась в обморок. В ее теперешнем состоянии это могло случиться каждую минуту. Ну, продолжим выкладывать новости. - Дорогая, Вы помните, люди говорили, что Иль Джи Мэ был ранен? Спокойно (только не падай в обморок и перестань дрожать, я этого не вынесу), все хорошо, я же говорю, что он жив. Он жив, действительно рана была, но уже не опасная… - Где он?! Я должна знать, я должна его увидеть! Я прошу Вас, брат, скажите, где он! - Хорошо, я Вас отвезу к нему. Инь Чхе вся подалась вперед, руки задрожали еще больше. Она заметила это, судорожно прижала их к груди. Если так и дальше пойдет, то этот разговор будет стоить ей очень дорого. Боги, сколько же можно его мучить. И ей так тяжело, нужно все закончить поскорее. - Сестрица, я же говорю, Вы – успокоитесь, и я Вам все расскажу, помогу встретиться с Вашим… другом. Только Вы не все о нем знаете. - Встретиться? Когда, сегодня? Это возможно сделать сегодня? Ее уже просто колотило от волнения, хотя Инь Чхе пыталась держать себя в руках. Хорошо, что они присели на лавочку, иначе она давно упала бы к его ногам, как падала уже перед Се Ваном. - Это возможно сделать сегодня. ( Я не вынесу больше. Боже, дай мне сил пережить это выражение счастья, которое появляется в ее глазах!). Я же сказал, я помогу Вам. Только успокойтесь. Дело в том, что Вам нужно еще кое-что узнать. - Узнать? Хорошо, говорите. А мы можем уже сейчас собираться? У Вас же нет неотложных дел? Я могу пойти с Вами и прямо сейчас. Только нужно сказать отцу, что мы уходим. Вы расскажете мне все по дороге. Ага, я прямо в дороге расскажу, что у твоего любимого не две, а три личности. Что Ли Гем, Иль Джи Мэ и Йон – один и тот же человек. Хотя, после новости, что мы с ним больше не враги и я везу тебя к нему, это не станет самым грандиозным открытием дня. В принципе, можно сообщить и в дороге к твоему драгоценному. Потому, что ты меня уже не слышишь, ты уже готова бежать, седлать коня, лгать отцу и Боги знают, что еще делать, лишь бы быстрее увидеть своего Короля воров. Что ж, пусть будет так. - Тогда давайте договоримся, что с отцом лучше поговорить мне. Я расскажу ему что-нибудь правдоподобное, а Вы быстренько соберетесь и будете ждать меня у конюшни. Туда нужно… какое-то время… ехать верхом. Последняя фраза говорилась Джа Долем уже в спину убегавшей сестре. Так, с этим мы разобрались. Да не беги так, дурочка, упадешь. О, кажется уже… Господи, дай мне сил пережить этот день. И я ничего не буду у тебя просить, ближайшее время точно. Джа Доль печально улыбнулся. Разве что, чтобы любимые люди были счастливы. Я сделаю для этого все. По крайней мере, очень постараюсь. … Сейчас нужно сказать. Ведь он уже все решил, верно? Ну, давай же. - Братец, ты сегодня более невнимателен, чем обычно. Даже не обернулся. Добрый день, я с хорошими новостями. - А, это ты, Джа Доль. Прости, я задремал. Голова болит. Хорошие новости? Что там новенького? - Я решил вернуться на службу. То есть, не то, чтобы решил… Появилась возможность вернуться с повышением. Остались люди, которые меня ценят, помнят былые заслуги. Йон обернулся, удивленно глянул на брата. Джа Доль невесело усмехнулся. - Я показывал такое рвение в поисках Иль Джи Мэ. И в личной охране государя у меня были большие перспективы. Император до сих пор помнит меня, спрашивал у Си Вана, куда пропал ученик его друга Сач Холя. И не хочу ли я вернуться к исполнению своих обязанностей в его личную охрану. Даже звание мне обещает такое же, как у Си Вана. Учитель, даже после своего нового перерождения, не оставляет возможности поддержать меня. Или же император хочет сделать из меня нового Сач Холя. Даже пообещал дворянство! Одно это чего стоит. Видел бы ты лицо своего бывшего дружбана, когда он мне это все говорил! Как будто я пытаюсь у него кусок из горла вырвать. Думаю, что нужно согласиться. Так я буду ближе к вороватым и богатеньким чиновникам. И ко всем дворцовым новостям. И если, не дай Бог, где-то, что-то всплывет о тебе, то я буду в курсе. Да, чуть не забыл тебе сказать. Сегодня у нас будут гости. Я кое-кого пригласил, придут… твои друзья. Так что просыпайся, вставай и иди, седлай лошадь. Поедешь, поохотишься. Может быть, тебе повезет подстрелить кабаргу или хоть пару кроликов. Заодно сможешь голову проветрить. А когда вернешься, Си Ляо пусть тебе ванну сделает. И голову помоет с горными травами. Тогда от болей следа не останется. Вставайте, брат, хватит постель пролеживать. Брат без особого энтузиазма выслушал эту мини-речь Джа Доля. Но перспектива немного погонять по окрестностям верхом и поохотиться взбодрила. И Йон улыбнулся. - С горными травами? Это хо-ро-шо! Он закинул за спину свои длинные пряди черных густых волос. С тех пор, как Йон лишился возможности посещать лучшего в Няньмоне цирюльника, его волосы отросли, закрывая почти пол-спины. Небольшую челочку он сам себе отчекрыживал все тем же острым поясным кинжалом. Первый год со времени ранения был особенно тяжелым. Очень долго невозможно было понять, будет ли брат нормально ходить и сможет ли он полностью владеть левой рукой. Джа Доль просто укорачивал густую шевелюру Йона своим кинжалом. Потом они оба как-то привыкли к его длинным волосам. Йон убирал прямые, черные как смоль пряди с висков и закалывал их на макушке простыми палочками для еды, делая себе что-то наподобие прически японских самураев. Так он становился похож на хваранов государства Силла. Кроме того, Йон полюбил носить японские кимоно. Одетый в легкий джимбей или кофурисоде и широкие штаны-хакама, Йон становился по-настоящему похож на жителя Страны Восходящего Солнца. Одежды были яркие, блестящие, очень удобные. И нравились брату больше, чем повседневная одежда жителей Чосона. Он всегда был немножко франтом (да что там, совсем не немножко!). Поэтому знал, как эффектно выглядит верхом на своем гнедом жеребце, несущемся вскачь по полям, одетый в яркие, шелковые кимоно и с развивающимися по ветру волосами. Особенно полюбил он хон-фурисодэ цвета «кобай-иро» (цветущая слива). Конечно, яркие цвета можно было носить только вельможам Японских островов (у которых, собственно, и были они «изъяты» Джа Долем). Однако, надевал эти одежды потомок династии императоров Коре и Чосона! Так что благородные японские придворные могли спать спокойно – статус их облачений никто уронить не собирался. Йон внешне изменился: немного добавил в росте, похудел, стал легким, как невесомый Демон воздушной стихии. И без того по-девичьи нежные черты бледного лица после болезни стали еще утонченнее. Тонкий рисунок скул и прямой, аккуратный носик делали лицо Йона похожим на лица прекрасных дев из японских гравюр. Длинные густые волосы только дополняли картину. Среди крестьян в двух соседних деревнях уже давно гуляли слухи о юной японке, наложнице нового господина, поселившейся в поместье. Девушке неземной красоты. Более прекрасной, чем тысяча девственниц Чосона из благородных семей. Говорили, что это отличная наездница, мастерски владеющая луком и стрелами охотница. Жаль только, что немного хроменькая. Наверное, новый хозяин украл ее у семьи где-то в Японии и привез сюда тайно. Или она сама сбежала с любовником и теперь прячется здесь от всего мира. Эти слухи немало развлекали Джа Доля, Хе Бона и лучшего Йонова друга, сапожника Пын Гена. Недавно Йон тоже услыхал о таких разговорах крестьян от простодушного увальня Ын Бока, который время от времени приходил к дружбану в гости. Брату очень хотелось встретить эту девушку-японку. Любопытный от природы, Йон спросил однажды у друзей, видели ли они эту красавицу. Так ли она хороша, как об этом говорят? Пряча улыбку и пытаясь сохранить хмурый вид, Джа Доль тогда внимательно глянул на брата и ответил: - Как тебе сказать… пожалуй, хорошенькая. Конечно, про тысячу девственниц, это они загнули. Но так ничего, симпатичная. Стреляет тоже неплохо. В общем, огонь-девка. Йон долго не мог понять, почему его друзья просто рухнули на пол от смеха, а Хе Бон стал спорить с Джа Долем и доказывать, что девочка очень красивая. Глазки у нее просто как у богини и фигурка о-очень стройная и ножки длинные такие (взгляд на ноги Йона), ровненькие. Она прямо прелестней лестной нимфы. При этом заявлении сам Хе Бон улыбался во весь рот и кивал головой, а сапожник Пын Ген от скрываемого смеха чуть не плакал. Йон так и не понял, почему его слова, что он обязательно с этой японкой познакомится (вот увидите, она не устоит), были встречены новым взрывом хоть и сдавленного, но очень явного хохота. Ну а замечание одетого в зеленое кимоно Йонни: «Дураки, чего вы ржете!», сделанное с наивно – недоумевающим лицом, вызвало новый взрыв общего смеха. В общем, в тот вечер всем было весело. Хе Бон давно забросил свою банду и очень часто вспоминал о хороших деньках и прошлых победах. Эти времена прошли и не вернутся, говорил он с откровенной тоской в голосе. А какие у его банды были перспективы! Да если бы кто-нибудь только узнал, что под его началом сам Иль Джи Мэ ходит! Он бы стал королем бандитов и Чосона, и государства Цинь и Японских островов. А уж манджуры б ему в ноги падали и цену б на товары не ломили! Но сим мечтам не светило осуществиться. Потому что молодая женушка заставила его бросить дело всей его жизни ради легального предпринимательства. Теперь он – уважаемый в городе купец. Воротила местной торговли, ответственный папочка маленькой дочурки, которая еще не умеет говорить, но уже умеет командовать своим родителем. Бывший пахан местной банды и непосредственный начальник Йона в его открыто – бандитских похождениях, Хе Бон был частым гостем в их с Джа Долем общем пристанище. Джа Доля он уважал и, кажется, иногда немного побаивался. Потому, что никогда не знаешь, что у него на уме, говорил Хе Бон. Другое дело – братан Йонни. Вот кто душа-человек. В такие моменты Йон и Пын Ген тихонько переглядывались и прятали улыбки. Хе Бон как будто не понимал, что Йон скрывал свою личность Иль Джи Мэ от всех, в том числе самых близких людей так мастерски, что мог соперничать в своей скрытности не только с Джа Долем, но и со всей Тайной канцелярией императора в придачу. Вот кто с Джа Долем сдружился по-настоящему, так это Пын Ген. Они были схожи характерами. Оба спокойные и рассудительные, они как бы уравновешивали искристо-взрывной характер Йона. Эти парни быстро нашли общий язык. Даже увлечения и любимые темы для разговоров у них были одни и те же. Джа Доль никому об этом не говорил, но иногда тайно думал о том, какой бы была его жизнь, не отдай мать его в дом достопочтимого военного советника Пен Сика. Тогда он стал бы сапожником или кузнецом, точно так же, как и Пын Ген. И тогда они оба, совместными усилиями, вытаскивали бы их драгоценного Йонни из очередной аферы, в которую он умудрялся бы вляпаться. Они больше походили на сыновей одного отца, чем Джа Доль и Йон. Казалось, даже внешне были чем-то похожи. Джа Долю так же, как и Пын Гену, все время хотелось немножко опекать Йонни. Такой уж это был парень – все, кто его знал, незаметно проникались симпатией к нему. А потом обнаруживали, что любят этого веселого, иногда нарочито легкомысленного, всегда готового смешить других и смеяться самому, красивого и бойкого мальчишку. Любят, прощают мелкие (и не очень) проступки и шалости, потому что у него есть особенный дар – он, как маленькое солнце, может осветить любую душу теплом и радостью. Может говорить откровенный вздор и чепуху, но при этом совершать правильные поступки. Его стихией от рождения был огонь. И частичка огня всегда пылала в душе Йона, согревая окружающих, освещая им жизненный путь, отгоняя кошмары и тени, как костер во тьме лесной чащобы. И этот же огонь мог запылать лесным пожаром, все сметая на своем пути, уничтожая нечисть и скверну этого скорбного мира, безоглядно бросаясь вперед, на любую преграду. Кто б его еще научил оглядываться и защищать свою спину. Ну да ладно, теперь у Йона есть брат. И брат об этом позаботится. … После того, как брат стал более-менее устойчиво ходить, Джа Доль лично, из ствола молодой липы, сделал ему костыль. И предложил Йону одевать японские кимоно. Благо, в подвале их дома стояло несколько ларей, доверху наполненных яркими, лоснящимися шелком и тонкой вышивкой заморскими одеждами. Японские кимоно: кофурисодэ и хакама, было легче надевать человеку с ранами на спине, чем традиционную одежду горожанина Чосона. Только широкий пояс-оби пришлось заменить на кованный из сплава железа и серебра, с цепочками и ножнами для поясных кинжалов. Он был почти как широкий, ажурный обруч, застегивался спереди и поддерживал больную спину. Йон теперь мог одеться самостоятельно. От традиционного оби пришлось отказаться, потому что даже Йон знал, что спереди на бант его завязывают только японские кисэн – «айдо» и гейши. И ни в какую не соглашался им пользоваться до тех пор, пока не сможет его нормально завязать на спине, как мужчина. Джа Доля это тоже устраивало, так спина брата, охваченная и поддерживаемая металлом, быстрее заживала. К тому же, сияющий серебром кованый пояс был тонкой работы, очень красивый, необычный и такой удобный! Так что брат оставил его себе и любил надевать на конные прогулки, когда смог совершать их. Шелковая, яркая, украшенная изящной вышивкой одежда братишке очень нравилась. Не нравилась реакция на нее слуг-китайцев. Когда они видели брата, одетого в кимоно или джимбей, с его прической самурая и поясными кинжалами, тут же валились ниц, лицом в пол, траву или даже лужу. В общем, где стояли. Йона это очень огорчало. В начале, увидев подобное, он громко протестовал, чем еще больше пугал рабов. Китайцы не понимали, чего от них хочет господин. Только после объяснений Джа Доля, что китайцы так воспитаны, даже крестьяне, увидев самурая, что там, просто – японца, должны были тут же сойти с дороги этого человека и падать на колени, а рабы – ниц, скорчившись на земле, Йон махнул рукой на происходящее. Попросил только, чтобы Джа Доль хоть как-то объяснил людям, что так уж сразу в землю втыкаться не нужно. Во-первых – раздражает, сказал, краснея брат. Неудобно это, ну, не нужно. В во-вторых: как он скажет им, чего от них хочет? Джа Доль попытался растолковать это слугам. Кажется, поняли. Со временем китайцы перестали бояться его и Йона. Даже потихоньку ходили смотреть на то, как Йон упражняется в боевых искусствах во дворе, пытаясь вернуть телу былую гибкость. Кажется, они тоже стали привязываться к этому доброму, обаятельному пройдохе. Си Фань сам, жестами обратился к Джа Долю через пол-года после начала лечения, прося разрешения не добавлять больше в сбор горных трав настойку мака. Пытался что-то растолковать господину, несмотря на опасность перечить ему. Но тот сам хорошо знал влияние опия на человека и только кивнул головой, одобрительно похлопав слугу по плечу. Конечно, ему нужно было догадаться про опий. Просто голова была слишком забита проблемами. А брат как раз быстро шел на поправку, вот он и «проморгал» время, когда опий нужно исключить из сбора трав. Заодно Джа Доль узнал о своем слуге ценную информацию: тот разбирался в травах и врачевании. Потому, когда Си Фань стал делать Йону лечебный массаж, Джа Доль поддержал эту идею. Йон, стыдливый от природы и не привыкший, чтоб до него дотрагивались другие люди, а тем более мужчина, который еще и пытался мять его, как тесто, сначала отбивался и громко протестовал, снова напугав Си Фаня, до полусмерти. Но, желая скорее выздороветь и доверяя брату, в конце концов сдался. Молодое, полное жизни тело постепенно исцелялось. Джа Доль даже шутил, что брат в прошлой жизни был рысью. Потому ему в этой жизни достались рысьи глаза и девять жизней, как любому коту. Тело Йона заживало быстрее, чем душа. Он теперь подолгу сидел в одиночестве и думал о чем-то своем, не всегда делясь мыслями даже с Джа Долем. Стал часто проводить время за книгами, вместо любимых в прошлом эротических романов выбирая серьезную литературу: исторические, философские трактаты и поэзию. Еще братья много говорили обо всем на свете: прошлых эпохах, великих правителях, потомками которых оба являлись, далеких странах и обычаях иноземных держав. О том, какое устроение государства смогло бы вернуть Чосону былое величие. Брату очень нравился император Кван Чжон. Йон считал принца Ван Со, ставшего четвертым императором Коре, самым лучшим правителем, который смог сделать объединённые его отцом земли настоящим государством. Кван Чжон понимал, что умные люди могут родиться и в семье простолюдина. Даже придумал и составил задания для государственного экзамена, который так хотел заставить пройти Йонни его приемный отец. Оба брата сожалели, что многие полезные идеи этого великого императора были уничтожены последующими наследниками его престола. Было только две темы, которых они никогда не касались, точнее одна. Их сестры. Никогда не говорили они о погибшей на виселице из-за доноса Джа Доля их общей старшей сестре, Юн Не. И не говорили о Инь Чхе. Не могли, это было слишком больно для обоих. Зато Джа Доль однажды порадовал Йона известием, что его мать не только найдена, но и благополучно живет в доме Прекрасной Дан. Парни долго думали, стоит ли поселить матушку Йона вместе с ним здесь, в имении. Но решили этого не делать – слишком опасно. За ней все еще могли следить. Не важно, кто: враги Йона – Иль Джи Мэ, или снова какие-нибудь заговорщики, решившие найти ставшего легендой, почти бессмертного племянника императора, Иль Джи Мэ – Ли Гема для очередного дворцового переворота. Потому матушка изредка навещала Йона, чередуя счастье встречи с сыном с Прекрасной Дан. Вместе приходить к сыночку в гости они не рисковали. Как же был рад Йонни узнать, что у Прекрасной Дан будет малыш! Правда, он горевал и плакал всю ночь, вспоминая батюшку Све Доля, его такую большую, всепоглощающую любовь к непутевому сыночку Йонни. И нелепую, страшную в своей неожиданности и самопожертвовании смерть. Как был бы рад покойный батюшка их общему с Прекрасной Дан сыну! Йону очень нравилось играть с ребенком, кормить его и убаюкивать, он научился делать это не хуже мамочки Дан! Ему очень хотелось помогать матушке, растить малыша, учить его ходить, говорить. Но… в результате, он смог видеть этого мальчика только до тех пор, пока тот не начал учиться говорить. После к братишке в гости женщины брать с собой дитя перестали. Йон очень скучал по этому ребенку. Из всех развлечений парню остались: книги, охота и собственные мысли. Да еще постоянные упражнения с мечами, пикой и рукопашным боем, которые в изобилии устраивал Йону Джа Доль. Несколько раз Йон хотел выйти из своего убежища, побродить по родным улицам Няньмона, переодевшись и изменив внешность до неузнаваемости. Но братец Джа Доль был категорически против! Он просил Йона «не делать глупостей» и «не искать себе приключений». На робкие, но искренние уверения, что «он – ни за что! И ни в коем случае!» был получен твердый ответ, что неприятности и приключения найдут его сами, в чем Джа Доль ни минуты не сомневается. Крыть было нечем. К тому же Джа Доль клятвенно обещал, что не будет держать Йона взаперти бесконечно. Как только брат убедится, что Йонни полностью поправился и лично (!) проиграет ему в поединке, так сразу и пожалуйте, гуляйте. Ведь раньше Йон уже дважды побеждал брата? Ну вот и третий раз должен победить. И хоть на все четыре стороны. Только не по чужим подвалам! Им сейчас лишняя шумиха не с руки. В прошлый раз, в поисках трупа Иль Джи Мэ, дворцовая стража и армейские подразделения перешарили все окрестности, заглянули под каждый камень реки на три дня пути вниз и вверх по ее течению. Так что гулять надо будет тихо, мирно, чинно и незаметно. На чем и порешили. Но тут к братцу Йонни в гости пришел Хе Бон и рассказал последние новости недели. Про то, что барышня Инь Чхе снова в городе. И бедным помогает, и к его матушке, Прекрасной Дан, вчера наведывалась, спрашивала, не нужно ли чего. Вот тут Йон и приутих. Снова подгреб под мышку костыль, стал жаловаться на боли в спине. Часами сидел возле окна, отказывался от поединков во дворе и прогулок, засыпал, как кот, при каждом удобном случае. Ничего не хотел, никуда не стремился. Потому что приехала Она, а с Ней видеться нельзя. Нельзя даже надеяться, что Она еще … еще не забыла его окончательно. Пусть у Нее будет счастливая жизнь. А он… а что «он», как-то уж проживет и без счастья. … - Брат, я прошу тебя, долго на охоте не задерживайся. Я бы хотел, чтобы к приходу … гостей ( Джа Долю пришлось сделать над собой усилие, чтобы выговорить это слово. Но Йон ничего не заметил), ты не был слишком уставшим. Сможешь подстрелить что-то – хорошо. Не сможешь – тоже неплохо. Главное – развеешься. - Хорошо, договорились. Так во сколько парни придут? - С закатом. Будь дома. И гриву свою помой, горные травы действительно помогут избавиться от головной боли. - Договорились. Ага, «парни придут». Ну, поглядим, чем дело кончится. Ситуация уже была запущена и набирала обороты. Господи, что из этого всего выйдет? Не пожалеть бы… Но! Они оба будут живы, напомнил себе Джа Доль. И Инь Чхе больше не придется мучиться от неизвестности. А то он уже стал всерьез опасаться, что его решительная и отчаявшаяся в своем ожидании сестра снова подожжет гостиницу. И будет, глазом не моргнув, сидеть там в горящей комнате. Уверенная, что в этот раз ее любимый точно придет ее спасать. Так что вперед, назад уже нельзя. 4 Встреча. Попробуй сбежать от меня, если сможешь - Сестрица, поднимитесь вверх по этой лестнице, потом самая дальняя комната по коридору. И входите. Он там. Я подойду чуть позже… Чай вам приготовлю, что ли. Так сказал ей Си Ху только что и отвернулся. Быстро зашагал в противоположную сторону. Она растерянно протянула руку, пытаясь поймать его рукав. Потом медленно ее опустила и посмотрела на нижние ступени лестницы. Подняла голову. Вот маленький балкончик, вот и дверь на второй этаж. Все просто. Поднимитесь и входите. Он там. И она стала медленно подниматься, преодолевая каждую ступеньку. Ощущение было такое, как будто она решила взобраться на Луну, а воздух внезапно стал вязкой и тягучей жидкостью. Дверь, за ней длинный коридор. И вот они, двери в ЕГО комнату. Ноги такие тяжелые, как будто набиты мокрой ватой. Дверь. Открыть и войти. Действительно, просто. Сердце колотилось как бешенное. Инь Чхе накрыла его ладонью, потом сжала ладонь в кулачек. Потом немного нервно разгладила ладонями складочки своего ханбока. Оделась как тогда, в день их первой встречи. Дома она долго не могла дрожащими руками поправить свою прическу самостоятельно, но в конце концов справилась. Боялась, что новые служанки заметят ее состояние и будут с начала расспрашивать. А потом, не дай Бог, и сплетничать. Пригладила волосы, легонько несколько раз пошлепала себя по щекам. Не для того, чтоб вернуть им румянец. Скорее – чтобы привести себя в чувство. Постаралась успокоиться и выровнять дыхание. Сегодняшний день принес ей столько новостей, и все – сразу. И одна неожиданнее другой. Такое впечатление, что там, на небесах, кто-то открыл большой кувшин с благоволением и вылил ей на голову целый поток хороших новостей. Она думала, что захлебнется ими, как бурной рекой. Но! Инь Чхе немного нервно улыбнулась. От счастья не умирают. Или могут умереть? Кажется, ей сегодня предстояло узнать это точно и на собственном опыте. От … НЕГО ее отделяла сейчас только эта дверь из легкой сосны, затянутая розоватой рисовой бумагой и разрисованная пышными камелиями. Камелия – символ преданной любви. Она любит так преданно и нежно. Братец Си Ху сказал, что ОН… кажется, по ней скучает. ОН ее не забыл. Только бы это было правдой! Нужно войти. Она не знала, как предупредить его о том, что сейчас войдет. Нужно назвать ЕГО имя. Но… какое? У ее непростой любви их оказалось целых три. А у нее – только одно. Хотя нет. Она снова улыбнулась. ОН, когда называл себя Йоном, ее тоже называл всегда только – барышня. Барышня. Неплохое имя для влюбленной девушки. Барышня и бандит. Ну, Ваше Величество Король воров, я вхожу. М-м-м (настроим голос). - Разрешите войти, мой Господин? Я вхожу. Седзи бесшумно разъехались в стороны. Она робко заглянула в комнату, сделала еще пару шагов и застыла. Сначала неуверенная, потом уже открыто–белозубая улыбка расцвела на ее лице нежностью к человеку, который мирно и крепко спал на широкой перине, застеленной шелковыми простынями. Зеленые покрывала цвета летней травы. Она не могла перестать улыбаться. Самый знаменитый вор трех государств спал крепким сном честного труженика. Как тогда, на ограде ее, нет, своего дома. Под цветущей старой сливой. Инь Чхе подошла еще ближе, опустилась сначала на корточки, а потом на колени возле его постели. Он спал, заложив руки за голову, и улыбался во сне. Кому он улыбался там, в своих грезах? Кого видел, может быть, ее? Его волосы очень отросли, черной волной накрыли подушку и часть груди, локонами разметавшись на распахнутой почти до пояса рубахе. Спокойное, такое прекрасное лицо. Безупречная линия скул, обтянутых бледной кожей цвета перламутровой слоновой кости. Легкий излом темных бровей. Боги, похудел-то как! И какой же он красивый! Она раньше, что, не замечала его красоты? Разве что красивые глаза. Она вспомнила глаза Иль Джи Мэ такими, какими они были, когда он смотрел на нее поверх своей железной маски. Потом глаза Йона, тот взгляд, когда они прощались во дворе ее дома. Когда братец Си Ван сказал, что они расстаются, и может быть навсегда. И глаза Ли Гема, ее нареченного жениха. Маленького принца, за которого она так мечтала выйти замуж. Глаза ее первой любви. И это все был один и тот же человек. Потому что этот человек – ее судьба. Как говорил ей все время Йон? Посмотрите в мои глаза, это судьба свела нас. И вам уже не вырваться, не сбежать. Милый, мне уже не выбраться из этого омута, я утонула в своей любви окончательно. Но если мне не вырваться, тогда кто сказал, что тебе – можно? Куда бы ты не сбежал от меня, я буду следовать за тобой. Даже если дорога, которую ты выбрал, будет дорогой в Ад. Слышишь, Ночной демон Чосона? Если любишь демона, будешь счастлива с ним в Аду. Я могу быть счастлива только с тобой, судьба моя, моя единственная любовь во всех своих воплощениях. Инь Чхе наклонилась к спящему сном праведника Йону. Все еще улыбаясь, она приблизила ладошку к его губам, закрыла рукой нижнюю часть лица. Вот так скрывала его лицо железная маска. Как же она не узнала в своем герое Йона? Ведь она должна была его узнать! Все еще держа ладонь у его лица, Инь Чхе захотела дотронуться до его волос, придвинулась еще ближе. Внезапно он открыл глаза и их взгляды встретились. Кажется, в эту минуту ее сердце перестало отсчитывать удары. Время замерло, замер мир вокруг. А потом секунды посыпались, даже не друг за другом, а как-то все разом, как просо из разорванного мешка. … Враг. Он почувствовал рядом, у самого лица, движение воздуха. Услышал шорох и открыл глаза. Разум еще не успел как следует понять, кто перед ним. А тренированное тело бойца сработало четко, все движения слились в одно. На каждое у него было не больше секунды. Пальцами, как железными клешнями – захват кисти руки. Перебросить противника через себя и прижать к полу, навалившись сверху и полностью обездвижив. Пальцы сжимают руку, локоть – на горле врага. И вторая рука прижимает острие кинжала к его животу. И тут он увидел лицо, которое преследовало его в каждом сне. Она снова снилась ему, просто сон изменил направление. Потому что это точно был сон. Вместо врага в его руках была любимая. Она смотрела ему в глаза и улыбалась. - Милая… Йон убрал руку с горла Инь Чхе, переместил ее на подушку, все еще удерживая в своих пальцах запястье девушки. Пальцы левой руки разжались сами собой, нож беззвучно скользнул куда-то в складки покрывал. - Моя милая… Она даже толком испугаться не успела. А уж после этого слова могла только улыбаться. Все мысли стремительно разбегались из головы. Инь Чхе молча, нежно смотрела в глаза своей единственной, так неожиданно нашедшейся любви. Он явно собирался ее поцеловать. А она смотрела на него не отрываясь, не закрывая глаз. Однажды он уже целовал ее. Но тогда он завязал ей глаза своей налобной повязкой. А сейчас она не хочет закрывать глаз. Его губы приближались к ее губам. - Любимая моя… Она ответила на его поцелуй с такой готовностью, так страстно. Целуя Йона в ответ, Инь Чхе обвила его спину своей рукой. Если бы можно было еще сильнее прижаться к нему, она бы это сделала. И она оба сделали по два открытия. Он – что до этой минуты не знал, что такое желание. И что снова чувствует каждую клеточку своего тела. А она – что до этой секунды ничего не знала о поцелуях. И что у ее любимого железная хватка. Случайно ее рука в своем медленном движении вверх его спины попала на царапину, скрытую рубашкой. Йон получил эту отметину на прошлой неделе от Джа Доля, во время их упражнений с мечом. Джа Доль взял себе в голову, что должен научить своего младшего брата спину защищать. И нападал очень решительно и активно. До тех пор, пока не полоснул-таки его по лопатке. Раны не было, так, царапина. Но сейчас эта царапина отрезвила его. Это был не сон! Его обросило от Инь Чхе одним рывком, уничтожая так невероятно и вдруг появившуюся близость. Тело, до этой секунды наполнявшееся желанием, тут же отомстило Йону болью. Он стиснул зубы, густые волосы скрыли лицо и Инь Чхе, кажется, ничего не заметила. А она вдруг почувствовала себя счастливой. Такой, какой не была раньше никогда. Ей хотелось смеяться и петь. Ощущение было такое, как будто она сейчас взлетит под потолок и рассыплется на миллионы огоньков фейерверка. Инь Чхе посмотрела на Йона. Да, теперь это всегда будет Йон. Он сидел напротив нее и, казалось, даже не дышал. Что ж, мой господин, Вы любите шутить? Ну, это такая игра, в которую можно играть вдвоем. Инь Чхе надула губки и сделала выражение лица таким, какого требовала от нее мать при посещении жен именитых вельмож. И голосом, которого добивалась от нее мама при разговоре с придворными, проговорила: - Добрый вечер, мой господин! Как поживаете? - Это…Вы? Он отбросил, наконец-то, волосы со своего лица и неверяще уставился на нее. - Да, я. Давно не виделись. Я была в отъезде долгое время. Смотрю, Вы тут прекрасно устроились. Давно здесь живете? - Ну, я… да, уже довольно давно. Он все так же растерянно смотрел на нее, явно не зная, как себя вести. А ее переполняло странное чувство веселья, отваги и еще чего-то, что невозможно было выразить словами. Инь Чхе сидела напротив самого важного в ее жизни человека и намеренно дразнила его. Он достаточно дразнил ее при встречах. Ну, теперь ее очередь. Они как будто плыли в одной лодке по бурному потоку ощущений. Но руль сейчас был у нее в руках! И она не собиралась его отпускать. С серьезным видом она огляделась. Наконец-то есть возможность осмотреться в его комнате. Н-да-а, много оружия на стенах, стол – просто дощатый, сбитый из старых дубовых досок. И маленькие стулья. Большое заморское зеркало висело на стене, оправа очень тонкой работы. А, вот еще ширма, похожая на ту, что стоит в ее доме. Все очень просто обставлено. Очень по-мужски, что ли. Присутствия женщины, хоть каких-то следов женской руки не было. Ну, если бы здесь жила женщина, какие-то напоминания о себе она бы оставила. Теперь можно вздохнуть свободно. А то, дорогой сюда, Инь Чхе все время вспоминала внимательный взгляд той девушки, Бон Сан. Тот, которым Бон Сан провожала ее при их случайных встречах на улицах Наньмона. Кажется, та девочка слишком много позволяла себе по отношению к Йону. Считала его… своим, что ли. Только хорошенько осмотревшись, Инь Чхе успокоилась окончательно. У ее суженого нет других девушек поблизости. Вот и чудненько, продолжим. - Хорошенькая ширма. У кого ее уворовать изволили? Он возмущенно надул щеки, хотел что-то возразить. Наверное: «Я не воровал!», или что-то в этом роде. Но Инь Чхе не собиралась давать ему возможность опомниться. Заметила нож, который лежал рядом с ее рукой тут же, на покрывале. - О, красивый ножик. Я уберу, а то опять порежетесь. Разрешите, мой господин? У меня с собой нет медикаментов, чтобы Вас потом перевязывать. - Я-я… В-вы… - Да, и рубашку завяжите. А то вы так… одеться изволили, что я стесняюсь. Он схватился за полы своего… джимбей. Почему он вдруг стал носить кимоно? Йон пытался трясущимися руками завязать этот проклятый пояс. Инь Чхе с улыбкой потянулась к его лицу, чтобы убрать пряди волос со лба. И тут послышался звон разбивающейся посуды, звонкий удар серебряного подноса о дощатый пол. И взбешенный, полный угрозы голос Си Ху (Джа Доля): - Что это, демоны вас побери, тут происходит! Они оба совсем забыли, что на земле есть еще другие люди. И только когда в комнату вошел, ничего подобного увидеть не ожидавший, Джа Доль, вдруг до них обоих дошло, какую картину они собой представляют. Джа Доль же ничего не мог думать от ярости и злости. Сколько у него могло уйти времени на то, чтобы вскипятить в маленьком котелке воду, и, душевно терзаясь об утраченной любви, заварить этот проклятый чай? Десять минут? Пятнадцать? И что он тут застал? Его невинная, между прочим, названная сестра, уже в постели его младшего брата. Он раздевается, а она, улыбаясь, протягивает к нему руки. Счастливая, покорная, согласная на все… Эти двое переглянулись. Казалось, что они только что увидели, где находятся: постель, его руки на поясе одежды, ее руки – почти на его лице… лица стали испуганными, особенно у Инь Чхе. Она еще не забыла, как Си Ху гонялся за Иль Джи Мэ. Услужливая память моментально подкинула в сознание картину, от которой у девушки до сих пор кровь стыла в жилах: они с братом Си Ху стоят друг напротив друга у порога отцовского дома. И кровь ее единственной любви капля за каплей стекает с его меча. Долгими ночами она молила всех богов, чтобы Си Ху не поймал Иль Джи Мэ еще раз. И не ранил, и не… и чтобы не убил. Потому что ее брат один мог сделать это. И тогда ее жизнь тоже закончилась бы. ИньЧхе тенью скользнула вперед, загораживая собой Йона, который все еще завязывал трижды проклятый пояс своего зеленого кимоно. Он смотрел на брата, понимая, как двусмысленно выглядит картина, которую тот застал. Точнее, картина-то однозначная, просто очень неправильная… наверное. Ведь они ничего такого не собирались делать. Или…нет? Застигнутые врасплох, парень и девушка представляли собой крайне простое для понимания зрелище. Во всяком случае с того места, откуда на них смотрел Джа Доль, виделось все просто и понятно: постель, двое в ней. Он, твою мать, полуголый. И она… да что можно сказать про девушку, которая, вот так улыбаясь, сидит в постели полуголого парня?! Но услышал он от них самые стандартные восклицания: - Брат, это не то, что Вы думаете! - Братец, клянусь, Вы все не так поняли! Джа Доль еще раз в ярости глянул на эту парочку и грозно проговорил, тыкая пальцем в адресата каждой своей фразы: - Ты, ни звука больше, а то я за себя не ручаюсь! (это Йону). - Ты, немедленно вставай и пойдем! Молчи! Слышать ничего не хочу! Как ты можешь! Ты немедленно уходишь отсюда.(это Инь Чхе). Джа Доль стал приближаться, не глядя под ноги и наступая на осколки нежного, полупрозрачного фарфора. Чайная пара и старинный заварочный чайничек скрипели под его ногами. Инь Чхе все еще пыталась закрыть собой Йона. Глядя в полные ярости глаза брата, она не могла себе представить, во что все это выльется. Может быть, они уже и не враги. Кто они друг другу? Да не важно! Но убить Си Ху мог бы и за меньшее, чем то, что видит сейчас. Мысли бешено метались в голове, руки сжались в кулачки. И вдруг она почувствовала, что одна из ее рук не пуста. Непонимающе опустив взгляд, она увидела, что сжимает в руке нож. Тот самый, который только что обнаружила в складках покрывала. Молниеносно она приложила нож к своему горлу. - Ни шагу ближе! Не приближайтесь, а то я убью себя! Вы ничего ему не сделаете! Джа Доль остановился как вкопанный. Теперь уже оба брата уставились на девушку. Такого от нее никто не ожидал. Джа Доль медленно поднял руку. - Не нужно! Ничего не делайте, я стою. Я отойду. Я больше не приближаюсь, не бойтесь. В это время Йон уже немного пришел в себя и тоже начал действовать. Он медленно сжал ладонь поверх державших нож пальцев Инь Чхе. Стал отводить ее руку от горла, подавляя сопротивление девушки. - Милая, успокойтесь. Отдайте мне нож. Никому ничего он не сделает. Брат, отойдите. Вы ее пугаете. Йон сжал в пальцах кинжал, который с некоторым трудом отобрал у Инь Чхе и метнул его в стену позади себя. Нож узкой молнией прорезал воздух и впился в стену, чуть дрожа. Ярость все еще бушевала в Джа Доле. Но минуты пробегали слишком быстро. И события менялись так резко, что мозг просто закипал. Потому Джа Доль сделал несколько глубоких вдохов. Увидев, что Йон решительно и с серьезным лицом обнимает Инь Чхе за плечи, он снова заговорил: - Сестра, мы сейчас же уходим! Я привел тебя сюда, чтобы вы могли встретиться с… Йоном. И уж совсем не для того, чем вы тут… да что это такое, в конце то концов! Вы, мой брат, как Вы могли! (Брат?! Брови Инь Чхе поползли вверх). - Ты, приличная девушка! Как я должен теперь называть тебя после того, что вижу! Дорогой сюда Джа Доль не посвятил Инь Чхе в подробности своих родственных связей с Йоном. Сказав об этом, ему пришлось бы объяснять и многое другое. Например, то, что он никак не связан с семьей Пен Сиков. И про то, как же оказалось, что все-таки связан. Это была тема для отдельного, очень трудного и длинного разговора. Джа Доль решил, что этот разговор точно не нужен девушке сегодня. Но теперь Инь Чхе была совершенно сбита с толку. Кто эти двое друг другу – она понять не могла. Времени на размышления не было, тем более на расспросы. Да и это сейчас для нее не важно. Важно было лишь то, что Си Ху хочет ее увести. И имеет какое-то влияние и очень запутанные отношения с Йоном. Если она уйдет отсюда, то неизвестно, сколько жизней ей понадобится, чтоб снова его найти. Уж точно, что не одна. Теперь Си Ху так спрячет ее любимого, что на поиски уйдет не один десяток лет. А если еще и Йона убедит порвать с ней, то… нет! Она видела костыль, поняла, что ее Иль Джи Мэ еще не совсем здоров. В конце концов, мужчины ведь бывают такими глупцами. Вдруг он решит, что должен преодолевать трудности, выпавшие ему, без нее. Этого не будет! Она следующей жизни для счастья с любимым ждать не собирается! Поэтому Инь Чхе развернулась к братцу Си Ху лицом так, как воины армий – врагов поворачиваются друг к другу на поле боя. Медленно выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Она сейчас должна отвоевать свое счастье. У него. Да у всего мира! - Я. Никуда. Не пойду. - Я. Не собираюсь. Спрашивать. Он схватил ее за руку и дернул к себе, за собой. Она вырвала руку, отступила на шаг. - Если Вы хотите утащить меня отсюда, то знайте – только мертвую. Я покину его только мертвой. Если попытаетесь увести силой – что ж, на свете есть еще много ножей. Если я не встречу рассвет в этой комнате, я не доживу до заката. Хочу, чтобы Вы это знали. Я сдержу свое слово. - Не хочу тебя слушать. Просто молчи. Я видел достаточно. Немедленно – за мной. - Повторяю, брат (это уже тихий голос Йона, который пытался прояснить ситуацию), Вы все неправильно поняли. Я бы никогда… я клянусь, что не дотронусь до нее даже паль… - Остановитесь, мой господин! Не давайте обещаний, которые не сможете выполнить. Инь Чхе посмотрела на брата почти с вызовом. Йон же, от неожиданности сказанного ею, умолк. - Я привез тебя сюда приличной девушкой не для того, чтобы он растлил тебя практически на моих глазах. Все это время «растлитель приличных девиц» сидел на зеленом покрывале растерянный и пятна румянца расползались по его щекам. Совершенно изумленно Йон переводил взгляд с одного говорившего на другого. Он невинно хлопал глазами и в эту минуту меньше всего походил на совратителя, скорее – на воплощение целомудрия. - Кем прикажешь себя называть завтра утром, если не хочешь идти со мной сейчас? И куда тебя завтра везти? Домой, или сразу – в дом кисэн? Фраза прозвучала подобно пощечине. Инь Чхе растерянно посмотрела на брата. Слова были слишком жестокими. Лицо Йона тоже ожесточилось. Он опустил голову. - Не нужно так говорить, брат. Она пойдет с Вами, я обещаю. Пожалуйста, покиньте нас на несколько минут. Я все ей сам объясню. Пожалуйста, я… сам… Даже не оборачиваясь, чтобы взглянуть на него, Инь Чхе подумала: «Что – сам? Сам прогоню ее?!». Уверенность в том, что уходить сейчас нельзя, от услышанного только окрепла. Нет, она не собиралась ждать своего счастья эту жизнь и еще три следующие. Если сейчас не убедить его, то Йона она больше не увидит. Вспомнились долгие дни и ночи без него. Одиночество. Боль. Мысли о том, что самоубийцы не перерождаются и шанса вновь встретиться больше не будет. Надежда, что он сам найдет ее. Моменты, когда надежда слабела, уступая место отчаянию. Нет, она больше так жить не будет. Здесь и сейчас она получит право на счастье. Если для этого нужно бороться, она готова бороться. Джа Доль посмотрел на брата. Что ж, если он готов вразумить эту… безрассудную. И, заодно, опомнился сам… возможно, это даже лучше. Стараясь держать себя в руках, он сказал: - Хорошо, брат, поговорите с ней Вы. Я подожду во дворе. Только постарайтесь сделать это быстрее. Мы вернемся домой. Я привезу ее еще раз. Потом. Джа Длоль сделал над собой усилие, сжал кулаки и быстрыми шагами покинул комнату. Разбитый фарфор озвучил каждый его шаг хрупаньем, рассыпаясь мелкой искрящейся крошкой под подошвами сапог. В комнате стало пронзительно тихо. После криков и обвинений воздух в комнате стал пустым и холодным, даже ветренным. Как будто эти двое оставшихся оказались высоко в горах, над обрывом. Инь Чхе как-то сразу успокоилась. Понимая, что самая трудная часть разговора еще впереди, она не переживала о его исходе. Потому что сейчас, в тишине этой комнаты, в ее ушах снова зазвучали его слова: «Милая… Милая моя… Любимая». Слова были сказаны и услышаны. Они проникли девушке в сердце. Она их не забудет. И не даст ему возможности забыть, отказаться от сказанного. Ведь он, кажется, решил отказаться от слов своего сердца. Йон помедлил еще несколько секунд. Потом плавно поднялся, повернулся к ней спиной. Еще немного помолчал, опустив голову. Потом поднял ее и провел руками по волосам. Это был очень красивый жест. Инь Чхе бездумно любовалась мужчиной, который убирает водопад своих волос в прическу хварана. Йон собрал волосы в пучок, завязал на затылке и медленно обернулся к ней. Взгляд любимого стал отчужденным, немного насмешливым. Ну, сейчас начнется. - Барышня, нелепая сцена получилась, правда? Вы тоже хороши. Кто же так делает: приходите без приглашения, нападаете на людей в их собственной постели. Йон зацокал языком, покачал головой. - Понятно, почему Ваш братец хочет увести Вас отсюда. Честно говоря, я тоже не против. Меньше всего хочу участвовать в ваших семейных делах. Идите домой, барышня. Поздно уже. - Я не уйду вот так, после того, что было. - А что было? Вы свалились мне на голову. Разве вас матушка не учила: нельзя падать на спящего мужчину. Вот я и перепутал Вас со своей подружкой. Так что поцелуй ничего не значит. Видите ли, ко мне иногда приходят… девушки. Они не такие, как Вы. Вы – благородная и порядочная. Такой и должны быть. А они – девочки веселые, для развлечений. Наверное, от своего брата Вы слышали, что есть такие девочки. Нет, не от этого – он очень хороший, правильный человек. И его нужно слушаться. Кажется, он решил, что с ней можно говорить, как с пятилетней. Ну что ж, не буду мешать, мой господин. - Надеюсь, Вы не забыли, что мы с вашим братцем, Си Ваном… КАК мы с ним гуляли по ночному Чосону. И у меня там осталось много подружек. Они иногда приходят ко мне в гости. Сегодня я тоже жду такую гостью. Извините, что не могу предложить Вам задержаться, но ко мне скоро придут, так что до свидания, барышня. Видимо, он решил, что его любимая девушка дурочка, подумала Инь Чхе. - Вы хотите сказать, что сюда так легко приходят посторонние люди. К человеку, которого до сих пор многие разыскивают как изменника и вора, личного врага императора. Очень смешно. - Не совсем. В смысле не много людей, а один человек. То есть одна девушка. - И Вы, правда, хотите, чтобы я сейчас ушла? - Да, очень хочу. Давайте не будем заставлять братца Джа… Си Ху долго ждать. Идите уже, барышня. Последняя фраза явно далась ему тяжелее, чем все предыдущие. Но он сказал ее, не глядя ей в глаза. - Вы хотите прогнать меня. Вы правда будете счастливы, если я уйду? Я ведь все равно Ваша. Я всегда была предназначена стать Вашей. Невестой, суженой. Я могу повторить Вам снова: я Вас люблю. Ничего не изменилось. - Все изменилось. Изменилось, и будет меняться еще больше. Если Вы до сих пор не забыли меня, то я Вас забыл. Я ведь говорил, что никогда не относился к Вам серьезно. Он больше не мог стоять перед ней, опустив глаза, поэтому отвернулся и отошел к окну. И продолжил говорить, стоя к ней спиной: - Простите, но я не хочу, чтобы Вы тут находились. Си Ху ждет Вас. Да идите уже! Последнюю фразу он просто выкрикнул. А она услышала не слова, а его затаенную боль. Инь Чхе подошла к Йону со спины, обняла его за талию и прижалась к нему всем телом. Как тогда, в подвале старой кузницы. Он вздрогнул и замер. А она спросила: - Вы правда хотите, чтобы я ушла? И что тогда Вы будете делать? И что тогда делать мне? Он промолчал несколько долгих секунд. А потом решительно расцепил ее ладони, прижатые к его телу, и продолжил: - Да, хочу. Сейчас же. Она медленно обошла его, подняла обе руки и повернула к себе его лицо, которое любимый все время отворачивал от нее. Их взгляды встретились. Он попытался улыбнуться, до конца доиграть свою роль беспечного и легкомысленного парня. Но получилась гримаса боли. Тогда улыбнулась она. И продолжая смотреть в его глаза, нежно произнесла: - Пройдоха, бандит и вор. Беглец от закона, а теперь еще и лжец. Я все перечислила, ничего не забыла? Чем я заслужила у Богов такое счастье? Но, понимаете, это мое счастье, оно мне необходимо. Как воздух. Или Вы предпочтете, чтобы я перестала дышать? Вы пытаетесь прогнать меня? Тогда сделайте это правильно. Инь Чхе медленно очертила ладонями рисунок его скул. В глазах Йона появилось выражение беспомощности. А Инь Чхе резко развернулась и быстро вышла из комнаты, оставив Йона растерянно стоять столбом посреди нее. Он застыл, совершенно сбитый с толку, не понимая, что происходит. Она ушла? Ушла… Йон сделал два шага назад, прижался спиной к стене и силы враз покинули его. Тогда он медленно сполз по стене вниз и сел на пол, опустив голову. А в это время Инь Чхе решительно и быстро вышла из дома, спустилась вниз по лестнице и пересекла внутренний двор, подойдя к коновязи. Там, возле двух оседланных лошадей, опустив голову и скрестив руки на груди, стоял Джа Доль. Настроение у него было – паршивее некуда. Сумерки уже вовсю сгущались, превращая длинные тени деревьев в причудливый узор, добавляя черной краски к зелени травы во дворе. Вдруг ему показалось, что по лестнице спускается человек. Да, точно, это была его сестрица. Увидев сестру, Джа Доль очень удивился. В конце концов, он же покинул эту парочку всего несколько минут назад. Йон не переставал поражать старшего брата: пару минут – и девушка уже в его руках. Еще пару минут – и он вышвырнул ее из дома, как ненужную тряпку. И она его послушалась! И это его сестра, которая всегда умела настоять на своем! А в его руках она мягче глины: лепи что хочешь. От понимания этого на душе стало еще паршивее. Джа Доль протянул навстречу Инь Чхе руку. Но девушка решительно ее отодвинула, подошла к его скакуну и сказала: - Братец, я отдолжу у Вас плеть. Мне она сейчас нужна. Вы же знаете, я иногда пользуюсь хлыстом. Но он не подойдет. - П-плеть?! Она Вам зачем? - Ну Вы же хотели, чтобы он прогнал меня от себя? Пусть сделает это как следует. - Сестра, Вы с ума сошли?! Прекратите немедленно! Сейчас же отдайте ее мне! Джа Доль шагнул к Инь Чхе и протянул руку, чтобы отобрать у нее плеть. Девушка спрятала ее за спину и посмотрела мужчине в глаза: - Братец, я Вас очень люблю. Мою благодарность за то, что Вы сегодня для меня сделали, я буду помнить вечно. Но сейчас отойдите. И не мешайте мне. - Отдайте. Вы понимаете, что делаете? - Да, понимаю. Я борюсь за жизнь. - За какую жизнь? В качестве кого Вы собираетесь здесь жить с ним?! - Девушки не говорят подобные вещи вслух. Но я буду говорить Вам то, что чувствую. А Вам придется меня выслушать. - Я его невеста всю свою жизнь. С самого детства он был мне предназначен. А я – ему. Я люблю его так, что этой любви хватит не только на это мое воплощение, но еще и на несколько следующих. И сегодня я борюсь просто – за свою жизнь. Потому, что без него я умру. Я не хочу больше пробовать жить без него и ждать. Это бессмысленно. Ведь Вы ничего не знаете. Наш с Вами отец (это она имеет в виду советника Пена, понял Джа Доль) когда-то договорился с его батюшкой, господином Ли Вон Хо, о нашем браке с… господином Йоном. А потом наш отец поспособствовал уничтожению его семьи. Если бы не было этой трагедии, то мы были бы давно женаты. И счастливы. Возможно, у нас были бы дети. Глаза Инь Чхе наполнились слезами, он увидел их даже в сумерках. - Прошу Вас, брат, не мешайте мне сейчас. Я не знаю, чего вы хотите, заставляя меня покинуть моего господина. Наверное, я могла бы поехать с Вами, если бы это было правильно. Но это неправильно! Я должна быть здесь. Он – мой нареченный супруг. И ему плохо сейчас. Я видела костыль. Он еще не совсем здоров, правда? Так куда же я уйду? - Но пойми, ты не можешь остаться с ним вот так, - без брачных обрядов… (он мялся и говорил очевидные вещи, чувствуя, что звучит это как-то неубедительно. Но ведь он говорил правильные вещи, почему же они звучат так… пусто и ненужно?) - Вы сомневаетесь, что он женится на мне? (она печально улыбнулась). Хотите, чтобы я поехала с Вами домой и ожидала… чего? Что Ваша с господином Йоном мать, Прекрасная Дан, придет к моей матери с брачным предложением? Или это должна быть его родная мать, которая была рабыней сначала в доме кисэн, а после этого – в нашем доме? И наш папенька, счастливый от подобного союза, разошлет всем знакомым и влиятельным семьям праздничные письма о моем предстоящем браке с… с кем, кстати, я буду брачную буллу подписывать? С господином Ли Гемом, Йоном или сразу – с Иль Джи Мэ? Я ведь права? Я – права… - Я не сомневаюсь в наших отношениях. И я не думаю, что опорочу себя. Я ведь просто хочу быть рядом, разделить его тяготы и тревоги. Неужели это может унизить меня в Ваших глазах? В любом случае, я решила, что не уйду. Я просто – не могу уйти. Я смотрю на него не закрывая глаз. Потому что мне кажется, если я даже моргну – он исчезнет. Сейчас у меня в душе страх: вот я вернусь, а его нет в комнате. И он хочет прогнать меня. Точнее, Вы ему велели это сделать. Знаете, я даже в этом Вам благодарна (Инь Чхе посмотрела брату в глаза). Я заставлю его принять решение. Пусть он тоже сделает свой выбор. Так что – с дороги, брат. Мне нужно возвращаться. Разговор между мною и господином Йоном еще не закончен. Инь Чхе сжала плеть в своих тонких руках и быстрым шагом вернулась в дом. Что еще он мог сказать ей? Скрутить и увезти? И чего бы он этим добился? Ничего. Нужно признаться самому себе – он ведь с самого начала предполагал такое развитие событий. То есть, не в первый же день, конечно. Но сколько должно было бы пойти дней, чтобы настал вот такой? Сколько ночей отделяли бы их от ночи, когда они разделят ложе? Наверняка, не так уж много. Что уж теперь… но как, как, во имя Небес, у него это все так быстро получается? От сложного разговора и понимания того, что сейчас произойдет между этими двумя, Джа Доль впал в тупое отчаяние. Вдруг стала болеть голова. Боль сжимала виски, обручем сковывала затылок. Захотелось просто закрыть глаза и не видеть ничего и никого. Ехать верхом куда-то прочь в таком состоянии не хотелось. Какая разница, как далеко будет он от них, этих двоих. И Джа Доль побрел на кухню. Во-первых, нужно выпить настой горных трав от болей в голове и успокоиться. А во-вторых… ну, так далеко загадывать не хотелось. Потому нужно выполнить хотя бы первый пункт плана. В это время Инь Чхе тихо открыла двери в комнату и увидела Йона сидящим на полу у стены. Его глаза были закрыты, голова опущена. Насмешливо – спокойное выражение лица сменила маска боли, которую девушка тут же ощутила почти физически, даже стоя на расстоянии. Ее же лицо выражало только сосредоточенность и спокойствие. Девушка тихо позвала его: - Мой господин! Он вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на нее. Как будто снова удивился, что видит Инь Чхе перед собой. Она попыталась говорить спокойно, но нотки вызова все равно прозвучали в обманчиво – тихом голосе: - Вы же хотели прогнать меня? Ну так сделайте это. Только гоните как следует, иначе я не уйду. Посмотрим, чья решимость крепче: Ваша – прогнать меня, или моя – остаться. И, слегка размахнувшись, она швырнула плеть в его сторону. Немного пролетев в воздухе, черная кожаная плеть шлепнулась на пол, издав громкий стук кованной рукояткой. Сила броска девушки была такой, что плеть заскользила по дощатому полу, извиваясь кольцами подобно черной гадюке, и остановила свой путь, глухо стукнувшись о голенище его сапога. Он сам, лично, ковал эту рукоять для плети брату Джа Долю. У нее было два хвоста с вплетенными в них металлическими цепями. Это было оружие, а не часть сбруи для лошади. Потому что Йон хотел защитить брата своим подарком от внезапного нападения. Для жеребца хватило бы и удара рукоятью. Непонимающим взглядом он еще раз посмотрел на притаившуюся у его сапога плетку и устало глянул на девушку. Нужно было что-то ей сказать, но слов не было. Она по-прежнему стояла у дверей и смотрела в его глаза. Снова врать ей не было сил. А правду говорить он не имел права. Что он мог ей предложить? У их любви нет будущего. У него нет права предложить ей даже счастье на завтрашний день. Потому что завтрашний день может не настать – его жизнь окажется короче. И он просто молчал, глядя ей в глаза. Инь Чхе медленно подошла к нему и села рядом, тоже опершись спиной о стену. Обхватила колени руками, склонила на них голову, повернув к нему лицо, и тихо сказала: - Я вижу, что Вы хотите оттолкнуть меня. Но только со мной это не сработает. Мое место здесь, рядом с Вами. Я хочу стать Вашей тенью. Когда Вы пришли в тот подвал, чтобы спасти меня, обрекая себя на смерть, Вы точно любили меня. Я так чувствую. Скажите мне правду. Но только не лгите. Вы… все еще… любите меня? Он не будет ей больше лгать. Йон молча кивнул головой, продолжая смотреть на нее. У нас нет будущего, нет ничего, что я могу тебе предложить. Он не сказал этого вслух, но девушка как будто прочитала его мысли. Она потянулась к нему, положила руку на плечо и заглянула в глаза: - Тогда обнимите меня, мой господин. Мне все равно, что будет завтра. Завтрашний день может и не настать. Зато у нас есть сегодня. И сегодня мы есть друг у друга. … Когда Джа Доль пришел на кухню и разбудил раба, спящего там же, на узкой лавочке, что была поставлена вдоль стены рядом с широким, потемневшим от старости, но до блеска выскобленным дубовым столом, выражение лица у него было такое, что старый Си Фань мгновенно проснулся. Он ничего не знал о том, что произошло в доме за последние несколько часов. Просто увидел, что старший господин испытывает очень сильную боль. И тут же достал с полки спрятанный за пучками трав темный маленький пузырек. Это было хорошее, надежное средство от боли. Часто его лучше было не употреблять, но иногда – можно, особенно в подобной ситуации. Но Джа Доль отрицательно покачал головой. Тогда раб спешно поставил на стол перед господином маленький заварочный чайничек и полупрозрачную чашу тонкой работы. Схватил медный котелок, поставил его на решетку над очагом и стал раздувать угли, пытаясь выдавить из них остатки огня. Хотел выплеснуть старый чайный отвар в чайничке и заменить его новыми сухими травами, но старший хозяин отстранил его руку. Господин налил себе перестоявшей, крепкой заварки из горных трав и махнул рабу рукой, мол, уходи. А сам рухнул на лавку, привалившись к стене. Си Фань тихонько вышел. Джа Доль еще долго сидел, не двигаясь, уставившись в пространство перед собой. Горная мята и лепестки белых хризантем сняли головную боль. Но ничто не могло избавить Джа Доля от боли душевной. Это могло залечить только время. Глядя на мерцающие язычки пламени, что ожили в очаге, он думал о своем прошлом и будущем. Мысли перетекали одна в другую, тело согревалось и требовало отдыха. Так он и заснул, прислонившись к стене и не сняв котелка, что медленно выкипал, окутывая пространство над собой белым паром. Проснулся Джа Доль от тихого шороха. Открыл глаза и увидел Йона, который со счастливым лицом тихонько и в почти полной темноте пытался произвести «осмотр и изъятие» снеди, находившейся в кухонном ларе. Его обычно очень стыдливый брат разгуливал по кухне с голым торсом, не удосужившись одеть на себя верхнюю часть зеленого джимбея. Посмотрев на обнаженную спину брата, Джа Доль увидел, сколько же рубцов и шрамов осталось на его юном теле. Несколько шрамов оставил на теле Йона и сам Джа Доль. Вот этот длинный, толстый рубец на правом подреберье когда-то был нанесен Джа Долем и чуть не стоил брату жизни. А сейчас судьба щедрой рукой возвращает в его жизнь радость и наполняет тело счастьем. Наверное, это даже справедливо. Снова время страдать пришло для Джа Доля. Будет ли в его жизни время для счастья, любви, простых радостей? Хотелось на это надеяться, но душевных сил не было даже на надежды. Вооружившись большим подносом и освещая небольшое пространство перед собой маленькой свечкой, Йон забрасывал деревянный овальный поднос продуктами, которые вытаскивал с полок ларя. На него уже перекочевали сладкие рисовые пирожки, несколько просяных лепешек и большой кувшин с вином. Серьезно нахмурившись, брат пытался сделать сложный выбор между горшочком маринованной в вине рыбы и запеченной уткой. Кажется, рыба победила. А, нет, утка отправилась вслед за ней. И палочки для еды. И куда же ты там впихнешь этот горшочек с вишнями в меду? Джа Доль наблюдал за действиями брата спокойно и отстраненно. Наверное, в чайничке, где-то на дне, все же притаилось несколько зеленых маковых головок. Йон Джа Доля так и не заметил. Сейчас он, наверное, не заметил бы даже стражников императора, разве что – если бы споткнулся об одного из них. Улыбаясь своим мыслям, Йон взял с полки над своей головой еще один поднос и переставил на него горшочек с вишнями, обложив его со всех сторон грушами и ароматными яблоками, которые так любил. Потом вытащил откуда-то кусок полотна, свернул его в колечко, положил это колечко себе на темя и пристроил поднос с фруктами на голове. Ну да, тут у нас спина не болит. Можно и гимнастические трюки показывать. Так и не заметив брата, Йон утащил всю еду из кухни. Они что, неделю из его комнаты выходить не собираются? Джа Доль вдруг почувствовал себя таким лишним и ненужным. Зачем он здесь? Голова уже почти не болела. Душа болела все так же, но от этого нет лекарства. Джа Доль положил локти на стол и закрыл лицо руками. Потом отстранил ладони и стал внимательно их разглядывать, словно пытаясь рассмотреть следы крови на своих руках. Вот этими руками он закопал когда-то под крыльцом дома своего отца, брата императора, лживое послание. Кусок исписанной подлецами бумаги. Убил этим родного отца, разрушил жизни хороших людей, отнял будущее у маленького брата, который лишь чудом выжил. Потом этими же руками написал донос на свою старшую сестру. Эта бумага дала возможность сыскной службе задержать ее, пытать нещадно и накинула веревку палача на шею Юн Ны, которая даже под пытками не предала своего брата, Ли Гема. Благородной девушки, прожившей страшную жизнь и получившей такую мучительную смерть из-за чужих грехов и предательства. А он все хотел выслужиться, вырвать что-то у судьбы за счет чужих смертей. И не остановился. Потому стал причиной смерти своего приемного отца. Доброго и любящего, до последнего вздоха преданного своим сыновьям. Этими же руками схватил он батюшку Све Доля, пытаясь поймать Иль Джи Мэ и на его смерти построить свое дворянство. Посмотрел на обрубок безымянного пальца левой руки. Где он был, когда пытали Инь Чхе? Был слишком занят поисками своего младшего брата? Когда мастер Сач Холь приказал ему отрезать ей палец, он пожертвовал своим. И смотрел на то, как ее связывают и подвешивают над котлом с кипящей водой. Когда толстая веревка скрутила ей тело и попала на раны, Инь Чхе потеряла сознание. Разве тогда он вырвал ее из рук палачей? Нет, он спокойно стоял и ждал, когда Йон прибежит на верную смерть в надежде успеть спасти хотя бы ее. Смеет ли он теперь говорить… нет, даже думать о своей любви к этой девушке? Ему сейчас больно? Достаточно ли этой боли, чтобы искупить хоть часть той вины, которую он нагрузил на свою душу, совершая все это? Нужно было уйти, в доме он больше не мог оставаться. Ему не так уж больно было видеть брата счастливым. Но девушку, которую Джа Доль когда-то мечтал сделать своей судьбой, после ночи проведенной с Йоном он видеть не хотел. Этого он мог не вынести. Нужно уехать, как он и собирался. Джа Доль вернется, когда соберется с силами, завтра или послезавтра. И они вместе решат, как жить дальше. Но это будет не сегодня. Сегодня ничего уже нельзя изменить, нельзя исправить. Сегодняшний день нужно просто пережить. 5 Место, где сбываются мечты. Или дорога в Ад Бон Сан нужно было спешить, но тяжелый узел, который она тащила в руках, очень мешал быстро продвигаться вперед, по высокой траве, полностью укрывавшей землю меж деревьев. В сосновом лесу было гораздо темнее, чем на дороге, с которой уже давно пришлось свернуть. Сумрак и тени обступали девушку, в каждой из них ей мерещился стражник. А трава, как на зло, предательски шуршала под ногами. Оставалось надеяться только на собственную многолетнюю выучку двигаться незаметно. Да еще на то, что бывший дружочек Йонни, господин Си Ван дал указание своим головорезам: «Всех – впускать, никого – не выпускать». Идти нужно было быстро и бесшумно. Ну, шуметь она не собиралась. Батюшка научил ее передвигаться подобно тени еще во младенчестве. А вот быстро… хромота и так не улучшала ситуацию, а тут еще и этот узел. Бон Сан в конце концов забросила его за спину и идти стало намного удобнее. Если она поспешит, то все останутся живы. Ее Йонни останется жив, ну и …остальные тоже. И она, она сможет жить дальше. Значит, нужно ускорить шаги, как бы трудно это не было. Сейчас сквозь деревья она увидит ворота поместья, где живет ее Йонни. И наконец-то выяснится правда о том, что, во имя Богов, там происходит! А то она уже не знает, что думать. Когда она вернулась в Ханьан, сама еще не знала, что делать и как жить дальше. В Наньмоне первым ее встретил Пын Ген. Если бы она не стояла так долго напротив их с отцом сапожной мастерской, то он не узнал бы ее в мужской одежде. Когда он ее все-таки узнал, то выбежал на улицу, схватил за руку и, буквально, затащил в мастерскую. Выпроводил клиента, увидел, что она почти на ногах не стоит от усталости и голода. Быстро принес кувшинчик с вином и просяную лепешку с овощами. Сунул ей все это в руки, усадил напротив себя за свой рабочий стол, и стал расспрашивать. Пришлось все ему рассказать. О своем ранении, полученном от отца там, у обрыва, над рекой. О том, как она выжила в бурных водах и ее нашла рыбацкая семья. Они сначала подумали, что выловили из реки самого Иль Джи Мэ. Возможно, из-за того, что она оказалась у них, потом и утвердился в народе слух, что Иль Джи Мэ – девка. Как бы там ни было, эти добрые люди выходили ее, помогли встать на ноги. Правда, удары об острые камни и долгое пребывание в ледяной воде не прошли для ее раненной ноги бесследно. Хромота осталась. Так, видно, уже и будет до самой смерти. Бон Сан оставалась в маленькой хижине рыбака очень долго. Все лето ее лечила его старая мать. Поила травами, делала обертывания водорослями для ее больной ноги. Бон Сан была очень благодарна старой рыбачке за то, что та не слишком расспрашивала ее о ранении, да и вообще, не лезла с лишними вопросами. Рыбак был вдовец, жил с матерью и тремя детьми: двумя парнишками постарше, лет десяти – двенадцати, и маленькой девочкой, рожая которую и умерла его жена. Зимовать тоже пришлось в этой семье. Хозяин дома, молчаливый рыбак редко говорил с ней. Не расспрашивал, казалось – даже немного робел перед ней. Но все чаще искал ее общества. Она не могла не заметить, что он провожает ее взглядом, когда думает, что она на него не смотрит. Бон Сан научилась ловко разделывать форелей и сомов, вялить их и солить для продажи. Старуха была счастлива от того, что в доме появилась еще пара женских рук, всегда готовых к работе. К тому же дети как-то сразу потянулись к веселой, доброй девушке. Но с первыми весенними проталинами Бон Сан вынуждена была уйти. Потому что понимала, - чем дольше она здесь задержится, тем большим горем будет для детей их расставание. Да и старая рыбачка все чаще стала заводить разговоры о том, что каждая девушка, даже очень отважная, должна подумать о семье. А она-то девушка красивая, умная. И хоть они люди небогатые, но смогут сделать счастливой любую девушку, которая придет в их дом. Намеки не требовали большей прозрачности. Бон Сан понимала: оставаясь в этой семье она обнадеживает всех. Особенно детей, которые уже готовы были звать ее не «сестрица», а «матушка». Поэтому в одну из весенних ночей она тихо ушла, оставив на столе в память о себе серьги с самоцветами. Для маленькой девочки, которая проснется и не найдет ее в доме. И будет плакать. Но другого выхода не было. Она долго скиталась, несколько раз ее жизнь буквально «висела на волоске». После того, как ее чуть не продали в дом кисэн, Бон Сан решила, что продолжать свой путь она будет переодетой в мужскую одежду. Это безопаснее. Хотя через неделю ее снова поймала какая-то шайка бродяг и намеревалась продать богатому купцу-китайцу как мальчишку, для работы на корабле. Пришлось снова бежать, прятаться, не доверяя никому кроме собственной тени. Тогда она приняла мудрое решение: вернуться в Ханьань, возможно, даже в Няньмон. Она там сможет, наконец, узнать хоть что-нибудь о своем Йоне. В его смерть Бон Сан не верила. Смерть не для таких, как он. Он обязательно должен был выжить. Возможно, батюшка Ган Галь тоже жив. Где он? Кто знает. Он спас жизнь своей приемной дочке. Не такой он человек, чтобы при этом самому помереть. Еще и вернулся, наверное, в харчевню, наглая его морда. Вот и будет шанс все разузнать. И действовать по обстоятельствам. Бон Сан даже себе не могла сказать точно, простила ли она Ган Галя. Разве можно простить убийство собственной семьи? Или забыть об этом. Нет, нельзя! Но он был ее отцом долгие годы. Они делили все: плохие дни и хорошие. И если у них была одна лепешка на двоих, то Ган Галь всегда отдавал ей всю лепешку, еще и сердился, если она протестовала. Говорил, что девушке нельзя недоедать, иначе она красивой не вырастет и ее замуж нельзя будет спровадить. Так и говорил: «Как я тебя с рук спроважу, если ты будешь тощая и заморенная?». Бон Сан часто о нем вспоминала, почему-то всегда – только хорошее. Вот и подумала, что сначала посмотрит на него, а потом уже будет принимать решение. И ей сразу стало легче жить, дышать, да и вообще… сразу стало легче на душе. Нет, в Няньмоне Ган Галя не было. Хозяюшка Син Док, как только увидела Бон Сан (к тому времени уже в женской одежде, срочно «организованной» для нее Пын Геном), так и кинулась к ней с расспросами. И где ж то ее муженек пропадает, почему не является?! и что же это за жизнь у нее горемычная, почему же Боженька ей женского-то счастья не дает! Было и криков, и слез и объятий предостаточно. Когда Син Док поняла, что девчонке податься-то некуда, то заявила, что не отпустит ее со двора ни-ку-да. Комната ее свободная, кусок хлеба будет. Да и работница Бон Сан замечательная, сложа руки никогда не сидела. Так что с вопросом о кровле и пропитании сразу все стало просто и понятно. Сложности начались, когда Бон Сан стала выпытывать у всех хоть что-нибудь про Йонни. Ну, Син Док сама ничего не знала, это было ясно. А вот остальные… не даром Бон Сан была мошенницей долгие годы. Да что там, почти всю жизнь! Она сразу поняла, то дружочки Йоновы что-то знают, да больно темнят! Хе Бон говорил, что ничего не знает. Да так убедительно глядя в глаза, что сразу было понятно: знает, бандитская его рожа, врет и не краснеет. Да и Пын Ген тоже врал ей, к тому же неубедительно. Бон Сан решила никуда не спешить. Ну не колотить же их, в самом деле! Нужно подождать, да проследить. Но паршивцы явно были начеку. Да недаром говорят: вор собаку переждет, не то, что хозяина. А Бон Сан ждать умела. Во всяком случае, одно было ясно: Йон жив. Жив! Пока что и этого было достаточно. Меньше Бон Сан о Йоне (о своем Иль Джи Мэ) знала, наверное, только барышня Инь Чхе. Это Бон Сан поняла сразу, как только увидела свою соперницу после возвращения в город. Она ничего о нем не знала. Ходила всюду с таким лицом, ну как тело без души. Нет, Бон Сан не было ее особенно жалко. Разве что немного. Чисто по-человечески. И вдруг в один прекрасный день (хотя прекрасным его не назовешь) все изменилось. Барышню как подменили! Она прям зажглась изнутри ярким светом. Глазки горят, спинку выровняла, румянец на щеках появился. И лицо у нее было такое довольное, как у кошки, которая жирную мышь слопала. Вот эта картина Бон Сан сразу не понравилась. Эту дуру выследить смогла бы и столетняя бабушка. С начала Бон Сан глазам своим не поверила. Но уже на десятый день поняла, что не ошибается. Она тайком видела изо дня в день одно и то же зрелище: каждый вечер, сразу после заката ( а иногда и до заката. Видать, страшно не терпелось этой гадине ), барышня седлает свою черную кобылу и скачет куда-то из города. Очевидно, дома врет, что ночует в гостинице. А в гостинице, соответственно… в общем, уезжает. Еще три ночи ушли на то, чтобы проследить, куда она едет. Лошадка-то у нее резвая, скакала на ней милая барышня так быстро, будто за ней все демоны Ада гонятся. Да и на вечерней дороге за ней впритык не увяжешься. В общем, выследила Бон Сан ее. С начала до домишки крестьянина-лодочника, который брал каждый вечер на постой ее кобылу и переправлял барышню Инь Чхе через реку. А потом и вплоть до ворот господского дома-то. А вот кто ее там ждет, понять было несложно. Там он, это было ясно, как день. Вот где она ноченьки-то проводит. Бон Сан была вне себя от ярости и возмущения. Ну и от ревности тоже, понятное дело. Ночью горькие слезы заливали ей глаза, на душе словно кошки скребли. Вы только посмотрите! И это благородная барышня из приличной семьи! Стыд-то какой! Вот оно, вельможное воспитание. Ей, Бон Сан, пришлось всю жизнь прожить среди проходимцев и всякого людского отребья. Да без матери, да без женской руки. Некому было ее приличному поведению учить. Но она всегда свою честь соблюдала! Никогда не позволяла никому лишнего чего. А желающих полакомиться ее девичьей красотой находилось, между прочим, предостаточно! Да она даже с Йонни себя всегда прилично вела! Один раз только поцеловались. Ну, Бон Сан его поцеловала, но больше ничего не было. А тут, вы только гляньте на эту благородную барышню! С виду вся такая непорочная да правильная, а внутри три кисэн сидит! Бон Сан изводила себя ночами, слезы катились из глаз, она размазывала их по щекам ладошками. Так, нужно что-то делать, решила она через три бессонных ночи. А то так можно с ума сойти! И Бон Сан взялась за дело так активно, как будто от этого зависела ее жизнь. Перво-наперво она решила собрать информацию о хозяине особняка, в гости к которому каждую ночь шастала эта развратница. Ну ведь дура, это же заметят рано или поздно! Тогда она и Йонни погубит, да и сама пропадет. Вряд ли ее папочка и братики обрадуются, когда узнают, что их любимица вытворяет. Кумихо бесхвостая! Но вот как решила Бон Сан действовать, тут началась полная неразбериха. Она не поленилась съездить на базар в ближайшую к поместью деревню. Взяла корзинку с лентами да заколками, добавила немного кованных Пын Геном гвоздей и отправилась «в разведку боем». Прогуливаясь среди женщин, которые сидели в два ряда возле своих корзин с яркими, свежими овощами, плетеными корзинками и всякой дребеденью, что и составляло местный рынок, Бон Сан (между прочим, с выгодой!) продавала всем охочим свой товар. Точнее, меняла на свежие продукты. И свежие сплетни, которыми были полны женские рты. А тут «свободные уши», в которые все это можно нашептать! Для местных кумушек Бон Сан была большой удачей! А уж когда она угостила снующих под ногами крестьянских деток сладкими рисовыми шариками, то ей эти тетки рады были бы всю душу раскрыть, не то, что чужие секреты. Услышав которые, она просто села там, где стояла. Мозг отказывался воспринимать информацию. Потому что она была уж слишком невероятной. Сидя в тележке знакомого мужичка, к жене которого она напросилась «за компанию» в родную деревню съездить, Бон Сан пыталась кое-как оклематься и «разложить по полочкам» в мозгу все, что удалось узнать. А узнала она, что в поместье, действительно, новый господин живет. Молодой ( тут сходится), благородный (тут тоже, вроде бы, сходится. Ее Йонни очень благородно выглядит, это да!). Вся прислуга у него – китайцы немые, прямо без языков. Сам, что ли, вырезал (ну это точно – бред, не мог он). И еще с ним живет девка – японка, молодая и очень красивая (стоп, а это что еще за новости?!). Тут уши Бон Сан отказались верить услышанному, но все тетушки на базаре твердили одно и то же. Тем более, нашлись свидетельницы, которые сказали, что пару раз эту девку-японку сами видели. Когда в лес за ягодами ходили. Хороша она, вот как лесная фея. Верхом на черном жеребце ездит. И стреляет из лука без промаха. Только… тут женщины немного замялись. Но сказали, что японка тоже хроменькая. Вот точно как Бон Сан, только на другую ножку припадает. То есть, где-то он нашел (на свою голову!) хромую японку-красавицу и привез ее сюда! Получалась совсем уж невероятная картина. Значит, ее Йонни за все это время успел отправиться в Японию, что еще куда ни шло. Прошло четыре года. Может быть, это было единственное место, где его бы не нашли. А ведь правда, кто его стал бы в Японии искать. Там он обзавелся девушкой – японкой – хромой – красавицей – лучницей. Ну, хорошо, где там он ее надыбал – пожалел – подобрал, мы еще выясним. Он и правда мог такое вытворить, ведь Йонни милый, мягкосердечный и наивный парень. Облапошить его, да вокруг пальца обвести, могла бы даже хромая курица, не то что японка. Тем более красивая! Наверняка, изобразила из себя «деву в беде», а он и повелся, как последний дурак. Любит он девиц спасать. Даром, что ли – герой! А потом на шею повесилась. После всего этого он купил здесь поместье и земли. Это было очень хорошо! Конечно, помощь всем нуждающимся – дело важное и благородное. Но жить-то где-то надо. И поместье – не самый плохой вариант. Наверное, эта японка далеко не дура. Может быть, что именно она посоветовала Йонни дом и земли купить. Так вот, теперь получалось, что ее Йон живет в поместье с красавицей-японкой, которая вроде бы его наложница. Ну, с наложницей этой разберемся отдельно. Но мало того, к нему теперь ночевать еще и барышня бегает. Чепуха какая-то. Барышня никаких наложниц-японок терпеть бы не стала. Ну не стала бы? Нет, нрав у барышни крутой, она б быстро порядки навела. Бон Сан еще не забыла, как добрая барышня Инь Чхе недрожащей рукой стреляла в человека. Между прочим, и убить могла. Правда, это был стражник, которий в ее любимого Иль Джи Мє целился, но все равно. Так рассуждала хмурая девушка с огромной корзиной овощей в руках, сидя в тележке. Колеса которой находили, казалось, каждый камень на пыльной, песчаной дороге. Старая кляча тащила тележку с двумя женщинами и хозяином. Женатая пара переговаривалась между собой, иногда обращаясь к Бон Сан, которая всю дорогу к деревне не умолкала. Такая бойкая и веселая, она, казалось, сейчас была погружена в собственный мир. Отвечала невпопад, личико утратило свою обычную улыбку. Ну, видно важное что-то в голову пришло. И ее оставили в покое. Наедине с мыслями, которые упрямо не укладывались в голове, Бон Сан приближалась к городу, обдумывая свои дальнейшие действия. Нужно было хорошенько помозговать обо всем, а главное – понять, что делать дальше. Настроена она была решительно, действовать нужно было без промедления. А то засыпется барышня со своими ночными поездками и Йонни погубит. Или еще хуже: чего доброго, одна из этих бойких девиц женит на себе ее драгоценного Йонни, тот даже охнуть не успеет. Там – что японка, что барышня: обе, как оказалось, девки бессовестные. Спасать надо приличного парня из цепких лап этих развратных кумихо. Была еще одна проблема, требующая немедленного решения. То есть, даже не проблема, а мутная ситуация, в которой оказалась замешана семья Йонни. Тут для Бон Сан тоже было много непонятного и пугающего. Дело в том, что Прекрасная Дан теперь почти все время находилась под наблюдением одного страшного человека. Офицер Пен… Бывший офицер императорской личной охраны господин Пен Си Ху, который с таким рвением искал Иль Джи Мэ, как будто от этого зависела его жизнь, все время ошивался возле Йонова двора. Прекрасная Дан ведь теперь была мамой мелкого, хорошенького сорванца, точь-в-точь похожего на Йонни в детстве. Во всяком случае, Бон Сан представляла себе Йонни именно таким ребенком. Папаша Йона, дядюшка Све Доль, не дожил до того, чтобы увидеть своего младшенького сыночка. Но наверняка был бы счастлив растить малыша. Да не судьба… так вот, теперь мамаша Йонни не просто растила маленького сына и обшивала весь квартал. Она еще и брала заказы из многих богатых домов Чосона. И так, видать, на этом разбогатела, что взяла к себе жить помощницу, бывшую рабыню из дома господина военного советника Пен Сика. И это было бы прекрасно. Живут себе две швеи, успешно работают да младенца растят. Но! К этой бывшей рабыне дома Пенов повадился каждую неделю наведываться офицер Пен Си Ху, сейчас вроде бы офицер в отставке. Бон Сан предполагала, что эта женщина и есть родная мать офицера Пена. Она очень хорошо к нему относилась, всегда покупала для него свежую рыбку, не ленилась ходить за ней к рыбацким лодкам, прямо на причал. А потом мариновала эту рыбу по специальному рецепту, в огромных глиняных горшках, прямо во дворе их общего с Прекрасной Дан домишки. Бон Сан знала, что офицер Си Ху является незаконнорожденным сыном военного советника Пен Сика и младшим братом вельможного Йонова дружочка Си Вана. И, как будто судьбе этого было мало, еще и сводным братом разлюбезной сердцу Йонни барышни, благородной госпожи Инь Чхе, черти б ее побрали! Так что наличие у офицера Пена мамы-рабыни многое объясняло. Он из себя выворачивался не даром, а чтобы себе дворянство восстановить. Специально, гаденыш, мать свою родную к Прекрасной Дан пристроил, чтобы за Йоновыми домочадцами следить. Гораздо больше удивляла Бон Сан реакция на офицера Пена самой Прекрасной Дан! Как она радовалась, просто уму непостижимо! Прекрасная Дан не могла не знать, что именно этот человек представлял собой реальную, смертельную опасность для Йонни. Но, тем не менее, минимум раз в неделю офицер Пен наведывался к Прекрасной Дан, приносил мальцу какие-нибудь сладости, женщинам тоже иногда приносил какие-то вещи в узелке или коробку. Женщины тут же приглашали его, просто за руки вели в комнаты, и дверь дома сразу же закрывалась для всех остальных посетителей. Наблюдая все это неоднократно, задумчивая Бон Сан садилась прямо на густую траву у забора, за которым пряталась, чтобы шпионить. Пыталась понять хоть что-то о такой запутанной ситуации. И все равно не могла сложить в своем уме целостную картину реального мира. К тому же, офицер Пен открыто шпионил не только за домом Прекрасной Дан. Он частенько наведывался и в сапожную мастерскую к Пын Гену. И здесь повторялась та же картина! Этот страшный человек приходил к сапожнику Гену очень часто. И что делал Пын Ген? Выпроваживал всех посетителей и запирался с офицером Пеном, причем даже ставни на окнах иногда закрывал. Какие могли быть общие дела у простого, ну пусть даже бывшего императорского сапожника и офицера императорской гвардии, хоть даже и в отставке?! Бон Сан так ничего и не поняла. В конце концов она решила, что больше не будет думать об этом. Все равно не придумает чего-то стоящего. Правда вылезет рано или поздно, и тогда все станет на свои места. А пока нужно быть очень осторожной и глаз со всех этих людей не спускать. И вот теперь, сидя в тележке и раздумывая обо всем сразу, Бон Сан размышляла об опасностях и их последствиях. Опасностях, ясное дело, для Йонни. Потому как, хоть она его еще и не видела, именно Йонни был центральным связующим звеном этого запутанного людского хоровода. Лица людей и события толпились в мозгу Бон Сан, их голоса сливались в монотонный гул. Мысли роились, как пчелы над горшком с горным медом. Она пыталась хоть как-то разложить эти мысли по полочкам, но они даже до конца не очень додумывались. А ведь был еще обозленный и недалекий, но от этого не менее опасный господин Си Ван. Первый заместитель начальника личной императорской охраны. По сведениям пронырливой Бон Сан он так и не поверил, что Иль Джи Мэ и Йонни – один и тот же человек. Хотя добрая половина стражников, которые сопровождали Его Светлость мастера Сач Холя, чтоб с ним вместе Иль Джи Мэ ловить, в один голос это утверждали. Они, дескать, видели его лицо своими глазами. Но господин Си Ван так на них орал да морды им бил, что стражники не смогли доказать свою правоту не только ему, но и представителям Тайного императорского сыскного ведомства. Тем более, что кто-то из вельмож (интересно, кто это мог быть?), что присутствовали в ту ночь, ну когда Йонни на заброшенную бумажную фабрику бегал свою милую Инь Чхе вызволять, тоже это подтвердили. Мол, не он это. Похожий парень, но не Йон Доль из Няньмона. В общем, для полноты картины теперь не хватало только момента, когда оба милых братца обнаружат художества своей благовоспитанной, непорочной барышни Инь Чхе. Да еще и прознают, где и с кем она шашни крутит. Тогда перспективы долгожительства Йонни и его личного счастья с ней, Бон Сан, станут такими же призрачными, как возможность встретить сейчас на этой дороге Нефритового Императора. Даже, пожалуй, скорее она поставит на встречу с небожителем все свои деньги, как на более вероятную. Они его просто на кусочки порвут, если с сестрой застукают! А этот зверюга незаконнорожденный, который когда-то с Инь Чхе просто глаз не сводил, так еще и полный комплект пыток для Йонни организует, с него станется. Бон Сан аж мороз по коже пробрал, плечи передернулись, тонкие пальчики рук сжались на дужке корзины добела. Господи, что же мне со всеми вами делать-то? И посоветоваться не с кем. Батюшка Ган Галь, вот где ты бы мне пригодился! Так, ладно, не пропадем. Слышишь, Йонни, не пропадем, я тебе обещаю! Я тебя спасу ото всех. Ну и пусть, что он с ней сейчас. В конце концов, он – мужчина, философски подумала Бон Сан. В этом деле мужчиной всегда руководит не та голова, что промеж ушей, а та, что промеж ног. А она, что сказать, красивая, хоть и кумихо бесхвостая. Пусть себе тешится. Рано или поздно она ему наскучит. Как в народе говорят? Когда съеден медок, никто не думает про горшок. А я тебе не наскучу, Йонни, потому что я – твоя судьба. Я одна тебя понимаю, знаю таким, какой ты есть на самом деле. И ты, какой есть, навсегда будешь мой. С ней ты все равно не останешься. Она станет твоим прошлым, прожитым днем, о котором не вспоминают назавтра. А от меня ты никуда не денешься. Беги от меня, если сможешь. Я найду тебя даже за вратами Ада. Все равно только я буду твоим настоящим и будущим. Так решила Бон Сан и отправилась в харчевню. Там работы каждый день было просто море разливанное. Тетушка Син Док хорошо к ней относилась, но забот да хлопот с хозяйством в харчевне, да с готовкой, да с посетителями у них обеих с утренней зорьки и до вечера были всегда «полные руки». При всем этом Бон Сан еще и ежедневно улучала каждую свободную минуточку для того, чтобы усердно следить за всеми и каждым из окружающих. И, как говорится, новости не заставили себя долго ждать. В один из последующих дней Бон Сан увидела, что за барышней Инь Чхе уже не одна она следит. Какой-то мужичек стал ошиваться возле гостиницы. В середину не лез, от барышни по углам прятался. Но сопровождал ее всюду, прям как будто его к барышне шнуром привязали. Это продолжалось дня три-четыре. Бон Сан не знала, кто именно приставил к девице соглядатая, в любом случае – ничего хорошего это не сулило. Мужик этот ходил отчитываться о проделанной работе в дом военного советника Пен Сика. А там, как известно, жило аж три кандидата в его работодатели. Или же они совместно что-то заподозрили и козни готовят. К тому же, офицер Пен снова стал офицером Пеном, на службу вернулся. И даже, вроде бы, ему дворянский титул вот-вот дать обещались. Во всяком случае, так говорили служанки дома Пенов, две молодые девчонки, что были недавно взяты господами Пенами для барышни Инь Чхе в услужение из казенных рабынь. Девки были молодые, глупые, но болтливые. Бон Сан с ними быстро подружилась, хотя свои новые знакомства от самой барышни Чхе скрывала. Не обязательно ей знать, что Бон Сан где-то рядом ошивается. И вот настал день, которого Бон Сан боялась больше всего. Началось какое-то активное и нездоровое шевеление в доме Пенов. Во-первых, молодой господин Си Ван сплавил куда-то по делам своего братца Си Ху на пару дней. Даром, что ли он теперь был его начальник. Потом большое количество солдат под руководством все того же Си Вана, расположилось в резиденции господина военного советника Пен Сика. В доме и вокруг него вдруг оказалось около тридцати (!) человек. Они просто поселились на широком дворе перед крыльцом. Вели себя тихо, днем упражнялись боевым маневрам с пиками, занимались стрельбой из лука по мишеням, которые разместили тут же, в самом дальнем, усаженном розами и горным вереском углу господского сада, повесив мешки с песком на ветви старых, раскидистых яблонь. Особо меткие старались попасть стрелой в большие красные яблоки. Тех, у кого это получалось, господин Си Ван лично хвалил. Что собирались все эти люди делать дальше, не знал никто. Старший офицер Си Ван, по ходу, даже своего братца не стал в собственные планы посвящать. Как только Бон Сан услышала все эти новости от новоиспеченных юных служанок госпожи Инь Чхе из дома Пен Сика, так ей сразу и стало как-то не по себе. Очень сильно. Как оказалось, не зря. Придя в гости к своим новым подружкам, Бон Сан принесла солдатам сладкие пирожки. Сделала вид, что ищет своего знакомого, прошлась по двору, с несколькими из парней разговорилась. Мило улыбаясь, стала расспрашивать их о том, о сем. И выпытывать, что они тут делают. А главное, что собираются делать дальше! Но солдаты загадочно улыбались, важно раздували щеки и ничего не говорили. По их виду девушка поняла, что они и сами толком ничего не знают. Значит, нужно усилить наблюдение. Потому что – мало ли что. Витающая где-то в облаках (и вдали от собственного дома) барышня Инь Чхе в господскую усадьбу уже неделю носа не казала. Одну из девчонок она стала держать при себе в гостинице. Поэтому про то, что творится дома, соответственно, была не в курсе. Это было очень плохо. Но не могла же Бон Сан подойти к ней посреди улицы и сказать: «Хорошая погода нынче, барышня! Кстати, что это у вашего батюшки во дворе целая свора вооруженной до зубов дворцовой охраны делает? Вы бы сходили домой, поинтересовались, что ли». Вот и приходилось все узнавать самой, да еще голову ломать о том, как бы Йонни предупредить о надвигавшейся опасности. Потому что девушка была уверена, что это – тучи, которые сгущаются именно над его головой. Оставалось только молиться о том, чтобы она ошибалась. Но у Богов, видимо, были какие-то свои дела, и к ее молитвам никто не прислушался. Потому что через два дня после вылазки Бон Сан в дом советника Пена, там началось «движение войск». Улыбчивый парень, с которым она познакомилась во время своей разведывательной миссии, при повторной встрече сказал, что сегодня они будут целый день и целую ночь заняты. так что не увидится он с Бон Сан, к большому своему сожалению. И пытался растолковать, в каком именно месте возле императорской резиденции он чаще всего на воротах стоит. Мол, хочет еще раз встретиться. Бон Сан делала вид, что внимательно слушает, а сама думала о том, куда это их отряд теперь отправится. И увидела, что все, под руководством младшего офицера, бодро шагают в сторону дороги, ведущей как раз к тому рыбацкому поселку, где барышня Инь Чхе лошадь свою у знакомого крестьянина-лодочника оставляет. Ой, как же стало страшно Бон Сан от увиденного. Си Ван с отрядом не пошел, пошептался с младшим офицером и помчался во дворец. Так что на воплощение плана по спасению Йонни у Бон Сан было пару часов. Пришлось придумывать все практически на ходу, времени не было, а опасность была. Причем очень большая. Частично утешало то, что хотя бы офицера Си Ху не было с этими солдатами и братом. Так оставался шанс выжить. И теперь Бон Сан бежала по сосновому лесу, надеясь, что еще не очень поздно. И ей откроют двери господской усадьбы. и что солдаты, которые знают ее немного, не подстрелят девушку, как зайца. Если бы она могла найти барышню, она бы ее предупредила. Но та как сквозь землю провалилась. Хотя, скорее всего, Бон Сан знала, где эта кумихо. Ну, чем хуже, тем лучше. Что уж будет. 6 Договор Ей удалось попасть в усадьбу практически без проблем. Калитку еще не запирали на ночь. Два китайца, что были заняты работами во дворе господского дома, сначала застыли, удивленные появлением совершенно незнакомой девушки, а потом стали к ней приближаться, размахивая руками. Их изумление выиграло для Бон Сан несколько минут драгоценного времени. Расстояние от калитки до первых ступеней у входа в дом было ею преодолено с резвостью, неожиданной при ее хромоте. А когда китайцы, подобрав полы своих халатов, было, к ней кинулись, она сказала одну фразу: «Я к госпоже Инь Чхе и господину». Китайцы замерли, как вкопанные. То есть, корейский они понимали, слава Богам. Пробежавшись по ступенькам вверх и волоча за собой узел, Бон Сан распахнула тяжелую дверь на второй этаж. И застыла на пару секунд, соображая, в какую из дверей длинного коридора ей теперь направиться. Радостный смех соперницы подсказал ей направление. По сердцу как будто ножом полоснули, Бон Сан уронила свою ношу и прижала руки к груди. Вот она, правда. Они там, им хорошо вдвоем, никто в целом мире им не нужен. Захотелось развернуться и тихо уйти. Упасть на колени и громко разрыдаться прямо здесь, в освещенном последними лучами дневного солнца коридоре. Появилось ощущение, что ей вырезают сердце, что закат за всеми этими резными окнами – закат ее жизни. Бон Сан опустила голову, несколько слезинок потекло по ее щекам. Но понимание того, что если она сейчас уйдет, эти двое обречены, отрезвило Бон Сан. Слезы еще продолжали бежать, а девушка уже сжала руки в кулаки и выпрямилась. Нет, сегодня никто не умрет. Она так решила. Ее Йонни будет жить, она не отпустит его руки. Даже если сейчас он держит за руку не ее, Бон Сан. Она спасет их всех. А будущее известно только Богам. К тому же, она ведь составила план по дороге сюда? Вот по плану и нужно действовать. В конце концов, барышня Инь Чхе часть ее плана. И ее Бон Сан тоже имеет чем удивить. Не одной ей сейчас будет плохо, горько пошутила в своих мыслях девушка, подобрала с дощатого пола свою ношу и быстро пошла вперед, стараясь не думать о той картине, которую вот-вот увидит. Закинув (в очередной раз!) узел себе за спину, Бон Сан одним плавным движением открыла двери. Хорошо, что увиденное ею не было ожившей гравюрой из книжек, которые в свое время так любил читать Йонни. По крайней мере, они просто ужинали. Кормили друг друга какими-то вкусностями, сидя за маленьким столиком. Смотрели друг другу в глаза и наслаждались едой, закатом в распахнутом настежь окне и своей любовью. Если бы к ним сейчас вошел сам Нефритовый император, они удивились бы меньше, подумала, глядя на них, Бон Сан. Она вглядывалась в любимое лицо единственного мужчины, который был ей предназначен судьбой. Узнавала и не узнавала одновременно. Похудевший и повзрослевший, он переменил не только прическу. Длинные волосы очень шли ему, но вместе с яркой заморской одеждой делали каким-то слишком непривычным, почти чужим. И все-таки это был он. Рысьи глаза и точеный рисунок скул, крупные, по-мужски красивые руки с длинными пальцами, из которых от неожиданности с тихим стуком выпали палочки для еды. Йон явно был поражен, увидев Бон Сан на собственном пороге и смотрел на нее так, как люди смотрят на привидение. Неверящим взглядом. И молчал. Она, так же молча как и он, прошагала половину просторной комнаты, подошла к сидящей за столиком парочке и низко, в пояс, поклонилась сначала Йонни, а потом и Инь Чхе. После, не глядя на ошарашенных любовников, протянула к чашке с соджу руку, взяла сосуд и выпила содержимое одним длинным глотком. Глаза у них при этом были почти такие же круглые, как и плошка у Бон Сан в руках. Ощутив, как алкоголь растекается по горлу и согревает тело, девушка, наконец, произнесла: - Добрый вечер, господин (кивок головой), госпожа (еще один кивок). Так как эти двое онемели, не хуже китайцев у них во дворе, Бон Сан продолжила: - Госпожа, там вокруг дома солдаты в каждом кустике и за деревьями сидят. Их Ваш братец сюда направил. Вы были неосторожны. - Здравствуйте, господин. Вот и свиделись. Как поживаете? В то время, как реакция барышни была для девушки предсказуемой: та побледнела и прижала обе руки к сердцу, реакция на ее появление от Йонни Бон Сан удивила. Казалось, до него не дошел смысл сказанных ею слов. Йонни расцвел в улыбке, подскочил и бросился к Бон Сан. Он так горячо обнял ее и прижал к себе, что девушка даже задохнулась от неожиданности и крепких объятий. - Бон Сан, ты жива! Как же так, я же видел, как ты упала с обрыва вместе с учителем Ган Галем! Вы оба остались живы? Я так рад, милая Бон Сан! Я-то думал, что ты погибла из-за меня! Удивление Бон Сан от его слов оказалось тоже очень большим. То есть как, «я не знал, что ты жива»? она ведь уж сколько времени в Няньмоне, ее там каждая собака видела не один раз. И Йоновы дружочки, и эта кумихо… как же так, не сказали! Бон Сан с возмущением посмотрела на барышню Инь Чхе. Но та только молча сидела и хлопала глазами. А-а, она же не в курсе того, что произошло. Что Бон Сан спасла Йона и чуть не погибла при этом. Что батюшка Ганн Галь до сих пор неизвестно где. Но об этом потом. И с дружками Йона она тоже поговорит потом. Содержательно, они все надолго разговор запомнят. А сейчас она видела только глаза ее Йонни, полные слез. Это снова был он, ее любимый, он был так рад ей! И пока он легонько тряс ее за плечи и прижимал к себе, Бон Сан позволила себе несколько минут разделенного с ним счастья встречи. Но отвечать на его вопросы времени не было. Нужно было действовать. Каждую минуту отряд вооруженных солдат мог вломиться в этот дом, прямо сюда. И Бон Сан отстранилась и повторила: - Вы были очень неосторожны. И потому Вас, этот дом, сейчас окружают солдаты. Вы слышите, господин? - Солдаты? Здесь? Улыбка исчезла с его лица, брови мгновенно нахмурились. Он окинул взглядом стены комнаты. А-а оружие выбирает, поняла Бон Сан, оглядевшись и проследив за его взглядом. - Йонни, их там тридцать пять человек. Или тридцать. В любом случае – ты не справишься. Тебе не одолеть их всех, даже вместе со мной. И с ней, если она все еще не разучилась стрелять. Бон Сан кивнула головой на барышню, которая уже подошла к ним и завязывала ленточки на своем бледно-розовом ханбоке. У барышни руки немного дрожали, но лицо было почти спокойным и сосредоточенным. Что ж, по крайней мере, она не из робкого десятка. Бон Сан продолжила: - Йонни, времени нет. Эти люди могут ворваться сюда в любую минуту. И никто не доживет до утра. Разве что Вы, барышня. Хотя… Бон Сан немного помедлила и продолжила говорить: - Хотя то, что я увидела здесь,… я думаю, что если Ваш братец увидит все это (Бон Сан жестом обвела рукой столик, накрытый для двоих и разобранную постель со смятыми шелковыми простынями), Вам тоже недолго жить останется. Вопрос только: придушит он Вас или зарежет на его (Бон Сан ткнула пальцем в сторону Йона) глазах за все Ваши художества. Услышав это, барышня Инь Чхе даже головы не опустила. А ее Йонни побледнел и застыл на месте. Потом окинул взглядом комнату и подбежал в ее угол, к ларю в стене. Распахнув его, Йон вытащил черную одежду. Следом за ней с глухим стуком на пол вывалилась железная маска. Не оборачиваясь, Йон привычным движением снял со стены широкие, кованные из бронзы браслеты, больше похожие на металлические ажурные нарукавники, с сюрикенами, спрятаными внутри. В то время, как Йон метался по комнате, одевая свою черную рубашку и на глазах преображаясь в Иль Джи Мэ, две девушки стояли молча друг напротив друга. Соперничество окутывало их прозрачным покрывалом. Казалось, даже воздух между ними можно было ножом нарезать. Но сейчас это было не главным. Важнее всего было выжить. Пытаясь сохранить спокойствие, Инь Чхе первой нарушила тишину: - Я вижу, Вы пришли не с пустыми руками. Вы что-то придумали? Посвятите нас в свои планы. - Хорошо, барышня. Я знаю, как спасти всех нас. Но у меня есть одно условие. Йон удивленно обернулся на Бон Сан и застыл на минуту. А барышня просто смотрела на девушку и продолжала внимательно ее слушать. - Барышня, у меня есть одно условие. Которое Вас касается. Я спасу ваши… наши головы, если Вы примете меня второй женой Йонн… нашего господина. Если бы «наш господин» стоял, точно сел бы на пол от неожиданности и изумления услышанным. Как это, «второй женой»?! Но, поскольку он уже и так сидел, то просто застыл, как замороженный. - Бон Сан, ты что, с ума, что ли, сошла?! Какой «второй женой»! - Хорошо, я согласна. Обе эти фразы прозвучали одновременно. Барышня Инь Чхе даже не очень удивилась. Глядя друг на друга, девушки в это мгновение подумали: видимо, это судьба. Они были связаны любовью к одному и тому же мужчине. Каждая считала его своим по праву, которое дают Небеса, записывая одного человека в судьбу другого. Могли ли Боги вписать в судьбу Йона их обеих? Инь Чхе подумала, что могли. В конце концов, он родился императором. У императоров не бывает одной жены. Всегда есть императрица и еще есть главная королева. И много других. В данном случае Боги снова напомнили ей, что мальчик, с которым ее обручили, все еще жив. Ее Ли Гем был внуком, сыном и продолжением династии императоров Коре и Чосона. То, что его лишили трона, ничего не меняло. Сейчас Небеса напомнили ей об этом. А Бон Сан подумала, что раз уж ее Йонни не бросит (это она поняла сразу, только увидев их вместе) свою барышню, то нужно теперь играть теми суджами, которые ей раздали Небеса. Вспомнилась картина: маленькая девочка стоит, поглаживая рукой розовую ленту в своей косичке. Слова: « Не липни к моему муженьку… те, кто говорит: «Вот увидишь!», даже в соперницы не годятся…». Уже тогда Небеса намекали ей, что не быть Бон Сан единственной женщиной в жизни Йонни. По крайней мере, она выйдет замуж за любимого мужчину. Значит, судьба. А Йон вообще ничего не мог думать, не то, что говорить. Он смотрел на двух, стоящих друг напротив друга, девушек. Слышал их разговор. Но не мог представить себе то, что они говорят. Он что, станет двоеженцем?! И они об этом между собой договариваются?! Та-а-ак, этот бред нужно немедленно прекращать! - Бон Сан, ты что?! Как вы обе себе это… (он хотел сказать «представляете», но представил себе сам что-то смутное, запретное, тело бросило в жар). Он покраснел, вскочил и отступил к стене, закрыв глаза слегка потряс головой. Нет-нет-нет. Что бы они не мололи глупыми женскими языками, этого не будет. - Э-э, женщины, вы что придумали?! Позор на мою голову! Я никогда… - И мои сыновья будут иметь равные права с Вашими сыновьями, – быстро добавила Бон Сан еще одно условие. Уж что-что, а торговаться она умела. И сейчас самое время требовать условия получше. Так будет надежнее! Услышав от девушки эту фразу, Йон снова потерял дар речи. Похоже, если эти невменяемые договорятся о совместном прекрасном будущем, не спрашивая его мнения(!), ближайшие пятьдесят лет ему скучать не придется. - Я соглашусь, если наш господин будет готов Вас принять. - Поверьте, барышня, он примет меня. Ты обещал мне, Йонни, что не отпустишь моей руки. Ты говорил, что хочешь уехать и жить со мной, матушкой и Прекрасной Дан. Я по-прежнему хочу этого. Йон не знал, что сказать. К тому же Инь Чхе вопросительно смотрела на него, явно желая знать, когда это он так много успел наговорить и наобещать Бон Сан. К тому же, стражники, окружившие дом, все еще существовали в реальном мире, и представляли реальную угрозу. Так что особо разговаривать времени не было. Потому Йон просто махнул рукой и отвернулся от девушек к стене, пытаясь выбрать оружие. Все разговоры потом. Но Бон Сан подошла к нему и потащила за руку к центру комнаты, к узелку, который приволокла с собой. - Ну, раз мы все решили, теперь, барышня, помогите мне одеть господина. У вас тут есть ноши для прогулок? Как я слышала, у вас в услужении как раз четыре человека. Говоря это, Бон Сан развязала узел и высыпала под ноги Йону все его содержимое. На пол упали шелка, женское белье, кожаные туфли и шиньон, который носят богатые японки. Взгляд Инь Чхе сначала стал удивленным, а через мгновение – понимающим. Она кивнула головой. Что касается Йона, то долгих несколько секунд он вообще ничего не мог понять. А когда до него дошло, что эти сумасшедшие девчонки собираются сделать, Йон даже попятился и отрицательно замотал головой. Сказанная твердым голосом категоричная фраза: «Да никогда в жиз…» даже не успела родиться на свет, а уже четыре цепких женских руки сдирали с него рубаху. Ему пришлось замолчать и выдержать целое сражение, пытаясь отвоевать себе хотя бы штаны. Вот так, в штанах и с голым торсом, с распущенными, струящимися по спине и груди волосами, он отступил, загнанный в угол, обороняясь от этих двух ненормальных. Но они были настроены решительно. Бон Сан, держа в одной руке пронзительно-синее женское рейсо-даи-фурисодэ, расшитое бело-розовыми цветками лотоса и разноцветными бабочками, просто молча ткнула пальцем в Инь Чхе, выразительно и резко провела ребром ладошки по горлу и кивнула головой. А Инь Чхе, увидев это, посмотрела на Йона и тоже закивала. Мол, зарежут точно. Братец Си Ван или еще кто другой, не важно. Он не забыл, как она, в окровавленной после пыток одежде, висела на веревке, связанная и подвешенная в подвале старой бумажной фабрики, над огромным котлом с бурлящим кипятком. Бон Сан сказала, глядя ему в глаза: - Йонни, пойми: ты до сегодня никогда не убивал людей. Это… трудно. Поверь, я теперь это знаю. Их там много, колебаться времени не будет. И они не будут раздумывать. Так что у нас нет права на ошибку. И ты … ты должен не просто – убежать. Ты должен убить их всех, чтоб никто не рассказал о нас. Исчезнут люди, но появятся вопросы. Так что просто послушайся меня… Тридцать пять человек в темноте наступающей ночи. Стрелять будут во все живое. И он один, брата Джа Доля нет. Никто не сможет спасти этих девочек. Впервые в жизни он сделал это – сдался на милость победителя. И тут началось! В неизвестно откуда появившуюся миску с рисовой мукой его лицо просто воткнули. Потом чьи-то руки стали стирать со щек и лба излишки муки, голосом Бон Сан и Инь Чхе наперебой пытаясь успокоить: «Господин, не делайте из этого трагедии! Подумаешь, важность какая! Да батюшка Ган Галь сколько раз переодевался женщиной! И ничего. От него не убыло, и от Вас не убудет! Да, это просто пустяк, по сравнению с опасностью смерти. Не воспринимайте все так, и глаза закройте. А то в них краска попадет, щипаться будет. Придется все переделывать». Все переделывать?! Ну, уж нет! И Йон покорно закрыл глаза, терпя это издевательство. Так как он перестал сопротивляться, девушки быстро нанесли на его лицо косметику, взяв ее все из того же узла, который так долго волокла сюда Бон Сан. Подвели сурьмой брови, придав им модную форму «очертания далеких гор». Подчеркнули рысьи глаза тонкими линиями, сделав их бездонными и огромными на белом лице. В результате, прежде, чем превратиться в красавицу, их господин посмотрел на девушек взглядом хищного зверя. Правда, это на них мало подействовало. Потом на щеки нанесли румяна. Естественный румянец и так проступал сквозь искусственный, но, все равно получилось красиво. И подчеркнули киноварью идеальный рисунок губ. Лицо выглядело замечательно! С бельем вопрос обстоял сложнее. Пришлось снова сломить сопротивление Йона, который хотел объяснить, что это ему не нужно, что ему-то на груди утягивать?. Кое-как, но белье на груди закрепили. Штаны снимать Йон отказался категорически, и девушки решили с ним не спорить. Одеть праздничный наряд благородной японской красавицы тоже удалось почти без проблем. Но закрепить шиньон и уложить красивые длинные волосы Йона было трудно. К тому же шиньон благородных японок был сложнее и гораздо больше, чем у замужних жительниц Чосона. В конце концов, барышня Инь Чхе быстро сбегала в подвал дома и в одном из сундуков нагребла в подол платья груду драгоценных заколок, несколько расписанных и унизанных драгоценными камнями вееров и большое, тяжелое золотое ожерелье. Притащив все это в комнату, одела ожерелье на шею Йона а множество золотых, горящих рубинами, топазами и драгоценным жемчугом заколок натыкала в прическу со всех сторон, закрепив, наконец, и шиньон и скрученные в жгуты волосы Йона. Получилось даже очень красиво. Широкое, массивное ожерелье скрывало теперь шею, часть груди, а главное – кадык «японской красавицы». Сапоги Йон снимать отказался, потому что туфли все равно оказались слишком малы для его ног. Перстни на пальцы тоже решили не надевать, руки Йона просто необходимо было спрятать в длинных рукавах одежды. Уж слишком мужскими они были. Так, с этим тоже разобрались. Бон Сан посмотрела на Инь Чхе. Сейчас воплощения ожидала самая опасная часть ее плана. - Ну что, барышня, будем выдвигаться? Прикажите слугам вынести во двор ноши и найдите фонарь. Я пойду впереди, освещая вам путь. Вы будете на ношах вместе с господином. Когда встретите воинов и Вашего брата, скажете им то, о чем мы договорились. Нам бы только до Вашей гостиницы добраться. Надеюсь, там найдется пару свободных комнат? Да, я же забыла, у Вас там есть собственные. Ну, молитесь, чтоб нам все удалось. Девушки показали Йону, который при первом же шаге наступил на подол своего платья, как его нужно держать, чтобы не запутаться в складках при ходьбе. Спустились по лестнице. Подходя к ношам, Бон Сан подхватила из рук слуги фонарь и посмотрела, как Йонни, тихонько бормоча что-то себе под нос, садится на подушки, стараясь поудобнее устроиться на длинной, рассчитанной на двоих, лавке с сиденьем и резными поручнями. Меч он все-таки взял с собой, впрочем, как и кинжал, и мешочки с сюрикенами. Бон Сан повернула голову к Инь Чхе и тихонько сказала: - Барышня, если нас все же убьют, я хочу, чтобы Вы это знали. Я помогла бы вам в любом случае, даже если бы Вы не согласились на мое условие. Теперь, зная это, Вы сожалеете, что согласились? - Ну, если нас все же убьют, я тоже хочу, чтоб… Вы знали. Я догадывалась об этом. Но мне мало догадок. Я хочу быть уверена, что Вы готовы пойти до конца. И будете защищать его жизнь, как свою. Сейчас я могу быть в этом уверена. И – нет, я не сожалею (хотя я наверняка пожалею об этом в будущем, подумала Инь Чхе). Послышался недовольный голос Йона: - Девушки, что вы там еще затеваете? Я уже переживаю. Позор на мою голову! Что я там еще не знаю? В ответ он услышал два почти слившихся женских голоса: - Ничего, мой господин! Нежное лицо прекрасной японки недовольно скривилось. Она отвернулась, продолжая что-то бурчать приятным баритоном, сделала резкое движение рукой. Богато украшенный веер издал громкий щелчок и развернулся, спрятав лицо капризной красавицы. Рубины, изумруды и янтарь переливались в тусклом свете фонаря. Инь Чхе подошла к ношам, уселась рядом с Йоном. Тихонько поскреблась пальцем по вееру, улыбаясь, легкомысленным тоном позвала: «Не сердитесь, госпожа! Ну, посмотрите на меня!». Он еще больше отвернулся и шевельнул веером: «Не хочу! И вообще, здесь никого нет!». Бон Сан посмотрела на них недовольно. Вот ведь как дети, честное слово! Там кругом солдаты, а они тут театр устраивают. Ночь только начиналась и обещала быть нескучной! 7 Ночь скрывает все следы Жеребец скакал по лесной дороге, неся своего всадника вперед так быстро, как только мог. Си Ван хотел поскорее покончить с той непонятной ситуацией, которую создал его сводный братец, Си Ху. Везучий ублюдок! Мало того, что всю жизнь ему портит, так сейчас еще и на службе «на пятки наступает». А теперь еще и это! Заделался землевладельцем! На прошлой неделе папенька вызвал его к себе и огорошил новостью. Оказывается, этот гад Си Ху, еще до высылки отца магистратом чуть не на границу с манджурами, прикупил себе целое имение. Земли и дом, где-то недалеко от столицы. Папаша прознал об этом от знакомых. И, главное, молчали оба, черти! Ну, отцу было не до того – он пытался решить вопрос о своей ссылке. Молчать об этой недвижимости всем было выгоднее, чем трезвонить везде и каждому. Но ему-то можно было сказать! Так нет, он узнает обо всем самый последний. Да еще и в оскорбительной форме: «Сынок, там к братцу твоему в поместье Инь Чхе зачастила, и ночевать остается в последнее время частенько. Так ты бы съездил, глянул, что они там затевают». Зашибись – поговорили! То есть, и сестрица знала. И теперь там ночует. Это вообще ни в какие ворота не лезет! То есть, понятно, что они кровная родня, ничего такого быть не может. Во всяком случае, в сестрице он уверен, хоть не раз замечал, как Си Ху ее глазами ест. Ну, с этим ненормальным всегда проблемы, никогда не угадаешь, что он думает. Да и отец успокоил, говоря, что в это время Си Ху был или на службе, или в том старом доме, ну… что у изменника Ли Вон Хо когда-то отобрали. Братец еще до высылки отца переехал жить в этот дом, да так назад в отцовский и не вернулся. В общем, ситуация какая-то мутная, но хотя бы в рамках приличия. Хотя, о каком приличии может идти речь, если в деле замешана Инь Чхе! О ее шашнях с Иль Джи Мэ до сих пор по всем углам дворца и по уважаемым домам шепчутся. Как будто он не знает, что у него за спиной ее так и называют «любовница Иль Джи Мэ». Позор какой! А братец-то у него не промах! Даже папаша не знает, откуда у него такие деньги появились. Расспрашивал, что и как там было на службе. А что – «на службе»! Взятки брать Си Ху было не с кого, да и чтоб нагрести такую гору нянов, ему нужно было бы брать эти взятки с каждого и с утра до вечера. В конце концов, они с отцом решили, что это покойный Сач Холь братику деньжата оставил. Типа как наследство. Недаром этот ублюдок возле Сач Холя ужом вился. А у того семьи не было… Ведь Си Ху даже свои планы с ним разрабатывал, и тело Сач Холя первым нашел. Прям образцовый ученик, роднее родного сыночка тому головорезу был. Ну да ладно, с нас не убыло – и то хорошо. Просто обидно – Си Ван родной сын вельможи, а своего имения у него нет. Поместье, земли, даже завидно. Теперь, когда Си Ху на службу к императору вернулся, этот старый паук ему еще и дворянство гарантировал. Так и сказал при всех: «В память о былых заслугах и о друге моем, который говорил, что ты ему как сын, пожалую тебе дворянство в ближайший праздник Чосок». И папаша к нему стал таким медово-сладким, прям смотреть противно. В общем, брат вытащил из ниоткуда это поместье, как уличный клоун – яйцо из уха ротозея. Вопрос только: чего это сестрица туда ездить повадилась? Что ей-то там надо? Они вдвоем с отцом решили, что Си Ван потихоньку разведает, что да как с этим поместьем. Пока разведывали обстановку, узнал Си Ван еще одну новость, не хуже предыдущей: в поместье какая-то муть происходит. Ну, слуг, конечно, его братишка подобрал – хоть стой, хоть падай. Немые китайцы, как вам это понравится? Впрочем, Си Ху всегда был немного того… больной на голову. Еще Си Вану сказали, что там какая-то девка живет. Вот это была новость – так новость! Девка! С его братом! Святой Си Ху и японочка. Где он ее нашел?! И чего это Инь Чхе с наложницей брата дружбу водит. Хотя… его сестрица тоже всегда была слегка малохольная. А то и не слегка. Ну, хоть по нищим кварталам ошиваться перестала, это – уже хорошо. Но водиться с наложницей… Да и еще ночевать в одном с ней доме! Что вообще происходит, мать вашу! Такие мысли одолевали всадника, когда он мчался по ночной дороге к этому самому поместью. Си Ван был не злым человеком, многие даже считали, что он – слишком добрый парень. Но Си Ху умел вывести его из себя одним своим видом. Потому и решил Си Ван показать братишке, «почем в Манчжурии креветки». Отослал братца Си Ху со срочным сообщением к одному своему бывшему однокашнику. Торжественно вручил бумагу и сказал: доверяю, мол, брат, тебе ответственное поручение. На – бери – вези! В письме другану написал: это мой брат, задержи его у себя на пару дней, я хочу ему сделать подарочек. А сам решил пошутить. Из подчиненных ему солдат он отобрал три десятка, пару дней муштровал их у себя дома, не отпускал даже в казарму ночевать! Вот ворвется сейчас в это поместье-то, попугает девок немного! Ничего, будут знать, кто в доме – хозяин! Да и на любовницу братишки посмотреть охота. А то хвалят ее, а вдруг – зря! Хотя удивительно, брат-то его не больно шибкий по этим делам человек. Вот они с братаном Йоном в свое время! Си Ван печально улыбнулся. Да-а-а, оклеветали его друга, пришлось тому в срочном порядке скрыться из города. Даже не попрощались! И ведь обидно: хороший парень, безобидный, веселый. А наговорили на него черт-те что! Как же, Иль Джи Мэ, кане-еш-но! Из Йона Иль-Джи Мэ как из Си Вана – китайский император. Даже лучше получился бы… ну, как бы ни было, когда-нибудь Йон вернется. Хоть один раз братец Си Ху пригодился Си Вану: это когда они вместе доказывали в службе Тайной канцелярии императора, что Йон и Иль Джи Мэ – два разных человека. Тогда брат подтвердил, что сам видел лицо этого проходимца. Попался бы он в руки Вана! Он бы его самолично кишками наружу вывернул. Хотя братец Си Ху что-то такое говорил, как будто этот гад, эта мышь летучая, тоже погиб. Вместе с его учителем Сач Холем. Типа, сам видел. Только вот беда: одного грабителя Небеса прибрали, так, буквально, за пару дней какой-то новый объявился. Да что уж об этом думать, работа у Си Вана такая: всякую мразь ловить. Снова вспомнилось, как они с другом Йоном расследовали кражи Иль Джи Мэ. Хорошие были денечки. Йону еще Инь Чхе очень нравилась. Да нет, его друг всегда помнил свое место, но все-таки, сердцу не прикажешь. Си Ван хорошо понимал другана, даже сочувствовал ему. Да, в конце концов, лучше уж неравный, но честный брак с простолюдином, чем эта грязная слава любовницы вора, с отчаянием подумал он. Ну вот что теперь с ней делать! И братец тоже – хорош! Чтобы девушка из приличной семьи, дворянка, водила дружбу с наложницей собственного сводного, низкородного брата! Ну, доберусь я до вас! Вдруг мысленный монолог всадника прервала странная картина: он увидел движущуюся навстречу ему процессию. То есть, увидел он с начала только огни факелов. Подъехав ближе, он разглядел своих же солдат, которые несли факелы, девку, что несла зажженный розовый с красным бумажный фонарь перед господскими носилками и двух девушек, удобно расположившихся на этих самых носилках. Одна из них была его сестра Инь Чхе. А лица другой практически не было видно за раскрытым веером. Остальную часть дороги и хмурый лес позади идущих окутывала почти непроглядная тьма. Увидев его, Инь Чхе сжала в своей руке рукав незнакомки. - Сестра, позволь спросить, какого… кхм, что ты здесь делаешь в такое время? - Братец, мы возвращаемся в город. Там, у переправы, нас ждет лодка. А Вы куда направляетесь? - Лодка вас ждет?! Я спрашиваю, где ты … (он глянул на девушку, которая молча сидела рядом с сестрой). То есть, я имею в виду, где ты была дотемна. И познакомь меня, наконец, со своей спутницей! Я так понимаю, это та самая особа, что с твоим братцем Си Ху живет? Инь Чхе поняла, что предыдущий их с Бон Сан план летит к чертям. Нужно было что-то срочно выдумать, а врать она никогда не умела. Что же придумать? Вдруг мысль осенила ее. А что, стоит попробовать. Ведь другого ничего в голову не лезет, а это может и сойти. К тому же, пауза и так очень затянулась, а Йон потянулся к мечу сразу, как только увидел всадника на дороге. Нет, сражаться с ее братом он не будет! Уж лучше сказать то, что первым пришло ей в голову. - Да, конечно. Познакомьтесь, брат, это – дочь покойного учителя нашего Си Ху, господина Сач Холя. Ее зовут… ее зовут Сач Минь! Скрывая лицо веером, новоявленная «дочь Сач Холя» вылупилась на Инь Чхе ничуть не хуже, чем ее родной братец, который аж на стременах привстал от удивления. У обоих на лицах было написано: «Да ты что-о!». Только у Йона лицо было еще и недовольное. - О-о это большая честь для меня, госпожа Сач Минь! Веер шевельнулся и глаза стыдливой девушки показались над его полукругом. Она лишь раз взмахнула своими ресницами и Си Ван утратил дар речи. Ее глаза были прекрасны! Они казались такими знакомыми и неизведанно – далекими одновременно. Показалось, как будто он уже видел эти глаза тысячу раз. Но где? Когда? Он точно не был с ней знаком. Возможно, это было в прошлой жизни? Ведь этот взгляд пробудил в нем волну душевного тепла. Как будто здесь, во тьме пустой дороги он встретил что-то бесконечно дорогое его сердцу. А красавица смотрела на него не отрываясь. Си Ванну показалось, что он видит ее не в свете факелов, а в огненном круге, от краев которого рассыпаются тысячи звезд. Пылали факелы, рубины ее заколок сверкали кровавым огнем, а в центре этих вспышек света была она! И это было прекрасно. - Сестра, буду Вам признателен за более подробное объяснение. Инь Чхе что-то говорила, а Си Ван уже не слышал ни слова. Он смотрел не спутницу сестры как завороженный. И пытался понять, откуда у него такое ощущение, как будто эта девушка – близкий ему человек. Тем временем госпожа Сач Минь все так же пряталась за веером, видны были только красивый лоб, тонкие шнурочки бровей и глаза, от взгляда которых у Си Вана сжималось сердце. Вдруг в голову пришла мысль: это же она, та девушка, про которую ему говорили шпионы. Она жила в доме его брата, Си Ху! Долгое время она была там, наедине с ним… нет, его брат не мог быть настолько подлым, чтобы пользоваться беззащитностью благородной девушки из приличной семьи, дочери своего учителя! Спокойно, батюшка же говорил, что Си Ху в своем имении не ночует! Значит, днем он был на службе, ночью – у себя, дома. Да, ну иногда, конечно, он приезжал к ней… в смысле, к себе… короче, понятно, что они общались. Но, она была там, и вдруг он, этот гад безродный, мог возмечтать… захотелось уже открутить ему голову. Так, на всякий случай. Хотя нет, не может быть! Она – благородная госпожа. В конце концов, какая разница, чего мог вдруг захотеть его брат, главное – она не из таких девиц, с которыми можно позволить себе слишком вольное обращение. И очень скромная – вон как от мужчин прячется. Что же ее привело в дом Си Ху? А-а, да, она же осталась сиротой, и его брат был учеником и почти сыном Сач Холя. Видимо, девушка совсем одна в этом мире. Может, родню искала, может – не знала, что отец умер. Вот, не спросил: как давно они с Си Ху вообще знакомы? Нужно узнать о ней все. Хорошо, что Инь Чхе стала подругой госпожи Сач Минь. Потому она, видимо, и ночевала в том доме – чтобы гостье не было страшно жить одной, да еще и с таким малым количеством слуг. Боги, они же там все к тому же немые! Бедная девочка! Конечно, Инь Чхе ей была нужна. Молодец, сестренка, хоть где-то пригодилось твое «человеколюбие и милосердие»! - Ну, и сами понимаете, я должна была… Братец, Вы меня слышите? - Кажется, Вы говорили, что спешите в город? Госпоже Сач Минь что-то нужно? Возможно, Вам хоть в чем-то нужна моя помощь? Девушка снова внимательно посмотрела на Си Вана и отрицательно покачала головой. - Братец, не переживайте, все благополучно. К тому же, Вы уже помогли нам, сами того не ведая! Мы встретили здесь солдат Вашего отряда. У них были неподалеку какие-то дела. Узнав, что мы направляемся в город, их командир дал нам сопровождение. Это так замечательно! Сейчас мы отправимся в гостиницу. Там для госпожи Сач Минь уже приготовлены апартаменты. Так что она разместится с большим комфортом и будет ждать новостей от дворцовой канцелярии. Братец, Вы меня слышите? Я говорю, нам ехать пора, поздно уже. - Да, да, конечно! Простите, что задерживаю Вас, госпожа! Там, на берегу, Вас действительно лодка ждет, сразу у причала. Если Вы позволите, я хотел бы знать, удачно ли Вы добрались… (он начал нести откровенную чушь, и сам это понимал, но увидеть ее завтра снова так хотелось! А тут вполне нормальный повод, особенно если забыть, что его родная сестра тоже доберется до гостиницы и он будет знать, насколько благополучно было путешествие). - Позволите ли Вы мне… узнать о Вас завтра? - Братец, Вы узнаете о благополучности нашего путешествия еще сегодня, от меня, если поторопитесь завершить свои дела быстрее. Прошу прощения, нам нужно спешить, дорога длинная, а уже темно. Спасибо еще раз за сопровождение! Ему больше ничего не оставалось, как посторониться с дороги. И, сдерживая коня, смотреть, как процессия продолжает свой путь. Обманчиво яркий свет факелов мог разогнать темноту только совсем рядом с людьми, чуть дальше от них – и уже непроглядная тьма. Девушка-служанка шла впереди, неся фонарь и немного припадая на одну ногу. От этого бумажный фонарь раскачивался, подобно маятнику и рожденный им красновато-розовый свет становился еще более мерцающим, призрачным. Си Ван все еще смотрел вслед удалявшимся носилкам, когда госпожа Сач Минь обернулась и подарила ему еще один взгляд. Лишь один грациозный, легкий полуоборот головы, она чуть убрала веер со своего лица, и он увидел нежную, поистине знакомую улыбку! Неровный свет огня прозрачными бликами осветил лицо всего на пару секунд, но Си Ван был уверен – она ему улыбнулась! Откуда это ощущение, что после долгих поисков он нашел что-то близкое его сердцу, такое знакомое? Неужели все то, что талдычат монахи про бесконечное колесо сменяющих друг друга жизней, которые мы проживаем, действительно – правда? И он нашел ее, именно свою женщину, в этом замкнутом круге перерождений? Тут его сестра тоже обернулась, увидела, куда смотрит ее подруга и совершенно непочтительно ткнула свою спутницу в бок. Он точно это видел! Значит, девушка смотрела на него благосклонно, ему не показалось! Воодушевленный, Си Ван развернул коня и помчался к поместью, все еще оцепленному его солдатами. Нужно побыстрее все закончить и возвращаться в город. Возможно, у него появится шанс догнать девушек и сопроводить их в гостиницу. И еще раз увидеть эту загадочную красавицу! Жизнь становилась прекраснее с каждой минутой! 8 Весь мир – подмостки сцены Сейчас Йону больше всего хотелось выйти и погулять по городу. Он понимал, насколько это опасно, но ничего не мог с собой поделать: звуки улицы звали его, такие знакомые и манящие. Очень хотелось домой. И увидеть всех любимых, дорогих ему людей. Посмотреть, как вырос его братик. Хорошо Джа Долю, он их всех каждую неделю видит! Сходить к Пын Гену в его мастерскую. А еще – на рынок!!! Ох, как же хочется на рынок, на площадь перед рынком тоже хочется, но если бы походить между рядами, увидеть знакомую, веселую и пеструю суету сердца родного города! Потому, что сердцем столицы был совсем не величественный дворцовый комплекс, нет! Это всегда был рынок. Там Йон чувствовал себя, как рыба в воде. Все знали его, а он – всех: и продавцов, и покупателей. Как же ему надоело торчать в этой гостинице! Особенно днем. Вечером все было нормально, приходила Инь Чхе и жизнь становилась прекрасной. Йон с удовольствием растянулся на своем ложе во весь рост, заложил руки за голову и улыбаясь, посмотрел в потолок. Инь Чхе… она делала его таким счастливым! Любовь связала их прочными узами, которые невозможно было разорвать, разрушить. Они были одним целым, единой душой, единой плотью. Он уже не мог себе представить жизни без нее. Каждая ночь с ней стоила всех опасностей мира, даже под страхом мучений и смерти он не смог бы теперь от нее отказаться. Но днем… Йон нахмурился. Днем он чувствовал себя свободным, хищным зверем, которого заперли в тесной клетке. Вкусно кормят, поят и гладят по шерстке. А он хочет на свободу! Им хорошо-о… они ходят, где хотят и делают, что хотят. А он хочет просто немножко погулять! Но как только начинает об этом говорить, у Инь Чхе глаза становятся такими испуганными. И братец Джа Доль сказал, что еще рано. Видимо, боится, что он снова станет Иль Джи Мэ и обратит на себя слишком много внимания. Ну да-айте-мне-е-вы-ыйти, люди! Но даже Бон Сан против его вылазок в город. Как же так?! Ну нет! Йон вскочил с постели одним прыжком и подошел к большому заморскому зеркалу, которое вслед за ним «перекочевало» из особняка и поселилось на стене в этой уютной комнате. С удовольствием посмотрел на свое отражение, важно надул щеки и сделал грозный вид. Он – сильный, зрелый, самостоятельный мужчина! Правильно? – правильно! Значит, он может потихоньку выйти и-немножко-погулять! Хотя бы – пока все отвернулись! Домой пока что идти ему нельзя. Ну что ж, он еще немножко подождет. А вот в город он имеет право выйти! Только туда, на рынок, – и назад! Тем более, что сегодня во дворце и в самом городе будет народу – не протолкнуться! В честь большого осеннего праздника Чосок. Никто на людных улицах, в огромной толпе прохожих, не обратит на него особого внимания. Да и в гости никто сегодня не придет: вся семья военного советника Пен Сика будет во дворце на главной церемонии. Среди всех остальных мероприятий и почестей, его гадский-гад-дядюшка император Чосона будет даровать братику Джа Долю дворянский титул за особые заслуги перед престолом. То есть – за убийство своего родного племянника, Ли Гема. Он же – Главный вор Чосона Иль Джи Мэ. Он же – Йонни, славный парень и красавчик! Так что все будут заняты и к нему не придут. Он, конечно, во дворец идти не собирается, как-то неудобно. Как будто на собственные похороны, уберегите Боги! Но вот по городу можно прошвырнуться! Да, была еще одна проблема. Проблема? Катастрофа! Этот идиот Си Ван, с несчастным лицом гуляющий каждый вечер по двору гостиницы. Черти дернули его тогда, на дороге… а, собственно, он-то, чем виноват?! Он тихонько сидел себе на ношах, почти не высовывался. И нервничал до жути – в первый момент ему показалось, что братан Си Ван его сейчас узнает. Он так впился взглядом в Йона, что тому сразу захотелось меч вытащить. Остановила Инь Чхе. Все, что происходило дальше, стало похоже на площадное выступление. У Си Вана сделалось такое смешное выражение лица, что Йон не сразу понял смысл происходящего. Ведь друган смотрел просто на него. И – не узнавал! Мало того, глупо улыбался и ел глазами. Это было очень смешно! Йон до последнего не мог поверить, что Си Ван примет его за девушку и просто так отпустит. Йон перестал улыбаться и с сожалением вздохнул. Ага, как раз! В смысле – он-то его действительно принял за девушку, это да. Но вот насчет – отпустить… Йон скривился. Господин Си Ван всегда был парень на редкость упертый, особенно там, где не надо. Потом улыбнулся, озорно блеснул глазами. Да-а, не везет в любви его другу конкретно. Потому что его любимая ему точно откажет. Уж он-то за это ручается! Так что караулить ее каждый вечер во дворе гостиницы не нужно. В комнаты к ней Си Ван даже поскрестись пальцем не осмеливался. А ведь с девушками всегда орел был, общался и знакомился свободно. А тут – скромник, праведник. Все слуг шлет с вопросами – не нужно ли чего. Бон Сан уже надоело их выпроваживать. Она в тех апартаментах уже почти живет, отвечает им на вопросы из-за закрытых дверей. Приходит, рассказывает, помирает со смеху. Сам-то Йон поселился в другом крыле, подальше от апартаментов прекрасной госпожи Сач Минь. В роскошных комнатах, зарезервированных лично хозяйкой гостиницы, госпожой Инь Чхе, для высокопоставленных гостей, если вдруг таковые нагрянут. Ну и нагрянул… он. Йон снова стал рассматривать свое отражение в зеркале. Н-да-а…, наверное, действительно, с этими длинными патлами его можно принять за девицу. Он сделал капризное лицо и высокомерно глянул на себя, проведя рукой по волосам. Это же надо! Какое неизгладимое впечатление можно произвести на человека, просто посидев перед ним на носилках, молча, пять минут, в темноте. И сходить к цирюльнику, дядюшке Гон Джу! А-а, к нему же нельзя… вот гад, дядюшка император! Мало того, что всю жизнь человеку испортил, так даже постричься из-за него по-людски нельзя! Нет-нет-нет, срезать нужно к чертям эти волосы, ему армия влюбленных поклонников под окнами точно не нужна. Хотя… сегодня еще можно воспользоваться так неожиданно подвернувшейся личиной. Ведь к приличной, благородной девице никто из простолюдинов приставать не рискнет, наказание за это – смерть. А все вельможные господа будут во дворце перед императором на брюхе ползать. Так что – встречай, Чосон! Твой вольный ветер, Ночной король, возвращается! Йон подошел к двери и негромко позвал слугу, не открывая седзи: - Си Фань! Фань, зайди, ты мне нужен! Пожилой, невысокий китаец тут же вошел, быстро закрыв за собой дверь. Он находился у порога комнаты хозяина почти круглосуточно, отходя немного дальше только в то время, когда у молодого господина были гости. Особенно – его женщины. Так называл их про себя Си Фань. В остальное время он сидел на пороге комнаты своего господина, охраняя его лучше любого сторожевого пса. - Си Фань, помоги мне одеться, мы выйдем погулять в город. Темное, плоское лицо Си Фаня сморщилось в протестующей гримасе. Он упал перед Йоном на пол в глубоком поклоне и отрицательно замотал головой. Выходить нельзя! Так сказал старший господин! Йон быстро присел на корточки, стал тормошить китайца, пытаясь поднять его за подмышки. - Си Фань, встань немедленно! Сколько можно говорить, перестань мне в ноги кувыркаться! Ну как с тобой разговаривать! Поклона достаточно, понял? Си Фань, послушай – мы выйдем совсем ненадолго! Просто пройдемся городом, сходим на рынок – и все. Ну, Си Фань, миленький! Давай сходим куда-нибудь, я тут скоро сдурею в четырех стенах! И для моего здоровья – это будет очень! Очень! Слышишь, Си Фань, очень вредно! Си Фань, послушай меня, помоги одеться, и мы быстренько смотаем… сходим на рынок! И купим там чего-нибудь очень полезного, нужного, и невкусного. И я все это съем! И сладких пирожков, и яблок! Их я тоже съем, но попозже. Договорились? Си Фань посмотрел на своего господина. Паренек сделал такие просящие глаза! У маленького жеребенка, которого привела одна из кобылиц молодой госпожи, точно такие же. И это Сын Дракона! Си Фань уже прекрасно знал, чьим рабом является. Тогда, впервые увидев молодого господина во дворе их усадьбы, сразу почему-то понял, что это Сын Дракона. Таким величественно-прекрасным он показался немому китайцу. Даже несмотря на свой костыль. Красивый юноша в богатых одеждах и серебряном поясе выглядел, как сошедший с облаков Небожитель. Даже раны заживали на нем быстро и без последствий, как на драконе! Он оказался совсем не жестоким, милостивым и щедрым. Пожалуй, самым добрым и щедрым человеком из всех, кого видел старый раб на своем долгом веку. Если бы Боги на Небесах были такими же добрыми, как этот юноша, тогда Си Фань до сих пор мог бы говорить. И его не погнали бы на войну в двадцать лет, чтобы сделать сначала нищим солдатом, после – немым военнопленным, а потом еще и рабом на продажу. И его маленькая, юная жена всю жизнь прожила бы с ним счастливо, и ребенка он смог бы вырастить сам, а не только помнить грудным младенцем, надеясь, что тот выжил в этом жестоком мире. Но его жизнь сложилась, как сложилась. А потом он узнал, что и этот прекрасный юноша тоже не особо был обласкан Богами. Незаметный и беззвучный, старый раб был подобен тени. И мог слышать и видеть многое в господском доме. Гуляя по рынку и улицам города, он услышал еще много чего, что открыло ему правду про его господ. Особенно – про молодого господина. Он понял, что его молодой хозяин не только наследник престола этой страны, Сын Дракона, но и Ночной Демон Чосона, справедливый и благородный Иль Джи Мэ. У него отняли семью, престол, достойную жизнь и будущее правителя. Потом отобрали приемного отца и надежду на спокойную, тихую жизнь простого человека. А сейчас хотят отнять саму жизнь. После этого китаец решил, что охранять и защищать такого господина – честь и обязанность для него, Си Фаня. Хозяин все еще смотрел на него просящим взглядом и надеялся, что слуга ему поможет. Как было отказать этому мальчику! В самом деле, нельзя же держать его все время взаперти, как птицу в клетке. Это и правда вредно. Да и ненужно, ведь Иль Джи Мэ уже не ищут. Если быть осторожными, то все хорошо получится. И его господин хоть немного развлечется. Си Фань ободряюще улыбнулся и закивал головой. Йон просто к потолку взвился, подскакивая на одной ноге от радости и хлопая в ладоши. Ну ведь ребенок совсем! Си Фань сделал серьезное лицо и ткнул пальцем в сторону окна, на улицу. Потом резко провел ладонью по шее, показывая, что там – опасно для жизни. Йон тут же сделал серьезный вид и важно закивал, мол, знаю-знаю! Очень осторожно и очень, очень незаметно. В два прыжка приблизился к большому сундуку в углу комнаты, открыл его и вывернул груду разноцветных шелков на пол. - Так, Си Фань, посмотри, что тут можно на меня напялить. Ох, мне самому хотелось бы одеться подобающе моему полу и возрасту. Но, сам понимаешь, так безопаснее. Будем сегодня девушкой. Милой дамочкой. Только не одевай меня как куклу – строго сказал Йон, увидев в руках Си Фаня сразу несколько кимоно-юката, самых ярких расцветок. - Мне еще влюбленные ухажеры, в дополнение к уже имеющимся, под окнами не нужны, – вздохнув, заметил Йон. Си Фань улыбнулся во весь неполнозубый рот и закивал головой. Смотреть на старшего брата благородной госпожи, хозяйки гостиницы Инь Чхе, было действительно забавно. Хотя на родине Си Фаня, в государстве Цинь, среди благородных господ любовь подобного рода между мужчинами не была чем-то необычным. Там его хозяин, со своей красотой и выдающимися способностями, при желании мог найти толпу воздыхателей! Но у него были женщины, и ему явно было этого достаточно. - Помоги мне эту штуку на голове закрепить. Тяжелая, зараза! И неудобная очень. Как они все это носят, уму непостижимо. Еще и улыбаются, а ведь это сооружение очень за волосы тянет, - пожаловался Йон Си Фаню, держа в руках большой шиньон благородной придворной дамы. Китаец улыбнулся и стал закалывать волосы Йона, закручивая их в жгуты и вплетая в них основу шиньона. Через двадцать минут прическа парня имела «божеский вид» и снова сияла множеством драгоценных заколок. Без них все это сооружение не смогло бы держаться на голове юноши. Одев на Йона пять юката разных цветов, и плотно обвязав его талию широким поясом-оби, Си Фань попытался соорудить на спине хозяина достаточно пышный бант. Но не все было так просто. В конце концов, промучившись еще двадцать минут, мужчины пришли к заключению, что это бесполезная трата времени и сил. И из все того же сундука на свет появился сверкающий серебром ажурный пояс. Четыре юката были сняты, на их место одели дои-фурисодэ, любимого господином цвета «кобай-иро», расшитое танцующими аистами и нежными полевыми цветами. А сверху эти одежды закрепили любимым поясом Йона, повесив все-таки на него кинжалы. Мало ли что. Потом осторожный Си Фань достал со дна сундука тонкую, полупрозрачную, густо затканную серебряными и золотыми нитями вуаль, жестами показав, что ею нужно будет закрыть половину лица господина. Йон кивнул головой: «Ладно, договорились!», но настоял на том, чтобы обуть мягкие сапожки из телячьей кожи. Деревянная обувь японских красавиц повергала его в ужас. Уж лучше по крышам в сапожках бегать, чем ходить по земле на этих ходулях. Си Фань показал жестами, что Йон отправится на прогулку, но снова – на носилках. Иначе в этой толпе народа он не сможет остаться незамеченным. Лучше уж пусть его несут на ношах, как благородную госпожу. Скрепя сердце, но парню пришлось согласиться. Своего слугу Йон одел в наряд китайского горожанина землисто-серого цвета. Си Фань попросил господина доверить ему оружие – меч и кинжал. Йон немного удивился и спросил, умеет ли Си Фань этим пользоваться? Когда его слуга показал свое умение управляться с оружием, Йон улыбнулся и кивнул головой. Потом повернулся к зеркалу и недовольно поморщился. Сейчас предстояло преодолеть самую сложную часть перевоплощения. Хорошо, что Йон умеет рисовать! Иначе с нанесением макияжа он бы не справился. Ну, начнем! И вот, возле парадного входа гостиницы, преобразившийся до неузнаваемости благодаря наряду и сверкающему оружию, Си Фань помог «своей госпоже» взойти на носилки паланкина. Прекрасная госпожа, сверкая драгоценностями и шелками, удобно устроилась на них и довольно улыбнулась. Никто не знал маленького секрета Йона: он тихонько, не предупредив Си Фаня, все же надел на себя мужскую одежду, сняв за ширмой две оставшихся юката и надев поверх дои-фурисоде. Йон скрыл свое переодевание даже от слуги. Ну так, на всякий случай. Нет, давать деру от Си Фаня он не собирался. но фокус с переодеванием еще может пригодиться. Си Фань взял большой желтый фонарь и посмотрел на Йона. «Госпожа» сделала серьезное лицо и повелительно ткнула веером вперед. А потом с громким щелчком развернула его, спрятавшись за богато украшенным шелком. Веер скрыл ее от любопытных взглядов прохожих. И ноши тронулись в сторону городской площади. Ночной город гудел, как улей и переливался тысячами огней, приодевшись для пышного праздника урожая. Йон жадно вдохнул воздух и закрыл на мгновение глаза. Наконец-то хоть немного свободы! Потом поспешно закрепил вуаль, скрыв ею половину лица так, что остались видны только яркие, озорные глаза. Хоть так, но он наконец получит возможность окунуться в суету родного города. Вечер только начинался, и настроение было прекрасным! 9 Когда город зажигает огни Благородный господин Си Ван уныло брел по улицам и почти не смотрел по сторонам. В огромной толпе он чувствовал себя, как никогда, одиноким. На это было сразу несколько причин. Он только что под благовидным предлогом ушел с церемонии награждения императором особо отличившихся вельмож и подданных. То есть, сначала он был вынужден присутствовать на всех церемониях, которые проводил сегодня государь с самого утра. Но правитель был стариком, к тому же – подупал здоровьем за последние годы. Поэтому церемонии сократили до минимума, и у Си Вана появилась возможность потихоньку просочиться в двери, найдя для командира приличествующий моменту предлог. Он не просто не хотел видеть триумф своего сводного братца. Честно говоря, именно сегодня ему было и на Си Ху, и на его дворянство – глубоко плевать. Просто у Си Вана вообще не было желания находиться в этой мерно гудящей толпе придворных прихлебал и лизоблюдов. Никого не хотелось видеть, а особенно – Его Императорское Величество. Императору же было не до таких мелких сошек, как заместитель командира. Народу и без него вокруг правителя толпилось предостаточно. Хотя император в последние годы вместо царедворцев окружал себя охранниками, постоянно опасаясь за свою жизнь. Его очень подкосила встреча с племянничком, Иль Джи Мэ. Ни для кого из придворных «ближнего круга» не было секретом, что под личиной главного вора Чосона скрывался родной племянник императора, Ли Гем, сын того самого неудачливого заговорщика Ли Вон Хо, младшего брата государя. А уж для первого заместителя начальника личной охраны императора вообще не существовало секретов. Слишком много истерик своего стремительно дряхлеющего господина видел (и слышал!) он за последние годы. Так что Си Ван был в курсе этой тайны, как и многие другие. Естественно, вслух этого никто произносить не рисковал. Стареющий правитель еще имел достаточно сил для того, чтобы провести слабой рукой по горлу и ткнуть пальцем в неугодного или слишком распустившего язык царедворца. Подобный жест истолковать и привести в исполнение много ума и времени не заняло бы. Поэтому все молчали, как рыбы немые. Си Ван шел по улицам Чосона, не разбирая дороги. Мрачные мысли в его голове портили не только общую картину праздника, но и картину мира в целом. Вот же паук старый, мерзкий сыч сушеный, правитель Чосона, черти б его драли! Позавчера вечером, папенька, ни с того, ни с сего, разоткровенничался со своим сыночком. И рассказал Си Вану всю правду про Иль Джи Мэ. То есть, кем тот на самом деле является. Вот и пожалуйста! Новые новости, и снова он – все последним узнает! Про то, что Иль Джи Мэ и погибший во младенчестве жених его сестрицы и есть господин Ли Гем. Си Ван знал, что у сестры была первая, неудачная помолвка с каким-то родовитым мальчиком, который умер совсем ребенком. Он и сам тогда был мальцом, не мог всех подробностей помнить, а в семье об этом не распространялись. Теперь узнал – с кем точно и очень удивился. Да и расстроился порядочно тоже. Стало понятно, почему Иль Джи Мэ так заинтересовался его сестрицей. Он-то, Си Ван, часто задавал Небесам один вопрос: «Почему именно она? Почему из всех благородных (и не очень) девушек страны, эта мышь летучая польстился именно на его тихую, приличную и добрую сестру?». Вот Небеса ему, наконец, и ответили… Конечно, само по себе то, что Иль Джи Мэ был расхитителем чужого добра как-то не очень вязалось с его великоблагородным происхождением. Но, с другой стороны, если подумать здраво, то ведь он вел себя лучше, чем этот гад коронованный. Парней тогда освободил, не дал отправить умирать за интересы чужого государства, китайского выродка, сыночка посла Цинь на место поставил. Няны нищим раздавал… При мысли о нищих, снова вспомнилась сестрица Инь Чхе. Лицо Си Вана сморщилось, как от зубной боли. Теперь сестра была просто ходячим скандалом! Перед глазами ожила картина того, как благородные придворные дамы и их дочери из приличных семей смотрели на его сестру сегодня. Так смотрят на экзотическое животное в зверинце. Это она, это любовница Иль Джи Мэ?! Об этом не переставали шептаться до сих пор. Сестру, казалось, вовсе не задевали ни эти взгляды, ни откровенное отчуждение ее бывших подруг и их матерей. Конечно, кто же захочет водить дружбу со столь безнравственной особой! Ведь, снова-таки, про то, что Иль Джи Мэ – это ее нареченный жених, знали многие приближенные к императору люди. То есть человек двадцать. А при дворе ошивалось каждый день человек двести. И они об этом не знали. А то, что сестра – любовница вора, знали все. Эх, если бы все сложилось иначе! Этому самому Ли Гему было лет приблизительно столько же, сколько сейчас Си Вану. Ну, чуть поменьше. Они бы точно могли подружиться. Тем более – такая близкая родня, шурин, брат любимой жены! Да и сестра могла бы стать не кем-то там, а императрицей Чосона! И вместо того, чтобы губки морщить, перед ней заискивали бы все эти разодетые стервы, в ноги бы падали. Как же ведь неправильно судьба повернулась, что этот лишенный трона проходимец все равно ее нашел и так обесславил! Вот ведь козел! Так думал Си Ван, бредя вперед и вперед, сквозь толпу веселящихся простолюдинов. Ноги сами занесли его на городскую площадь. Разноцветная толпа горожан, студентов и съехавшихся на празднование Чосок из окрестных деревень крестьян с семьями, окружала его плотной массой шевелящихся тел и рук, спешащих и снующих рядом ног и жующих разную всячину ртов. Здесь и там образовывались толпы зевак, охочих посмотреть уличные представления, которые им устраивали фигляры и шуты, прибывшие в столицу на праздник, облепившие улицы города, как облепляют мухи тушку убитого кролика. Торговцы снедью продавали горожанам и гостям столицы разную еду и напитки. А под ногами этого людского бурлящего моря сновали туда-сюда шустрые детишки, играя в свои шумные игры и добавляя к общему веселью взрослых еще и свою неразбериху. Несколько студентов стояли перед домом кисэн, и не имея денег, чтобы оплатить часок продажной любви, перекрикивались скарбезными шутками с хлебнувшими уже рисового вина веселыми девчонками, что с хохотом толпились на балкончике под присмотром молчаливого и серьезного слуги, – стража их показного приличия. В другое время Си Ван зашел бы к ним, приласкал бы парочку красоток. Но сегодня у него не было настроения даже на общение с дамами. К тому же, он не заходил в подобные заведения с тех пор, как увидел ту загадочную девушку, что никак не шла из его головы. Попытки расспросить о ней брата и сестрицу много информации не дали. Этот выползок, Си Ху, сначала как будто даже испугался его вопросов. Так, как если бы мог подумать, что Си Ван недостаточно благороден, чтобы узнавать о приличной девушке из хорошей семьи! Он отводил взгляд и мямлил что-то непонятное, и все смотрел на него изумленными глазами. Видя, что много толку от братишки, черти б его драли, не получить, Си Ван обратился за помощью к сестре. Но тут тоже ждало разочарование. Его сестра, всегда такая правильная и справедливая, в этом случае показала свою бабью натуру. Попыталась наговорить ему кучу неприятных слов про девушку. Как оказалось, прекрасная Сач Минь успела побывать в невестах. Но замужество не состоялось, жених помер. И ее вернули родителю. А тот тоже помер, пока она из Японских островов добиралась к батюшке. Теперь ее замужество стоит под большим вопросом, заявила сестрица. Кто ж ее возьмет, если она в семье жениха жила перед свадьбой несколько месяцев! Так сказала его сестричка, подумать только! И язык повернулся у этой вертихвостки! Пока он от ярости не мог даже слов подобрать, она еще посмела добавить, что девица, мол, эта – не больно умна, успела даже родную речь на чужбине забыть. И не особо красива, и старше Си Вана на два года! Да еще и косметикой перебарщивает, как это принято у девушек Японии. К тому же, заявила его вдруг вспомнившая про свою родовитость сестра, девица ведь дочь простолюдина! Господин Сач Холь был близок к императору, но он же просто безродный мастер меча, ему наследное дворянство так и не дали, так что девица, по сути – неблагородных кровей. А Си Ван всегда был очень к этому щепетилен, напомнила Инь Чхе. Наглость какая! Он ей так и сказал: «Не ожидал, я, что именно ВЫ, сестра, будете беззащитную девушку порочить своими намеками. И про внешность тоже, не надо бы Вам лишнее говорить. Это вас женская зависть гложет – видеть, что другая дева гораздо красивее вас». Надо было видеть ее реакцию! Сначала его сестра замолчала, как будто воздухом поперхнулась, а потом чуть с ног не свалилась от хохота. Так он от нее ничего путного больше и не добился. И девушку после той встречи на ночной дороге он так и не видел… Сидит, бедная, взаперти. Совсем из своей комнаты не выходит. Оно и понятно – куда ей ходить, она же в столице никого не знает. Братец Си Ху не в счет, он ее никуда повести не может: чужой мужчина и все такое. А сестрица – хороша! Про свою родовитость вспомнила, надо же! Какой завистливой на чужую красоту оказалась! Вот и сидит бедная девочка как в заключении. Одна-одинешенька. Ждет каких-то бумаг из императорской канцелярии. И еще к дальним родственникам уехать собирается. Так братец и сказал: бумаги получит и уедет в тот же день. Вот как теперь с ней встретиться… Молодой, богато одетый мужчина горестно вздохнул и остановился перед лотком со сладостями. Торговец сразу стал нахваливать ему свой товар, но он ничего не купил, даже смотреть на сладкие пирожные не стал. Вместо этого развернулся и пошел по направлению к ближайшей харчевне, через базарную площадь, в ближайший переулок. Не дойдя до него, заметил еще одну толпу зевак. Они с восторгом что-то выкрикивали, плотным полукругом тел обступив угол улицы и разглядывая что-то интересное, что там происходило. Подойдя поближе, господин Си Ван (а это был он), увидел интересную картину. Продавец обуви, бывший императорский сапожник Пын Ген, торговался с госпожой, которая восседала на ношах-паланкине, предлагая ей пару кожаных туфелек. А она говорила ему что-то, смеялась и отмахивалась от него богато украшенным веером, скрывая свое лицо под густой вуалью так, что снова были видны одни глазки. Это была та самая девушка, о которой уже несколько недель думал Си Ван! Она была здесь, совсем рядом! И настроение у нее было прекрасное. Сапожник Пын Ген хвалил свой товар, а дева говорила ему что-то смешное и пыталась выбрать для себя пару обуви. Рядом с ношами стоял грозный страж, темнолицый и пожилой слуга. Из-за хохота толпы, которая окружала эту сцену, невозможно было услышать, что же говорила красавица. Си Ван сначала остолбенел, но быстро пришел в себя. И стал активно продвигаться вперед, основательно распихивая людей в разные стороны. Вдруг он замер. Он увидел, что барышня Сач Минь словно перышко, одним легким движением… Нет, не спрыгнула, а взлетела и вмиг оказалась стоящей на камнях мостовой. Как маленькая разноцветная птичка. Легче пушинки на ветру. Она снова что-то сказала сапожнику, наклонилась еще чуть-чуть вперед, указывая на его товар. И вдруг сапожник замер, просто застыл. Он увидел господина Си Вана. Слуга госпожи Сач Минь тоже его увидел, сделал шаг вперед и заслонил ее собой. Только Си Ван хотел заговорить с госпожой, как сапожник грубо схватил ее за руку, скрытую длинным рукавом кимоно, и дернул по направлению к ношам. Девушка сначала, естественно, хотела вырвать свою руку из его лапищи, но потом почему-то послушалась. И тихонько села на ноши, заскочив на них так же легко, как перед этим покинула. Носильщики заспешили вперед, покидая площадь. На дороге Си Вана выросло сразу несколько зевак, которые все никак не распихивались. А паланкин удалялся так быстро, что догнать его становилось весьма проблематичной задачей. В конце концов, окончательно выведенный из себя мужчина грозно нахмурился и выхватил свой меч из ножен почти до половины, угрожая им подвыпившим бродягам, которые преградили его путь. Местные, разгулявшиеся не в меру, зеваки наконец расступились, давая дорогу так внезапно разозлившемуся господину. Но было уже поздно, ни сапожника Пына, ни паланкина уже не было видно. И это было очень хорошо для наглого простолюдина! Хватать за руку благородную госпожу! Хотя, нужно признать, он поступил даже правильно – толпа народу, не нужно было девушке покидать свой паланкин в такой толчее людей, недостойных стоять рядом с ней. Но зачем было этому сапожнику так торопиться! Си Ван сам бы спас девушку, это было бы более соответственно ее статусу. Ну и куда она пропала?! Немедленно нужно найти ее! И Си Ван побежал в переулок, надеясь догнать паланкин. Но там уже никого не было видно, только изредка проходившие горожане смотрели, как мечется по их улочке туда-сюда благородный господин. А сапожник Пын, скорчившись, сидел за забором, в кустах, у ближайшего домишки, прислушиваясь к то удаляющимся, то приближавшимся торопливым шагам Си Вана. Рядом с ним, пригнувшись к земле, сидела «благородная госпожа», которую за руку держал слуга Си Фань. Выражение лица Си Фаня было ярким отражением смеси страха и возмущения, написанных на лице Пын Гена. И только Йон пытался подавить улыбку, делая невинные глаза всякий раз, когда на него смотрели эти двое. Ему еще и весело было! Пын Ген показал кулак «барышне», но разборки «ей» сейчас устраивать было не с руки. За забором все еще бегал, не находя себе места, неудачливый в любви господин Си Ван. Сапожник глубоко, страдальчески вздохнул и посмотрел на яркие звезды, усыпавшие небеса. И тут в небе полыхнули огни салютов. Йонни радостно задрал голову вверх и готов был рассмотреть каждый огонек салюта в отдельности, но получил по шее от Пын Гена и скорчил обиженную гримасу. На несколько секунд. Потом улыбнулся и стал смотреть на рассыпающиеся в небе огни. Теперь, заботливо глядя на своего господина, страдальчески вздохнул Си Фань. Город продолжал праздновать, веселиться. Для многих ночь только начиналась. 10 Время выполнять обещания Джа Доль пришел сегодня в гостиницу позже обычного. Слишком много дел появилось на службе. За прошедшую неделю он ни разу не покинул дворец. От повторяющихся ритуалов, одних и тех же лиц вокруг уже рябило в глазах. Ему приходилось всюду следовать за государем, который не хотел отпускать Джа Доля от себя даже на несколько часов. Невозможно было нормально отдохнуть, что там, просто нормально поесть. Старый император трясся каждую ночь под своими пуховыми одеялами, даже густые шкуры диких зверей не могли согреть его дряхлое тело. Он не мог спать, боялся всего: и темноты и бликов свечей на стенах его опочивальни. Стража теперь стояла не только у дверей его комнат. Внутри каждой комнаты тоже стояли стражники. Но он не мог доверять даже им. Единственным человеком, в присутствии которого страх хоть на немного отступал от сознания старого венценосца, был главный офицер его личной охраны Си Ху. Он каждую ночь вынужден был бодрствовать у ложа императора. Это было изнурительно. Иногда император называл его именем покойного Учителя. Джа Доля это уже даже не раздражало, но утомляло очень. Потом весь день он вынужден был сопровождать дряхлеющего императора, которому все время хотелось видеть верного и преданного человека рядом. Ощущение было такое, что Джа Доль скоро научится спать стоя, и не закрывая глаз. Сегодня был тот редкий случай, когда вдруг появилась возможность покинуть дворец. Был большой прием в честь новоназначенных из других государств послов. В такой торжественной обстановке император мог показать свое величие в том числе и обилием стражников, окружающих его трон. Так что можно было ненадолго расслабиться. Чем и воспользовался Джа Доль, решив проведать сестру. Найти ее, скорее всего, можно было в гостинице. Заодно и с Йоном увидеться. Он все еще жил там, мечтая вернуться в дом Прекрасной Дан. Но это было невозможно: тогда нужно было бы оставить Инь Чхе. Она ведь не могла отправиться с ним в Няньмон. Вот и приходилось жить в гостинице, кочуя из крыла в крыло, из номера в номер. Потому Джа Доль для начала пошел напрямую в апартаменты сестры, в ее личный кабинет. Картина, которую он увидел, открыв двери, аккуратно оклеенные тонкой рисовой бумагой, поразила Джа Доля так сильно, что он замер, не поверив своим глазам. Его сестра сидела за маленьким письменным столом почти в полной темноте, освещаемой одной маленькой свечой. На столе стоял кувшинчик с соджу, еще два или три валялись разбитые тут же рядом, на полу. Обрывки каких-то бумаг белели меж их осколков. Посмотрев на сестру, Джа Доль испугался по-настоящему. Он подбежал, схватил ее за руки: - Милая, что с Вами? Где Йон? Его схватили? Что произошло? Инь Чхе подняла голову и посмотрела на Джа Доля. Она была так же бледна, как во время своего возвращения, когда все ждала Иль Джи Мэ у окна сутками. Сестра попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось. - Добрый вечер, братец. Что Вы волнуетесь? Все хорошо. Ничего не произошло. Просто сегодня у меня трудный день. Точнее – трудная ночь. Джа Доль окончательно перестал понимать происходящее. От сестры пахло спиртным. На столике перед ней все еще стоял кувшинчик с соджу и маленькая чаша. Но ведь она совсем не пьет. Что же должно было случиться, чтобы она вдруг взялась за соджу? - Дорогая моя, что случилось? - Ничего. Просто пришло время выполнять обещания. А я не могу это вынести. Говорят, алкоголь помогает… Брат, я все хотела Вас спросить… - Какие еще обещания? О чем вы говорите? - Я хотела Вас спросить: зачем вы пьете это? Оно же не помогает. Спиртное совершенно бесполезная вещь. Я хотела ни о чем не думать. Говорили, соджу помогает забыться. Ничего подобного! Все – вранье! Не меняя выражения лица, Инь Чхе вдруг запустила чашей в стену. Хрупкий фарфор разлетелся на мелкие черепки с громким звоном, неожиданным для такого маленького предмета. Джа Доль вздрогнул от неожиданности и снова посмотрел на сестру. -Да объясните же мне, что происходит?! - Ничего. Ничего ужасного. Просто она пришла сегодня и потребовала свое право. На моего мужа! А я не знаю, что теперь мне делать. Инь Чхе опустила голову. Потом снова посмотрела на ошарашенного брата. - Понимаете, я очень плохой человек. Я – жадная. Я не могу понять, как другие жены императоров могли пережить …это. Я не могу. Я думала, что смогу, но я ошибалась. Сейчас она… с ним. И он уже знает, что это не я. И как я смогу дожить до утра? Время так тянется…, соджу не помогает… я не могу. Мне больно, брат. Но я ничего не могу сделать. Даже плакать не могу – слез нет, а боль есть. Вы понимаете? Нет, Вы не сможете меня понять, Вы – мужчина… Она несла что-то несвязное, явно невозможное. Он ничего не мог понять, а Инь Чхе просто замолчала и закрыла лицо руками. Ее слова стали для Джа Доля не просто неожиданностью. Это было как гром среди ясного неба. Какая другая женщина? С кем, с Йоном?! Они что, с прошлой недели все тут с ума посходили? Что вообще происходит? - Инь Чхе, скажи, что происходит?! Где Йон? Какая женщина, что ты несешь, Инь Чхе? Он стал легонько трясти ее, но сестра ничего больше не говорила. Вдруг послышался тихий шорох и в открывшиеся двери проскользнул Йон. Увидел все то же, что увидел раньше Джа Доль: разбитую посуду, растерзанные бумажные листы на полу, столик. И этих двоих. Инь Чхе наконец отняла ладони от лица и увидела вошедшего Йона. Вырвавшись из рук Джа Доля, Инь Чхе бросилась к Йону, почти упала ему на грудь и стала шептать: - Мой господин, Вы пришли. Вы пришли ко мне, это такое счастье. Мой господин… Джа Доль вскочил и непонимающе уставился на эту картину. Йон утешал сестру, которая вцепилась в его одежду мертвой хваткой и все повторяла: «Вы вернулись ко мне, мой господин… Вы пришли…». Потом закрыла глаза и стала медленно сползать вниз, не разжимая рук даже находясь без сознания. У Джа Доля не выдержали нервы: - Да что тут происходит?! Йон, в конце концов, что она говорит?! Какая еще «другая женщина»?! Вы тут все рехнулись, что ли? Йон подхватил девушку, растеряно и непонимающе посмотрел на Джа Доля: - Это я тебя хотел спросить. Что, действительно, происходит? Инь Чхе, очнись, Инь Чхе… Она сказала, что сегодня у вас дома какие-то семейные дела. Я подумал, что вдруг она все же вернулась… зашел к ней, сюда, а здесь у вас такое творится… я ничего не понимаю. Что за «другая женщина»? О чем ты? Инь Чхе, посмотри на меня, Инь Чхе… Джа Доль смотрел на брата и думал, что тот, скорее всего, не врет. Точно, не врет. Его непонимание было искренним. Оставалось ждать вразумительных объяснений от сестры. Но, пребывая в таком состоянии, она вряд ли могла их дать. Тот же день. Утро. Она пришла, как обычно приходит любая беда – тихо и без стука. Просто подошла и сказала, что сегодня хочет получить ВСЕ свои права, которые на него имеет. И что было ей ответить? «Пусть он сначала женится на тебе»? Бон Сан тоже не собиралась откладывать жизнь «на потом». И ясно дала это понять. Инь Чхе пришлось принять это и постараться достойно пережить то, что больше она не будет единственной женщиной в жизни господина. Это причиняло сильную душевную боль, но внешне девушка постаралась не показывать своих страданий. Инь Чхе помогла Бон Сан приготовиться к предстоящей ночи. Не шевельнув даже бровью, с ровной улыбкой на лице, девушка приготовила своей сопернице теплую ванну и добавила в воду мяты и розмарина. Бон Сан тоже пыталась не выказывать свои чувства, но удивления скрыть не могла. Хотя помощь приняла, все еще настороженно поглядывая на Инь Чхе. Только раз у барышни «сдали нервы» и изменилось выражение лица. Это когда Бон Сан сняла одежду. Тогда Инь Чхе увидела на левом бедре девушки татуировку: «Собственность Йона». На чуть смугловатой, нежной коже, черные знаки просто кричали о себе. Это было так неожиданно, непривычно. К ровным, простым линиям все время притягивало взгляд. Девушка при этом криво усмехнулась и с вызовом произнесла: - Вы же знаете, барышня, как любит наш господин подписывать все, что принадлежит ему. Когда-нибудь я Вам расскажу, как появилась эта надпись. - Вы… давно ее сделали? - Нет-нет, что Вы себе надумали, это не он! Этой надписи всего три года. - Я знаю, что это не он. Расскажите мне, кто Вам сделал надпись? Это очень больно? - Я сама умею. Да, пожалуй, больно. - Тогда вернемся к этому разговору позже. Возможно, у меня к Вам будет просьба. Когда Инь Чхе принесла для Бон Сан одно из своих любимых платьев, та попыталась возразить. Но это был подарок, да и препираться из-за него было бы как-то странно. Вечер вообще был странным для Бон Сан: соперница помогает ей с материнской заботливостью. Расчесывает волосы, втирает в них масло с запахом лаванды и одевает ее в красивое платье. Весь вечер девушки почти не разговаривали, обмениваясь короткими фразами. Казалось, первая фраза Бон Сан: «Барышня, отдайте мне то, что мое по праву и по договору», сократила их разговоры до минимального уровня. Когда Инь Чхе поставила перед Бон Сан маленький поднос с кувшинчиком белого рисового вина и чашами, для девушки все и вовсе стало походить на сон. Почти дойдя до коридора, который отделял комнату Йона от остальных комнат в этом крыле гостиницы, Инь Чхе тихо произнесла: - Когда ты войдешь, не зажигай огня. Просто поставь поднос на пол и… ступай к нему. Ничего не бойся. И ничего не говори. У вас будет достаточно времени на разговоры… потом. - Барышня, Вы хотите сказать… вы хотите, чтобы я… Только сейчас до Бон Сан дошло, почему в бочке с теплой водой были мята и розмарин, почему ее волосы пахнут лавандой. И зачем на ней платье Инь Чхе. Она изумленно глянула на соперницу, хотела что-то сказать, возмутиться. Но та просто положила свои ладони поверх рук ее рук, сжимающих поднос. - Ты можешь делать все так, как считаешь нужным. И это не мне решать, я знаю. Но тебе нужно то, что ты требуешь, или разговоры и объяснения? Если ты хотела что-то с ним обсудить, тогда пошла бы к нему. Но ты – не пошла. Значит, понимаешь, что подобный разговор будет для него и для тебя – не из легких. Мы обе это понимаем. Я не хочу усложнять ему жизнь. Или тебе больше хочется, чтобы мы стали рвать друг у друга из рук его сердце, в слепом стремлении захватить кусок побольше? Тебе ведь тоже не нужны его душевные терзания? Готов или не готов он к… вашим отношениям – ты не спросила. Ты хочешь быть с ним этой ночью, или чего-то другого? На разговоры у вас будет время. Впрочем, я еще никогда не была… в такой ситуации. Возможно, я ошибаюсь. Решай сама, но это – самый легкий и короткий путь к тому, чего ты желаешь. Девушка разжала свои руки, отвернулась от Бон Сан и стала удаляться, стараясь держать свою спину очень ровно. Оставив Бон Сан растеряно стоять посреди коридора, с дурацким подносом в руках и изумленным выражением лица. Старый китаец, который всегда сидел у порога комнат своего господина, поднял голову, обратив все свое внимание на девушку, одиноко стоящую перед комнатой его хозяина. Вот он посмотрел ей в глаза, понимающе кивнул и тихонько исчез за углом коридора, стараясь уйти достаточно далеко, но в то же время остаться рядом, на всякий случай. И тут в голове Бон Сан сразу все прояснилось. Если сейчас она войдет, и сделает все так, как сказала ей Инь Чхе, кем она станет для Йона? Призраком другой девушки. Не больше. Все, что потом произойдет между ней и любимым мужчиной, не будет иметь к самой Бон Сан никакого отношения. И когда он обнаружит что… что это она, что он делит ложе именно с ней, какие чувства будут у них обоих? Она совсем иначе хотела войти в его жизнь. Нет, только не так. Нельзя начинать свою супружескую жизнь с любимым с такого обмана. Бон Сан поставила поднос на пол, сорвала с волос ленту и растрепала сложную прическу из нескольких, уложенных друг на друга косичек. Потом собрала волосы в пучок и просто завязала их лентой на затылке. Так-то лучше. Нет уж, дорогая барышня Инь Чхе, все у меня будет, но вовсе не так. Я не стану Вашим призраком. Я завоюю его сердце сама, не прибегая к столь низким, фальшивым уловкам. Моя любовь – настоящая и чистая. Однажды он уже готов был стать моим, и это будет снова. И тогда между нами не будет лжи. На ложе, где он будет любить меня, не будет призраков другой женщины. И я не стану Вашим призраком, подделкой, которую не ценят. Со мной он всегда настоящий. И мы понимаем друг друга. Наша любовь будет крепкой, взаимной и благословенной. Все у меня будет, все – получится. Только… не сегодня. Зато, сегодня он хоть выспится нормально, ехидно сморщив носик, подумала Бон Сан. И громко постучалась в деревянную раму легких дверей. - Эй, господин! Позвольте войти! Йонни, просыпайся, я вхожу! Сегодня у них будет чем заняться. Вино есть, и у ее Йонни есть игральные кости, да мешочек золотых монет. Ох, и разорит же она его - дочиста! Ну, держитесь, мой господин, я сейчас устрою Вам веселенький вечер! - О, Бон Сан! Как я рад, что ты пришла! Ты всегда знаешь, когда нужно вовремя появиться! Я уж думал, что с тоски помру сегодня. Ну, чего новенького где творится? - Да каких Вам новостей, и откуда им взяться. Все как всегда…